Ласковые объятия кошмаров

С момента его заключения в психиатрическую лечебницу прошло уже две недели. За это время Эдварда один раз приглашал на беседу психотерапевт, но разговор у них не склеился. Врач был уверен, что пациент обманывает его и всеми силами пытался добиться от него признания в симуляции амнезии. Потратив час на бесплотные попытки, он, похоже, решил, что это бессмысленно и больше на сеансы не приглашал. Без какого-либо занятия дни в Аркхеме сливались в один бесконечный цикл сна и бодрствования. Не имея возможности чем-либо занять ум, Эдвард искренне радовался любой возможности отвлечься. Ему казалось, что он выучил наизусть все царапины на стенах, трещины на потолке. Он изучил свою камеру вдоль и поперек, обнаружил что под слоем краски на стенах нацарапаны какие-то буквы и цифры, но побоялся изучать их подробнее. Разобрал лишь то, что на некоторых кирпичах были оставлены отдельные буквы алфавита, а на других нацарапаны знаки вопроса. Кто-то развлекался от нечего делать или в этом был некий тайный смысл? Пересчитал кирпичи в кладке, швы на плитках пола в коридоре, сами плитки, отбитые и целые уголки на них, сложил результаты между собой, умножил на количество полос на тонком матрасе, поделил на сумму ячеек на решетке. Пытаясь хоть как-то отвлечься от мыслей, искал способ занять себя хоть ненадолго и понимал, что, если все продолжится так же, он начнет сходить с ума. И работа, даже унизительная и грязная, воспринималась им как спасение. Администрация больницы состояла из людей умных и хитрых. Эдвард мог поклясться, что использование труда пациентов незаконно или в лучшем случае полузаконно, но он не собирался протестовать. Возможность проводить время вне камеры, иногда даже ненадолго выходить на улицу, была для него слишком ценна. А то что за нее приходилось платить физическим трудом, не казалось ему ужасным. — Сколько не пытайся отмыть свою репутацию драя полы в сортирах и душевых, нихера у тебя не выйдет, — гудел охранник, приставленный наблюдать за работой Эдварда. — Но в любом случае, начальство требует, чтобы вокруг было чисто. Даю десять минут, чтобы когда я вернусь с пола можно было есть. Дверь захлопнулась с гулким, металлическим лязгом. Ключ несколько раз повернулся в замке, и Эдвард остался один в просторном, пустом помещении, наполненном запахом хлорки и дешёвого мыла. Воздух здесь был влажный, теплый, уродская оранжевая форма мгновенно напиталась водой, потяжелела, стала липнуть к рукам и спине. Он расстегнул рубашку, кинул ее комком на пустую деревянную лавку. Взялся за швабру, тихо радуясь, что охранник оказался достаточно ленивым и не захотел торчать в духоте у него над душой. Возможность побыть наедине с самим собой оказалась невероятно редким удовольствием в Аркхэме. Что бы администрация не говорила о принятии и искуплении, сколько бы врачи не называли это место клиникой, Эдвард чувствовал иное — это тюрьма, в которой он оказался за преступления, которых не совершал. То, что было до пожара, происходило с кем-то другим. Он не был знаком с этим парнем, не желал его знать и тем более платить за его ошибки. Единственное чего он хотел, это выбраться. А для того чтобы это сделать, необходимо было стать идеальным заключённым и лояльным пациентом. Не влезать в проблемы, не нарваться, быть тише воды, ниже травы пока не придет время амнистии. Он возил щеткой по полу, постепенно продвигаясь вглубь помещения, дальше от входа, ближе к душевым. Находится здесь в одиночестве было одновременно приятно и немного жутковато. Блекло-голубая, потрескавшаяся плитка на стенах, разукрашенная въевшимися за годы мыльными разводами, тёмно-серый, похожий на бетонный по цвету и текстуре пол, гудящие лампы в ржавых квадратных сетках, высоко под потолком. Душевые, отделенные перегородками