Ласковые объятия кошмаров

Сигнал к отбою прозвучал около получаса назад. Эдвард никак не мог привыкнуть к этому режиму с ранними подъемами и ранними же отбоями. Он лежал на койке, смотрел в потолок, даже не пытаясь уснуть. Все равно не получится. Один из ночных дежурных подошёл к камере, его шаги гулко отдавались в тишине коридора. Луч карманного фонарика ударил Эдварда в лицо, он попытался прикрыть глаза ладонью, поднял голову. — Нигма, — палец охранника ткнул в сторону Эдварда. — Поднимайся и следуй за мной. Спорить было бессмысленно и опасно. За недолгое время нахождения в стенах клиники он еще не успел привыкнуть к мысли, что люди в форме имеют практически неограниченную власть над пациентами и всякий раз приходилось напоминать себе об этом. Не спорь, не сопротивляйся, не задавай вопросов и не пытайся взывать к совести тюремщиков. Повторяя эти слова про себя, словно мантру, Эдвард кивнул, спустил ноги с койки. Он не видел смысла снимать форму, в ней было попросту теплее чем без нее, поэтому ему нужно было только обуться. Сунуть ноги в тапочки с мягкими задниками было делом пары секунд. Охранник открыл дверь камеры. Эдвард вышел и побрел за охранником по коридору. Идя по пустым коридорам, он пытался понять, куда его ведут, но недостаточно хорошо ориентировался в переплетении коридоров. Лишь когда они подошли к тяжёлым двойным дверям на которых краской была намалевана буква Е, Эдвард понял куда попал и ему стало не по себе. Блок Е, являлся местом заключения особо опасных, агрессивных и жестоких преступников. Представляя собой длинный коридор с разбросанными справа и слева в шахматном порядке камерами, одна стена которых представляла собой толстое, пуленепробиваемое стекло, он походил на павильон с аквариумами для экзотических пресмыкающихся. С одной только разницей, вместо ядовитых змей в камерах были заключены люди. По слухам, ходившим среди заключённых, в блоке Е никогда не гасили свет. Даже глубокой ночью в камерах было светло как днем. Возможно причиной тому были усиленные меры безопасности, но Эдварду чудился в этом некий неявный садизм. Несмотря на страх, испытываемый им при виде обитателей блока, он так же ощущал сочувствие к ним, лишенным не только связи с окружающим миром, свободы и права на личное пространство, но даже возможности спокойно спать по ночам. Охранник провел его по коридору до самого конца. Коридор сузился, вильнул, создавая странную иллюзию обособленности. Он заканчивался решеткой, отрезавшей часть помещения от остального блока. Последняя камера, отделенная от остальных, немногим большая по размеру, находилась как раз за решеткой в тупике. Охранник отпер замок, жестом приказал Эдварду идти вперёд, после чего зашёл сам и захлопнул узкую дверцу. Коридор в тупике не был освещен даже лампами дополнительной подсветки, отчего закуток выглядел вдвойне более мрачным, чем остальные помещения блока. Ровно по центру пятна света, льющегося из ярко освещенной палаты, стоял лёгкий раскладной стул с обшарпанным пластиковым сидением и треснувшей спинкой. Охранник подтолкнул Эдварда, жестом указав на сиротливо стоявший предмет мебели. Первым порывом было возмутиться. Неужели его выдернули из постели, приволокли сюда только ради того, чтобы он убрал долбанный стул? Но через мгновение Эдвард сообразил, что от него требуется не это. Его привели в блок Е не для уборки, а для встречи с одним из обитателей. Он увидел длинную белокожую фигуру с ядовито-зелеными волосами. Оранжевая роба придавала коже Джокера ещё более нездоровый, желтушный оттенок. Безумный клоун лежал на койке, заложив руки за голову и дремал. Его лицо казалось ещё более жутким