Ласковые объятия кошмаров

На следующее утро, когда бледный от недосыпа Эдвард сидел в столовой, изучая комковатую, серую массу, поданную на завтрак, над ним снова нависла тень. Он поднял взгляд от тарелки и нервно хмыкнул. Возле стола стоял недавний рыжий здоровяк. В руках у него был поднос. — Я сяду тут, — пробасил рыжий. Эдвард снова хмыкнул, но в этот раз чуть громче. Похоже у этого парня действительно отсутствует понимание вопросительной интонации. Он просто не способен проявлять эмоции голосом. — А что, разве все остальные места заняты? — спросил Эдвард, снова обращая внимание на тарелку. — Нет, но я сяду здесь. Громила уселся, взял ложку и принялся с явным удовольствием наворачивать бурую массу. Эдвард смотрел как каша с бешеной скоростью исчезает в его пасти и не мог отвести взгляда. Давно ему не приходилось видеть ничего более занимательного. Рыжий быстро покончил со своей порцией, вздохнул и покосился на поднос Эдварда. — Ты будешь это есть? Эдвард даже вскинул брови от удивления. Надо же, при желании он способен таки задавать вопросы. Ради такой редкости можно было пожертвовать и завтраком, и одиночеством. Он толкнул поднос в сторону громилы. — Можешь взять, — улыбнулся он. — Я все равно не голоден. Лицо рыжего не изменилось, но он торопливо притянул к себе поднос, облизнулся. Эдвард только головой покачал. — Я Боб, — пробасил здоровяк. — Меня ещё называют Металлическая голова. Он хлопнул себя по лбу и басовито расхохотался. Эдвард кивнул и не удержался от вопроса. — А почему тебя так называют? — Потому что у меня в башке металлическая пластина, — ответил Боб, быстро работая ложкой. — Тебя вот Риддлером зовут, потому что любишь загадки. Прозвища не просто так даются. — Верно, — согласился Эдвард. — А ты здесь за что? — За стену, — ответил Боб. — Как это? — Поспорил с одним парнем, что смогу пробить головой стену. — И что? — Пробил, — пожал плечами Боб. — И все равно не понимаю. — Его головой. Он, кажется, этого не пережил. А меня хотели посадить в тюрьму, но потом решили, что я невменяемый. Вот и все. Эдварду оставалось только кивнуть. Действительно, что ещё тут скажешь? Действительно все. — Ты не бойся, — пробасил Боб, выскребая тарелку. — Я не злой. Просто не всегда понимаю этот, как его… контекст. — Ясно. А почему ты решил сесть здесь? — Мистер Джей сказал, что тебя надо охранять. Чтобы никто не покушался на его имущество. Но я его не вижу. — О чем ты? — Имущество мистера Джея. Ты, должно быть, носишь его с собой. Эдвард не удержался от смешка. Боб нахмурился. — Думаю, — произнес Эдвард, делая примирительный жест. — Джокер имел в виду всего меня. Он, вроде как, пытается за мной ухаживать. Тяжелый лоб Боба рассекли глубокие вертикальные морщины. Он помолчал несколько минут, а потом кивнул. — Вот, видишь, — произнес он, поднимая палец к потолку. — Контекст. На этот раз одним смешком дело не обошлось. Эдвард расхохотался так, что из глаз брызнули слезы. Боб беззлобно хмыкнул. — Значит, ты из этих, — пробасил он, когда Эдвард перестал смеяться. — Из кого? — не понял Эдвард. — Из тех, кто иногда делает парням приятно. Заключение было неожиданным. И то как оно было произнесено, спокойно, без эмоций удивляло только сильнее. — Я не из этих, — с трудом выдавил Эдвард. — По крайней мере, я за собой такого не помню. — Жаль. Произнеся это Боб потупился. Эдвард не ожидавший такого поворота пялился на него, приоткрыв рот. На его глазах, лицо громилы быстро наливалось румянцем и вскоре могло соперничать в цвете с самым спелым томатом. — Почему это — жаль? — не удержался от вопроса Эдвард. — Ну… — Боб замялся. — Если ты не любишь парней, то мистер Джей, наверное, расстроится. — И только? — Да… нет… я подумал… — забормотал гигант. — Если бы ты был из тех, кто не против, может быть ты бы не отказался меня поцеловать. Лицо Боба было бордовым, он старательно пялился в сторону. Эдвард растерялся. Он никак не мог понять, шутят над ним, издеваются или здесь что-то другое. Поскольку он молчал, собеседник явно чувствовал себя некомфортно и продолжал бормотать, пытаясь оправдаться. — Здесь девушек нет, только в блоке В, но мужчинам туда вход воспрещён. Да у меня никогда не получалось с ними, с девушками. Я даже не целовался никогда. А мистер Джей сказал, что нужно просто найти кого-нибудь кто не против делать парням приятно и сунуть тому за щеку. Я понял, что он говорит про то чтобы целоваться. В кино видел, когда люди целуются по-настоящему, засовывают язык в рот друг другу. Эдвард вздохнул. Такого длинного монолога он и не ожидал. Сбивчивые слова здоровяка натолкнули его на мысль, неприятную и довольно грустную. А невыразительное лицо, с будто замороженными мышцами только подтвердило