только с трех сторон. С четвертой ни шторки, ни двери, открытое пространство для всех желающих поглазеть или продемонстрировать. Из нескольких кранов безостановочно капало, из двух вовсе текли тонкие струйки холодной воды. Пол вокруг сливов напоминал кадры из фильмов ужасов, ржавчина настолько глубоко въелась в пол и стены, что отмыть ее было бы нереально, сколько не елозь шваброй или щеткой. Но даже эта жуткая атмосфера была для Эдварда куда более желанной, чем темные коридоры и мрачный общий зал лечебницы. Здесь он по крайней мере один и ему ничего не угрожает. Щелчок, с которым ключ повернулся в замке, разнесся по пустому помещению неприятно громко и отчётливо. Лязгнула открывающаяся дверь. Наверняка охраннику надоело торчать в коридоре, и он собирался поторопить его. Эдвард оперся на швабру. Надо бы выйти, сказать, что десять минут ещё не прошло и предложить охраннику постоять ещё немного в коридоре, чтобы не топтать грязными ботинками по свежевымытому. Конечно надо, но нельзя. Его дело маленькое — махать шваброй пока полы не будут блестеть, если не от чистоты, то хотя бы от разлитой, размазанной мыльной воды. А когда ему начинать и прекращать, решают мрачные ребята в синей форме. Он не стал высовываться, предпочтя дождаться пока его окликнут. До его слуха донеслись шаги, но не одного человека, а нескольких. Что-то звякнуло, раз, другой. Раздалось негромкое мычание, не особенно музыкальное, очень отдаленно напоминающее исковерканную версию «У Мэри был барашек». Голос показался Эдварду смутно знакомым. Где то он его слышал, но не мог вспомнить где именно. Что-то заскрипело, пронзительно, визгливо, кто-то выругался. — Слушай сюда, блядский клоун, — донёсся до Эдварда чей-то напряжённый голос. — Будь моя воля, я бы просто швырнул тебя в клетку и окатил из шланга, не снимая ебучей смирительной рубашки, но грёбаные филантропы в городском совете считают, что это, мать его, бесчеловечно. Так что сейчас я тебя отстегну и оставлю, чтобы ты, ублюдок, мог произвести все необходимые гигиенические процедуры. Соблюдая, ёб твою мать, твое право на личное пространство. Голос дрожал от возмущения и едва сдерживаемой ярости. Что-то ещё раз звякнуло, мычание прекратилось. Эдвард собирался было высунуться, посмотреть, что там происходит. Похоже в душевую привели кого-то особенного. Из тех ребят, которым не пристало мыться у всех на виду. Или слишком опасных для этого, слишком безумных. Необходимо было как можно скорее показаться, заявить о себе. Если его застукают, то могут решить, что он что-то замышлял или планировал. Запрут в карцере, могут даже побить. Да и с психом, которого приволокли в душевую под конвоем, оставаться один на один было жутко. Он сделал шаг в сторону дверей, хотел было окликнуть охранников, но тут до него дошло. Его же вообще не должно здесь быть. Если его сейчас увидят, то обязательно начнут расспрашивать. Придется рассказать, что надсмотрщик бросил его здесь одного, в нарушение всех предписаний. Если это вскроется, охраннику влетит. Хорошо если он отделается выговором, а могут ведь и оштрафовать и даже занести нарушение в личное дело. Если охранник узнает, что это он его сдал, то проблем не избежать. О тихом, мирном, незаметном течении срока можно забыть. Пока он колебался, звяканье и скрип успели прекратиться. Уже знакомый грубый голос рявкнул, так что эхо заиграло под потолком. — Мордой к стене! Пошевелишься прежде чем дверь закроется, стреляем на поражение! Будто в подтверждение его слов слаженно и гулко лязгнули два или три затвора. Эдвард понял, что опоздал. Высунуться сейчас, означало бы угодить под пули. И хрен его знает, что у этих ребят в обоймах. Может транквилизаторы, а может и боевые патроны. Он осторожно, по стеночке, отполз вглубь пустующей душевой, затаился. Оставалось