из-за багровых и темно фиолетовых кровоподтёков, следов неконтролируемой ярости охраны. Страх сковал Эдварда. Он замер не в силах пошевелиться и только пинок охранника заставил его сделать несколько нетвердых шагов по направлению к пятну света. В то мгновение, когда он вошёл в освещённую область, Джокер открыл глаза и резко сел, заставив пружины койки пронзительно скрипнуть. — Ооо, — протянул он, скаля зубы. — Вы только посмотрите, кто это пришел навестить меня. Эдди, сладкий мишка Тедди. Как мило, что ты решил заглянуть в мою скромную обитель. Охранник гадливо поморщился при этих словах, стукнул концом дубинки по толстому стеклу. — У тебя полчаса, Джокер, — произнес он глухо. — А можно будет продлить по обоюдному согласию? — рассмеялся клоун. — Полчаса, — повторил охранник и неторопливо повернувшись спиной к камере побрел прочь. Эдвард проводил его взглядом полным ужаса и отчаяния. Ему очень хотелось броситься следом за ним, вцепиться в рукав синей формы, заплакать, умолять не оставлять его наедине с безумцем. Но пока он мысленно метался, мучимый страхом, охранник уже скрылся из виду. Лязгнула запираемая решётка. — Спасибо офицер Браун! Крик Джокера заставил Эдварда подскочить на месте. Безумец успел не только подняться с койки, но и подойти к стеклу и теперь стоял, прижавшись лицом к поверхности, отчего синяки на его лице расплывались ещё сильнее. — Удивительно приятный человек, — прокомментировал Джокер, отстраняясь от стекла и поворачиваясь к Эдварду. — Не стесняйся, подходи ближе. Чувствуй себя как дома. Хочешь чаю или чего-нибудь покрепче? И он расхохотался. Эдвард шарахнулся было в тень, но быстро понял, что бояться ему нечего. Джокера отделяло от него толстенное стекло. Единственное что ему могло грозить, так это полчаса безостановочного стендапа. Он почувствовал слабое облегчение от этой мысли. Может быть, психованный клоун просто заскучал или это дурацкая шутка охранников? Месть за прокушенную руку товарища? — Странно видеть тебя таким неуверенным и молчаливым, — протянул Джокер задумчиво. — Раньше тебя было не заткнуть. Это порядком раздражало. А сейчас ты даже кажешься миленьким, такой беззащитный, испуганный малыш. Подойди, присядь. Нам нужно серьезно поговорить. Эдвард подошёл к стулу, послушно присел на краешек. Он все ещё не понимал зачем его потащили сюда посреди ночи, но успокаивал себя тем, что, находясь по разные стороны стекла с маньяком, он находится в безопасности. — Мы с тобой находимся в очень сложном положении, — все так же задумчиво говорил Джокер. — Ты виноват передо мной, Эдди —денди. Посмотри, как меня разукрасили. Это твоя вина. Разбитое лицо клоуна действительно выглядело ужасно. Эдвард не знал, что сказать. Попытаться оправдаться? Напомнить сумасшедшему, что это он стал виновником нападения? Что охранники били его потому что он сопротивлялся? Воззвать к здравому смыслу? Разум подсказывал, что это пустая трата времени. — Да, малыш, ты виноват в том, что я испытываю страшную боль, — с каким-то садистским удовлетворением продолжал Джокер. — И мне кажется, будет правильно, если ты попросишь прощения за свое поведение. Ведь именно из-за тебя мое прекрасное лицо похоже на отбивную. Что скажешь, может быть я не прав? — Я не хотел чтобы так получилось, — пробормотал Эдвард. Он понимал, что ни в чем не виноват, но глядя на разбитое лицо, на синяки, покрывавшие тело Джокера, испытывал жалость и смущение. Если бы он вышел к охране сразу, как только понял, что они привели кого-то другого, всей этой ситуации можно было бы избежать. Никто бы не пострадал. — Это ещё не всё, — Джокер поднял руку, призывая его к молчанию. — До меня дошли