опасения. — Боб, а откуда у тебя пластина в голове? — Я служил в армии, — громила гордо вскинул голову. — Мы были востоке, отстаивали права местных жителей на независимость. Но они, похоже не были нам рады. Кинули гранату, когда мы проезжали мимо. Врачи сказали, что в моем мозгу застряло несколько осколков. Череп собирали по кусочкам. — До того ты ведь понимал игру слов и контекст? Боб нахмурился. — Не знаю. Я плохо помню, что было давно. Эдвард почувствовал себя крайне неловко. Глядя на пустое лицо Боба, он испытывал невыносимую жалость. В горле будто застрял комок той мерзкой, бурой каши. Жизнь — несправедливое дерьмо в котором тонут люди. Кто-то посильнее, похитрее, выбирается на поверхность, забираясь на плечи других, топя их, наступая на головы, лишь бы подольше продлить агонию, хватать ртом воздух. Те, кто слабы, морально или физически, идут на дно практически сразу. Боб, несмотря на всю свою мощь и силу, давно уже ушел с головой. И как не было Эдварду жаль его, он с болезненной четкостью сознавал, что у него есть лишь два варианта. Либо встать на плечи Боба, окончательно утопив его и выбираться самому, либо попытаться вытащить его и захлебнуться самому в героической, но абсолютно бессмысленной попытке спасти того, кто уже умер. — Значит ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя? — произнес он, изображая задумчивость. — Это было бы здорово, — кивнул Боб и снова покраснел. — Хорошо, — кивнул Эдвард. — Я поцелую тебя, если ты расскажешь мне все что знаешь о человеке по прозвищу Пугало. Он не почувствовал угрызений совести и не ощутил отвращения. Когда Боб с откровенной прямотой ребенка рассказал ему все, что ему было известно, Эдвард взял его за руку и отвёл в тихий уголок, подальше от любопытных глаз. Драя полы на протяжении нескольких недель, он неплохо изучил блок и мог при желании ориентироваться в нем с закрытыми глазами. Никто их не останавливал, разве что вчерашний охранник проводил странную парочку мрачным взглядом. Эдварду пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до губ Боба. Это было странно и самую капельку смешно. Он словно целовал стеснительного подростка, застрявшего в теле огромного мужчины. Поцелуй вышел неловким, абсолютно не возбуждающим, слегка утомительным. Под конец Боб осмелел настолько, что попытался прижать его к себе, но Эдвард проворно высвободился. — Это все, — сказал он, отступая. — Мы в расчете. Уходя, он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Воспользоваться другим человеком для достижения своих целей, было для него чем-то новым, и он не знал кому принадлежит идея, ему старому или ему новому. Он ощущал жесткость, незнакомый стержень внутри и никак не мог решить насколько по душе ему это ощущение. Первым делом по возвращении в камеру, Эдвард собрал все вещи, которые получил в посылке и отнес их в мусорный бак. Он подозревал, что долго они там не задержатся, но не собирался ничего с этим делать. Среди пациентов найдется приличное количество небрезгливых людей, которых не смутит необходимость порыться в помоях, ради получения ценной или просто неплохой вещи. Эдвард выбросил все, не пожалел даже конфеты. Едва выслушав рассказ Боба, он понял почему прошлой ночью ему было так плохо. Его отравили. И источник яда, наверняка, находился среди взятых из посылки вещей. Несмотря на кажущуюся простоту Боба с одной из произнесенных им фраз нельзя было не согласиться. Прозвище даётся не просто так. Пугало оправдывал свое на все сто процентов. Безумный психопат и гениальный химик, он создал токсин, вызывающий у людей неконтролируемые приступы паники и галлюцинации. Любой попавший под действие яда буквально за считанные секунды превращался в трясущийся, пускающий слюни кусок желе. Если предположить, что он стал жертвой токсина, то это объясняло практически все. Его кошмары, плохое самочувствие, перепады настроения. Судя по обрывкам воспоминаний о том страшном дне, Пугало присутствовал там. Он видел эту жуткую, угрожающую фигуру в каждом видении, но как не старался, не мог вспомнить за что безумный отправитель взъелся на него. Самым простым объяснением было бы соперничество. Они могли не поделить территорию, сферу влияния. Один перешёл другому дорогу и все закончилось вот так. А может быть это личное? Он пообещал себе выяснить это во что бы то ни стало. Для этого ему необходимы были источники информации. К сожалению, никто из пациентов блока С не мог ему помочь. Едва ли они были хорошо знакомы со столь весомыми фигурами. Сам он был знаком только с одной достаточно известной личностью. И хотя прекрасно понимал, что этот единственный, знакомый человек, который наверняка знает все обо всех обитателях ночного Готэма, настолько