надеяться, что ему повезет и псих, с которым он оказался один на один, его не заметит. — Пятнадцать минут, уебище, — прогрохотал голос. — Время пошло. Дверь громогласно лязгнула, ключ повернулся в замке и наступила тишина. Эдвард что было сил прислушивался, но ничего не услышал. Ни шороха снимаемой одежды, ни шагов, ничего. Может у него воображение разыгралось? Безумно захотелось высунуться из укрытия, оглядеться, понять действительно ли в помещении кроме него кто-то есть. Он отогнал эти мысли. Слишком рискованно. И в этот момент он услышал шаги. Тихие, практически беззвучные, будто кто-то неторопливо шлёпал босыми ногами по мокрому полу. Следом послышалось уже знакомое, немелодичное мычание. Эдвард напрягся. Он был уверен, что где-то слышал этот голос, казалось ещё секунда, другая и ему удастся вспомнить кому он принадлежит. Раздался негромкий звук, нечто среднее между «О» и «Хм». Скрипнул вентиль, вода с шумом хлынула на пол, уничтожив все остальные звуки. Эдвард вздохнул с облегчением. Кажется, пронесло. Кто бы там не шлялся, ему явно не хотелось тратить немногое свободное время попусту. Надо только сидеть тихонько и не высовываться. К шуму одного душа добавился второй. Эдвард снова напрягся. Он попытался прислушаться, но шум воды перекрывал все прочие звуки. Ни шагов, ни голоса расслышать было решительно невозможно. Оставалось только одно. Он осторожно выглянул из своего укрытия. Проход между рядами душевых был пуст. Лишь в двух дальних шумела вода. Струи воды с шипением разбивались о бетонный пол. Но внутри кабинок никого не было. Шум воды усилился. В соседнем ряду сразу в нескольких душевых зашипели, загудели краны. Воздух наполнился паром. Эдвард беспокойно озирался по сторонам, пытаясь разглядеть хоть что-то. — Нашел! Белое лицо с ядовито-зелеными бровями, длинным, острым носом и абсолютно безумным взглядом возникло в нескольких дюймах от его лица. Белая рука зажала ему рот. Прикосновение было обжигающе ледяное. Эдвард и пискнуть не успел как его впечатали в стену с такой силой, что в голове загудело. — Ну-ка, кто это тут у нас? Голос резкий, переполненный нездоровым, безумным весельем, резанул по ушам. Эдвард пытался проморгаться. Затылок, которым он приложился о плитку, пульсировал от боли. — Эдди —денди, — хихикнул Джокер. — От кого прячемся? Неужели от меня? Так близко наблюдать белое, жуткое лицо безумного психопата было страшно. Он улыбался и от этой улыбки, похожей на звериный оскал, сердце сбивалось с привычного ритма. Тело окаменело и отказывалось двигаться, частично из страха, частично так проявлялась гаптофобия. Может оно было и к лучшему. Эдвард не был уверен, что сумеет достаточно ловко справиться со своими конечностями. И черт его знает, как отреагирует сумасшедший клоун на неосторожное или резкое движение. — Чего молчишь? Язык проглотил? Джокер расхохотался от собственной шутки, заметил, что собеседник не смеётся, нахмурился. Потом покосился на собственную ладонь, все ещё зажимающую рот Эдварда и виновато улыбнулся. — Пардон. Ледяная рука убралась с его лица. Джокер упёрся ладонями в плитку по сторонам от головы Эдварда, навис над ним. — Так от кого прячешься, Эдди? Неужели я такой страшный? Эдвард кивнул. Прежде чем успел подумать, взвесить все за и против. Это вышло само по себе. Неосознанно, почти рефлекторно. Джокер расхохотался. Его громкий, каркающий смех разнесся по душевой, заглушив на мгновение даже шум льющейся воды. — Обычно ты не такой молчаливый, — заметил Джокер. — Неужели правда, что о тебе болтают? Якобы ты ударился головой и нихрена не помнишь? — Вроде того, — Эдвард впервые решился раскрыть рот. — У меня амнезия. Безумный клоун несколько секунд сверлил его взглядом. Потом усмехнулся. — А ты, значит, абсолютно ничего не помнишь? Эдвард