слухи, что ты недостаточно старательно хранишь мне верность. Подвижное лицо клоуна приняло утрированно печальное выражение. Он выглядел чертовски комично, но холодные глаза его сверкали хищным, злым блеском, отчего зрелище становилось угрожающим, а вовсе не весёлым. — Ты изменяешь мне, — дрожащим голосом опереточного актера произнес Джокер. — После всего того, что между нами было. С тупым быком, который должен был тебя охранять. — Что? — С умственно неполноценным! — продолжал кривляться Джокер, заламывая руки. — Это не правда! Эдвард вскочил со стула. Клоун обернулся к нему. Комично-печальная мина исчезла с его лица, превратившегося в мрачную маску ненависти и плохо скрываемой ярости. — Ты сосешься с мужиками по темным углам и думаешь, что я об этом не узнаю?! — заорал он страшным голосом. — Запомни, я знаю все обо всем, что творится в этой ебаной больничке! Он был ужасен в этом припадке. Глаза вылезали из орбит, налились кровью, на шее вздулись жилы изо рта брызгала слюна. Джокер навалился на стекло, ударяя кулаками по поверхности, заставляя ее гудеть и вибрировать. Эдварду стало жутко. Он подумал, что никакое стекло долго не выдержит такой бешеной ярости. — Это было всего один раз, — пискнул он едва слышно. Рев стих в тот же миг. Джокер остыл и улыбнулся ему с видом добродушного отца, читающего наставление маленькому, глупому сынишке. — Значит, ты признаешь свою вину? — произнес Джокер вкрадчивым тоном. — Прекрасно. Признание облегчит твою участь, как любит говаривать мой добрый друг Харви Дент. И раз ты признал вину, то мне кажется, будет правильно принести мне извинения по всей надлежащей форме. — Мне очень жаль, — начал было Эдвард. — Давай только обойдёмся без вранья и сожалений, — прервал его клоун, досадливо махнув рукой. — Слова не сделают меня счастливым и не облегчат моих страданий. Тебе придется придумать что нибудь другое. Его улыбка и до того отдаленно напоминавшая звериный оскал стала совсем жуткой. Разбитое, опухшее лицо исказилось, вытянулось, глаза засверкали безумным огнем. Эдвард понял, что даже пуленепробиваемое стекло не спасет его от всепоглощающего безумия, таящегося в глубине души этого страшного человека. Сердце его забилось быстрее, конечности похолодели. — Чего ты от меня хочешь? — спросил он жалобно. — Развлеки меня, — ухмыльнулся Джокер. — Здесь в Аркхеме невыносимо скучно. Ни тебе кино, ни телевизора, даже порнушку не посмотришь, чтобы расслабиться. Так что, сегодня ты будешь моей порнушкой на вечер. У тебя осталось меньше тридцати минут. Если за это время ты заставишь меня испачкать стекло с моей стороны чем-нибудь белым, то будем считать, что мы в расчете. А если будешь ломаться, то когда вернётся Браун, я попрошу его испачкать стекло с твоей стороны, чем-нибудь красным. Новый взрыв безумного смеха обрушился на Эдварда со всех сторон. Ему стало тяжело дышать, сердце билось так сильно, что казалось вот-вот вырвется из груди. Полными ужаса глазами он смотрел на Джокера и не верил собственным ушам. Это ведь шутка? Пожалуйста, пусть он скажет, что это шутка. Смех вдруг прервался. Джокер устремил на него безумный, яростный взгляд. — Долго мне ещё ждать? — рявкнул он. — Раздевайся! — Пожалуйста, — пробормотал Эдвард. — Не надо. Клоун ударил ладонями по стеклу и то отозвалось тихим, басовитым гулом. — Либо ты сейчас же прекратишь ныть и будешь делать что тебе говорят, — прошипел он. — Либо пожалеешь, что родился на свет. Взбеси меня ещё чуть-чуть и, клянусь, я превращу твою жизнь в самый настоящий ад. Это была не угроза, а констатация факта. Уверенность, которую излучал безумец за стеклом, была настолько велика и всеобъемлюща, что