ненадежен и опасен, насколько безумен, при отсутствии иных возможностей, предпочел бы тень надежды полному отчаянию. Довериться Джокеру, означало тоже самое, что прыгнуть из самолёта с зонтиком вместо парашюта, перспектива была максимально не возбуждающая. Он решил отложить эту мысль на потом. *** Переулок был укутан тенями. Джонатан любил старую часть Готема именно за такие укромные уголки, узкие, кривые улочки, маленькие площади. Архитектура здесь тяготела к готике, здания тянулись вверх, подобно остриям копий, узкие окна пропускали мало света, черепичные крыши щерились осколками и зияющими провалами дыр. Здесь витал деструктивный дух порчи, подтачивающий души словно ржавчина металл. За каждым углом царствовала смерть и Пугалу было комфортно здесь как дома. Зато Мартинес явно испытывал дискомфорт, находясь в столь мрачном пространстве, пропитанном горем и смертным страхом. Он то и дело оглядывался, старался встать так, чтобы прижаться спиной к стене. — Рассказывайте, мистер Мартинес, — поторопил Джонатан своего шпиона. — Что нового творится в Аркхеме? — Я передал вашу посылку, — пробормотал охранник. Не было ничего странного в том, что человек подобный ему пытался избегать взгляда Джонатана, но голос его дрожал не из-за страха, а от плохо скрываемого напряжения. Похоже было, что он ещё сомневался, стоит ли рассказывать какую-то новость. — Передали и все? — поинтересовался Джонатан спокойно. Он хотел подробностей. Жаждал их всей душой, но не мог довериться этому человеку ни на секунду. Оставалось только надеяться на его дар рассказчика, но Джонатан не верил в чудеса. Ему хотелось услышать, как Эдвард отреагировал на известие о посылке, которой он не мог ожидать. Каким был его лицо? Озадаченным, недоверчивым, радостным? Как он отреагировал, увидев содержимое? Чем заинтересовался в первую очередь? Наверняка сладостями, он ведь без них с ума сходил в тюрьме. Обрадовался ли головоломкам, вещам? Пытался ли выяснить от кого пришел внезапный подарок? Настаивал ли? Делал предположения? Он бы отдал все что угодно, чтобы узнать подробности, но врождённая паранойя и беспокойство за Эдварда, не давали ему накинуться на Мартинеса с вопросами. И как Джонатану не хотелось взять офицера за грудки и начать трясти, требуя развернутого отчёта, он вынужден был молчать. Мартинес глубоко вздохнул, будто перед прыжком в ледяную воду. — Он сказал, что не желает, чтобы неизвестно кто передавал ему посылки, — выпалил он на одном дыхании. — Что ему не нужны подачки. Он стал совсем невыносимым, заносчивый, тощий ублюдок! Джонатан сжал зубы, чтобы не рявкнуть на своего не слишком добровольного помощника. Поведение Эдварда, если все действительно было так как говорил Мартинес, заставило его внутренне улыбнуться. А вот грубость офицера рассердила. Этот человек не понимал причин, толкавших внешне хрупкого и беззащитного молодого мужчину на подобные поступки и объяснявших возмутительное пренебрежение помощью. Комплексы никуда не делись, как не пропало желание доказать всему миру самостоятельность и силу характера. Он сумел остаться внешне бесстрастным, хотя и ощутил внутренний прилив эйфории. Некоторые черты характера все же сохранились в Эдварде, несмотря на пережитый им ужас. Возможно, иные тоже остались с ним. Нужно было только осторожно выяснить это. — Он не задавал вопросов? — Да он из меня чуть душу не вытряс! — возмутился Мартинес. — И что вы ему ответили? — Соврал, что ничего не знаю. Пришлось малость прикрикнуть на него, но вроде бы он успокоился. Джонатану с трудом верилось в такую удачу. Конечно, он помнил, что давление со стороны авторитета, реально или мнимого, действовало на Эдварда самым гнетущим образом. Но чтобы такой человек как Мартинес сумел подавить его? В это верилось с трудом. И все же надежда расцвела в его душе, а вместе с ней возникла фантазия, сладостная мечта. Эдвард, не отравленный цинизмом и агрессией ко всему миру, нежный, ласковый, податливый. Смотрящий без злобы, без презрения, может быть со страхом, но больше с любопытством естествоиспытателя. Каким удивительно нежным, покладистым он мог бы стать в его руках. Покорным, ласковым как котенок, страстным, безупречно желанным. От этих мыслей кружилась голова, в паху становилось горячо и тесно. Научить его всему, очаровать, вскружить ему голову, защищать его от всего мира, сделать его центром своей вселенной. Время будто остановилось, все потеряло смысл, кроме этой фантастической, сладостной идеи. От нее не хотелось отказываться, ее не хотелось отпускать. Он жестом отослал Мартинеса, желая остаться наедине с этим чудесным призраком. Раствориться в нежной любви к нему. Мечтать, уноситься к небу, без боязни обрушиться вниз.