в очередной раз осторожно кивнул. Откровенничать с безумцем было опасно, он сознавал это, но куда опаснее было бы сейчас взбесить его. Он почти на голову выше и, судя по всему, куда крепче. Прибьет, охранники и прибежать не успеют. — Я помню только некоторые моменты из детства, — ответил он. — И колледж, местами. — А меня помнишь? — Мне рассказали. — Кто и что? — Охранник. Сказал, что мне следует знать от кого стоит держаться подальше. — Вот как? — осклабился Джокер. — А ты значит любишь нарушать правила? Не знал. И что ты думаешь? — О чем? — Обо всем. Как тебе отельчик? Обслуживание в номерах, ресторан, спа-процедуры? Соседи не шумные? — Ему бы не помешал ремонт. Тон Джокера лёгкий, насмешливый, дурашливый, показался Эдварду весёлым. Он слегка осмелел, решился ответить в тон, чем вызвал радостное восклицание и широкую улыбку у безумного собеседника. Тем более, что тот вроде бы не проявлял агрессии, даже слегка дистанцировался. — Ха, а ты забавный, — протянул Джокер и добавил внезапно, скроив уморительно серьезную мину. — Знаешь, тут очень сложно выжить в одиночку. Тебе нужно завести полезные знакомства. Узнать континент поближе. — Легко сказать. Я себя то не знаю. Джокер понимающе закивал. Эдвард даже подумал, что возможно об этом человеке ходят такие же беспочвенные слухи, как и о нем самом? Нет, то что Джокер двинутый, это бесспорно. У него явные проблемы с головой, это видно с первого взгляда. Но может быть он все же не такой уж опасный псих? Просто больной человек с дурацким чувством юмора. — У меня есть одна идея, — протянул Джокер. — Тебе ведь нравится зелёный цвет, а я сама квинтэссенция зелёного! Скрипнул вентиль и поток ледяной воды обрушился на Эдварда, выбив воздух из лёгких. Джокер расхохотался. Эхо его голоса разнеслось по душевой, зазвенело под потолком. Безумец приблизил свое мертвенно-бледное лицо к лицу Эдварда. — Говорят, — прошептал он. — Хорошие девочки не раздвигают ноги раньше третьего свидания. Будем считать, что романтическая прогулка под дождем у нас уже была. Прежде чем Эдвард сумел осознать, что происходит, его обожгло ледяным прикосновением. Жёсткие губы накрыли его рот, язык холодный и длинный, толкнулся о зубы, пытаясь проникнуть глубже. Он попытался вырваться, оттолкнуть сумасшедшего, но ледяные пальцы сжались капканами на его запястьях. Эдвард забарахтался, пытаясь вырваться, протестующе замычал. Рот его наполнился чужой слюной, едкой, кисло-сладкой, похожей по вкусу на отвратительно дешёвый, лимонный леденец. От страха, отвращения и холода его колотила крупная дрожь. Холодная вода заливала лицо, мешала дышать, он понял, что того гляди захлебнется. Вдруг какая-то бешеная, дикая сила оторвала безумного клоуна от него и швырнула прочь. Ноги Эдварда мгновенно подкосились, он упал, оглушенный и испуганный. Сквозь шум воды до него доносились крики, мат и грохот. Вода заливала лицо, но он все же попытался поднять голову, разглядеть хоть что-то. Трое охранников с неистовой яростью пинали валяющегося в паре шагов от него Джокера. Тот хохотал словно одержимый, казалось совсем не чувствуя боли. — Парни! — орал безумец. — Вы чего так завелись?! Девочка была не против! Богом клянусь! Один из охранников с перекошенным от ненависти лицом ударил Джокера ногой в челюсть. Тот только сильнее и громче захохотал. Кровь текла по белой как снег коже, расплывалось яркими красными каплями на мокром полу. В голове Эдварда что-то щелкнуло. Вид этой жуткой картины привел в движение калейдоскоп воспоминаний. Грязный пол склада, обезумевшие от злости и похоти ублюдки с горящими глазами, избивающие израненного, неспособного защищаться человека. Потоки брани, взрывы утробного смеха, хруст костей, отвратительная вонь горелой плоти, дыма, спермы и крови. Он смотрел на эту картину сверху вниз, но каждый удар, каждый пинок вызывал в его теле взрыв боли. Осознание пришло далеко не сразу. Но когда отголосок мысли докатился до него, Эдвард закричал, срывая голос, невидяще глядя прямо перед собой. Охранники обернулись на крик, двинулись в его сторону. — Нет! Не подходите! Не трогайте меня! Он рванулся прочь, на четвереньках, словно дикое животное. Трясущиеся руки и ноги скользили. Забился в угол душевой, наполовину обезумевший от страха, не успевший ещё вынырнуть из жуткого видения, не понимающий где находится. Только одна вещь была ему известна наверняка — мужчины, приближающиеся к нему, опасны и хотят причинить ему вред. Откуда-то издалека, из иной вселенной до него доносился безумный смех Джокера. Озверевшие от злобы, мокрые охранники что-то орали. Эдвард закрыл лицо руками, словно ребенок, пытавшийся спрятаться от мира. Чьи-то грубые руки вцепились ему в плечи, попытались выволочь его из укрытия. Он завопил, вцепился зубами кому-то в ладонь. Раздался оглушительный, яростный рев, что-то тяжёлое обрушилось ему на затылок, кто-то несколько раз пнул его по ребрам. От боли он на мгновение забыл, как дышать. Охранники воспользовались этим, подхватили Эдварда под руки и куда-то поволокли. Мимо проносились клетки, двери, мелькали чьи-то ноги. Понять куда его тащат с этого ракурса было чертовски сложно, да он и не пытался. Приступ страха, как взгляд Горгоны, превратил его в каменную статую. Тело не слушалось, разум отказывался сотрудничать. Наконец, его затащили в камеру, швырнули на пол. Один из охранников ещё раз, будто для лучшего усвоения урока, отвесил ему пинок. Дверь лязгнула, закрываясь. Голова гудела, во рту ощущался привкус лимона и железа, ребра саднили. Эдварда трясло от холода, мокрая одежда и стылый пол удивительно быстро вытягивали из тела все тепло. Даже сесть было практически невыполнимой задачей. К горлу сразу же подкатил комок, перед глазами заплясали черные точки. На то чтобы заставить себя подняться и избавиться от мокрой одежды потребовалось почти четверть часа. Каждое движение отзывалось в гудящей голове болезненным спазмом, провоцирующим тошноту. Возможно в этот раз он получил-таки сотрясение мозга. С трудом добравшись до койки Эдвард забрался под тонкое одеяло, свернулся в комочек. Он никак не мог согреться, его мутило, голова шла кругом, казалось вестибулярный аппарат восстал против него, заставляя тело испытывать несуществующие, но ощущающиеся реальными перегрузки. Даже с закрытыми глазами он продолжал видеть расплывающиеся точки, мелькающие разноцветные пятна. Добавляющееся к этому ощущение бесконечного падения делало все только хуже. Его все же вырвало. Он даже не пытался подняться с койки, сумел лишь повернуться на бок, прежде чем извергнуть содержимое желудка на пол. Едкий, кислый запах заполнил комнату. От вида и вони мерзкой лужи желудок беспокойно бурлил, новые рвотные позывы скручивали тело. Эдварду показалось, что он умирает. Ужасно, бесславно, бессмысленно извиваясь в грязи, словно разрубленный на куски червяк. Слезы выступили на глазах, но у него не нашлось сил даже на то, чтобы смахнуть их. Его подхватило теплым, невесомым течением. Он закрыл глаза. Ласковые волны перекатывались через замерзшее, измученное тело, утешая, успокаивая боль, согревая. До его обоняния донёсся невесомый свежий аромат, от которого в голове самую малость просветлело. Он походил на морской бриз, чуть солоноватый с острыми хвойными и лавандовыми нотами. Казалось, он парил в небесах, чувствуя себя счастливо и спокойно в крепких объятиях невидимого, но достойного доверия существа. Его защитник не имел физического тела, он состоял из ощущений, теплых касаний на грани реальности, едва различимого шёпота, наполненного оттенками эмоций, словами утешения и признания. Отчего-то этот шепот заставлял рождаться в груди болезненную тяжесть и странную пульсацию. Словно сердце его страдало по кому-то незнакомому, далёкому и то и дело замирало в ожидании встречи, которой не суждено было произойти. В первый миг после пробуждения сердце Эдварда болезненно сжалось. Приоткрыв глаза, он заметил высокую, худощавую фигуру, нерешительно замершую по другую сторону решетки. Секунду или две растревоженный разум его вопил от восторга и радости при виде ее. Казалось ещё миг, и он узнает того кто заставлял его душу мучительно тянуться к себе. Но фигура пошевелилась, иллюзия рассыпалась. Возле камеры стоял капитан Уоррен. Разочарование, навалившейся на Эдварда, показалось невыносимым. Он судорожно вздохнул. Разрушенная иллюзия рассыпалась пеплом, ее подхватил и унес прочь поток реальности. И как не пытайся, вернуть растаявший образ не было ни единого шанса. Эдвард заставил себя сесть. Пока он дрейфовал в странном полусне кто-то заходил в палату, убрал грязь, оставил возле койки комплект сухого белья и оранжевую форму. Это давало хоть какую-то надежду на то, что его припадок не был расценен как яростное неподчинение и ему не грозила расправа за то, что он вцепился в руку кому-то из охранников. Голова почти не болела, но он чувствовал ужасную слабость, а предметы расплывались, будто он смотрел на них через мутное стекло. Капитан терпеливо ожидал пока Эдвард одевался и приводил себя в порядок. Только когда все дела были сделаны, он подошёл к решетке. — И что, мать твою это было, Нигма? — хмуря брови, спросил он. — Глупая случайность, сэр, — ответил Эдвард. — Я мыл полы, не услышал, как охрана доставила специального пациента. Мы немного поговорили. Он почувствовал себя грязным, едва произнеся эти слова. Захотелось вымыть рот с мылом. Эдвард попытался подавить нервный порыв, удивившись тому как внезапно тот возник. Кажется, комиссар Гордон говорил что-то о том, что в прошлом он был патологически честен и никогда не лгал. — Джокер напал на тебя, — обвиняющие произнес капитан. — Нахера ты его выгораживаешь? — Думаю он просто неудачно пошутил, — Эдвард пожал плечами. В сущности, это не было ложью. Он поторопился убедить себя в этом. Они с безумным клоуном действительно разговаривали, а то что случилось позже, правда было куда больше похоже на дурацкую шутку, чем на реальную попытку причинить ему вред. Уоррен смотрел на него недоверчиво. Эдвард прищурился, чтобы разглядеть его лицо, прочёл на нем сомнение и неуверенность. Ему стало не по себе, он сам не понимал для чего защищает маньяка-клоуна, но в глубине души ощущал нездоровое противоречие, неприятный холодок между лопаток. Что-то подсказывало ему, что такое поведение верно, а безостановочно сотрудничая с представителями власти, он ничего не добьется. Оставалось разве что списать это на спутанность сознания, последствия удара головой. — Что же произошло после? — Прибежали охранники, — Эдвард хотел чтобы его голос звучал спокойно, но не сумел сдержать дрожь. — Они… они… — Вынуждены были применить силу, поскольку Джокер оказал сопротивление, — подсказал капитан. В это мгновение Эдвард с удивительной четкостью осознал, что ложь является привычной вещью в картине мира этого человека. То с какой лёгкостью тот подменил понятия, облек в удобоваримые термины жестокость, свидетелем которой не являлся, вызывало отторжение. Он ощутил новый приступ тошноты, не физический, скорее моральный. Будто тело попыталось отторгнуть яд, которым был отравлен разум. Понадобилось усилие воли, чтобы подавить его. — Они били его ногами, — выдавил Эдвард, чувствуя, как внутри начинает неприятно бурлить что-то гадкое. — А у тебя случился припадок? — Не знаю, что именно произошло. Наверное, у меня помрачился рассудок. — В смысле? Эдвард засомневался стоит ли говорить о воспоминании, которое посетило его в тот момент? Признавать вслух что он стал жертвой насилия, говорить об ужасе, поглотившем его с головой при мысли, что к нему снова собираются прикоснуться агрессивно настроенные мужчины? Без этого признания было бы тяжело объяснить то что он набросился на охранника. Но почему-то открыть рот и произнести вслух слова было чрезвычайно тяжело. — Я что-то видел, — наконец, сумел проговорить Эдвард. — Как будто это была картинка в картинке. — Галлюцинации? — ещё сильнее нахмурился Уоррен. — Ты что был под кайфом? — Нет, это больше было похоже на воспоминание. То как меня мучили какие-то люди. Я не помню лиц, только то что они делали со мной. Он отвернулся, чтобы не видеть лица капитана. Секунды хватило чтобы различить возникшее на нем выражение отвращения и самому ощутить неприязнь. Эдвард понимал, что ощущает что-то неправильное. Злые, негативные чувства пугали и беспокоили его. Разве он не должен радоваться, гордиться тем, что сумел вспомнить пусть такое неприятное, но важное обстоятельство своего прошлого? Ему полагается испытывать желание поделиться пережитым, ощутить поддержку и понимание, а не замыкаться в себе. Если он не сумеет перебороть себя, то никакого лечения не выйдет. А без лечения ему не выбраться из Аркхема. — Мне тяжело говорить об этом, — произнес Эдвард, опустив голову. — Пожалуйста, можно мне отдохнуть? — Значит, ты утверждаешь, что нападения не было? — уточнил Уоррен. — Да, сэр. Это просто случайность. — Так и быть, сделаю вид, что верю в этот бред, — вздохнул капитан. — Но впредь постарайся вспоминать свое прошлое так, чтобы при этом не страдали мои люди. И снова тяжело вздохнув, капитан Уоррен пошел прочь. Эдвард не стал оборачиваться, боясь, что не сумеет сдержать эмоции. Слова капитана казались ему безумными. Неужели он вправду верит, что для исцеления необходимо заново переживать весь ужас прошлого? Его память стоит того? Память жестокого чудовища, причинявшего вред людям, убийцы, вора, манипулятора. Эдвард не хотел помнить этого человека, не хотел возвращаться к нему. Когда шаги затихли вдали, он лег на койку, глядя прямо перед собой. Мир вокруг расплывался и ему было сложно понять причину. То ли виной тому были последствия травмы, то ли непрошенные слезы, застилавшие глаза. *** Мартинес не терял времени даром. Джонатана мало интересовало какие связи вынужден он был задействовать начальник охраны хозяйственного блока Аркхема. Главное, он достал интересующую его информацию. Карта Эдварда с обновленной информацией содержала неприятные подробности. Изучая заключения врачей, Джонатан то и дело вздрагивал, будто мучимый бьющим тело ознобом. Среди сухих строк где английские слова перемежались латинскими, он мог видеть истинную картину и она вызывала ужас. — Бедный, — шептал он, листая страницы копии. — Несчастный, растерянный мальчик. Как же тебе должно быть плохо и страшно одному. Сердце Джонатана готово было разорваться от боли, пальцы, перебирающие листы, дрожали. Перед глазами стояло бледное, измученное лицо Эдварда, его трепещущие ресницы, затуманенные болью синие глаза, покрасневшие, искусанные губы. Желание обнять его, прижать к груди, сдавить до боли, до хруста костей, до крика, становилось невыносимым. Последняя запись гласила «переведен в клинику Аркхем для дальнейшего наблюдения и лечения». Ни записи о врачебном осмотре, ни рекомендаций для фармацевта о необходимых дозировках препаратов. Мартинес, передавая документы, обмолвился, что Эдварда поместили в блок С и в первую секунду Джонатана это обрадовало. Условия этого блока были не столь строги, пациентов привлекали к жизни больницы, позволяли относительно свободно передвигаются по территории отделения. Но их и не торопились лечить и исследовать. Блок С среди пациентов периодически называли «мужским бараком», он куда больше походил на тюрьму, чем на больницу. Несчастный, потерянный, испуганный Эдвард, оказавшись в подобных условиях, мог наделать глупостей. Его состояние могло ухудшиться многократно. Если его не станут лечить, не оградят от бед, он может сломаться. Джонатан не сомневался в силе личности своего любовника, но обстоятельства порой ломали и куда более сильных и крепких людей. Эдвард был тонким, изящным. Интеллектуалом, а не бойцом. Пережив кошмар, он получил психологическую травму и один только бог знал, как это может отразиться на его состоянии. Если врачи Аркхема не собирались лечить его, нахождение в клинике для душевнобольных преступников было для Эдварда не просто бесполезно, но и смертельно опасно. Его необходимо было защитить от беды, поддержать, подарить ему надежду. Джонатан пытался убедить себя, что все что он делает и собирается делать, направлено только на помощь возлюбленному. Но в глубине души он надеялся, что Эдвард подаст ему знак, словом или делом, что он помнит хоть что-то, чувствует их связь. Он никак не мог избавиться от этого стремления, оно довлело над ним, подчиняло себе волю и мысли. Он прекрасно представлял положение и состояние человека, оказавшегося в клинике для душевнобольных. Лишенного связи с миром, не имеющего близких, способных позаботиться о его нуждах. В Аркхеме Эдвард наверняка чувствует себя голым, одиноким, бесправным и оттого бесконечно несчастным. Если вытащить его из этой ловушки было проблематично, то слегка исправить насущные проблемы не представляло труда. Мысль о том, что стоит передать ему необходимые для жизни, а не выживания предметы, появилась у Джонатана сразу же, как только он решил вмешаться в это дело. Простейшие вещи: одежда, книги, мелочи, способные отвлечь от реальности, облегчить нахождение в стенах лечебницы, такие доступные на свободе, там ценились на вес золота. Он на собственном опыте проходил это и представлял радость и облегчение, которое мог принести Эдварду такой мелочью. Выбирая вещи, он испытывал непривычное волнение, схожее с состоянием любящего отца семейства, готовящего подарки детишкам на Рождество. Перебирая книги, гадая что может понравиться, заинтересовать Эдварда в большей или меньшей степени, он не мог перестать улыбаться. С одеждой, тем крайне ограниченным набором, который можно было передать и который наименее вероятно отнимут у заключенного охранники, творилось то же. Вспоминая размеры и любимые оттенки, ища наиболее натуральные материалы, комфортные модели, он чувствовал томительное предвкушение. Его любимые средства для ухода за собой, любимые вкусы, ароматы вызывали мучительную, щемящую боль в груди, на секунды переносили в прошлое, рисовали картины спокойных, наполненных радостью мгновений. Это казалось пыткой, невыносимо приятной, приносящей сладкую боль и Джонатан с радостью законченного мазохиста окунался в нее с головой. Ему безумно хотелось передать записку, несколько коротких строчек, в которых он мог бы высказать все, что чувствует, как скучает, страдает без любимого человека, как желает прикоснуться к нему, прижать его к себе и никогда больше не отпускать. Но недоверие и беспокойство за Эдварда останавливали его. Он был уверен, что Мартинес обязательно сунет нос в коробку, перероет содержимое. Подобное сообщение могло дать ему рычаг давления, а этого допустить было ни в коем случае нельзя. Даже передавая вещи через него Крейн рисковал. Его заинтересованность Эдвардом была слишком заметна, подозрительна. Но в столь короткий срок найти другого посыльного не представлялось возможным. Оставалось только надеяться, что страх перед Пугалом будет достаточно мощным щитом, способным удерживать охранника на благоразумном расстоянии от чужих тайн.