Эдвард сразу же поверил каждому его слову. Дрожащими руками он принялся расстёгивать оранжевую форму. Пальцы не слушались, благо одежда была лишена пуговиц, а для того чтобы расстегнуть кнопки нужно было лишь чуть сильнее дёрнуть полы в разные стороны. Трясясь всем телом, он стянул рубашку, принялся за штаны. Джокер наблюдал за ним, склонив голову набок и усмехался. Оранжевая куча тряпок упала на пол, Эдвард зажмурился, закусил губу. Стянул с себя белую майку, обнажая покрытый плохо зажившими следами от ожогов торс. Он остался в одних трусах и замер, собираясь силами. Обнажиться перед незнакомым человеком, перед безумным психом, было невероятно сложно. Прошлый раз, когда его заставили раздеться, был ужасен. Он чувствовал взгляд клоуна, скользящий по его телу, ощущал горячую, жаркую волну возбуждения, исходившую от него и испытывал отвращение и страх. — Не тяни время, — поторопил его безумец. — Или ты думаешь, что эти уродливые трусища тебя красят? Эдвард всхлипнул, зажмурился так сильно, что почувствовал боль. Перед закрытыми глазами заплясали белые круги. Рывком сдернул последний элемент одежды, отшвырнул прочь и замер, словно окаменел. Он решил во что бы то ни стало не открывать глаза. Чувствовал себя ребенком, прячущимся от страхов под одеялом. Понимал, что ведёт себя глупо, но не мог пересилить сжигающий изнутри стыд. Несколько секунд прошли в тишине. Эдвард знал, что Джокер разглядывает его, чувствовал это, но старался не думать. Не предоставлять как это выглядит со стороны. И все же, лицо начало гореть. — Откуда у тебя эти ожоги? — прервал молчание клоун. Эдвард сглотнул. Горло пересохло, выдавить из себя слова казалось невообразимо сложной задачей. — Я… я не помню. — Так придумай, — недовольно протянул Джокер. — Развлеки меня. Я хочу услышать интересную историю, иначе мне станет очень грустно. Ты же не хочешь меня расстраивать, правда? Тон его сделался капризным, но в нем отчётливо слышались угрожающие нотки. Эдвард рискнул самую малость приоткрыть один глаз, взглянул на клоуна. Тот стоял в шаге от стекла, все также склонив голову набок и разглядывал его с любопытством, но без особого интереса. В его позе и выражении лица ощущалось недовольство. Словно он включил разрекламированный фильм и осознал, что попал в ловушку завышенных ожиданий. Эдвард понял, что если сейчас же не исправит ситуацию, то Джокер снова впадет в ярость. — Мне оставили их чудовища, — пробормотал он. — Чудовища? — удивлённо вскинул брови клоун. Эдвард рвано кивнул. Джокер несколько мгновений молчал, рассматривая его, кривя губы, словно пробуя на вкус идею, потом скорчился. Похоже, она не пришлась ему по душе. — Черт, — протянул он. — Даже не знаю это забавно или уныло? Я надеялся, что ты расскажешь про то как решил пошалить с паяльной лампой или что-нибудь вроде того. Ну ладно, обнимашки с монстрами тоже сойдут. Расскажи, как это было? И он с жадностью уставился на собеседника. В глазах снова заблестели безумные огоньки. От этого взгляда хотелось спрятаться. Эдвард опустил голову. — Я не помню, — пробормотал он. Лицо Джокера вытянулось от разочарования. — Не помнишь? — неверяще произнес он и помотал головой. Секунду его возмущение витало в воздухе прежде чем прорвалось яростным воплем. — Не помнишь?! Так придумай, черт тебя дери! Эдвард вжал голову в плечи. Когда на него повышали голос он не мог сдержать нервной дрожи. Это могло показаться смешным, но ему было не до шуток. Стыд, страх, нервное напряжение разрывали сознание на части. Тело не слушалось, превращаясь в набитый ватой, непослушный мешок, ноги подгибались, дышать становилось все тяжелее. Он чувствовал, что готов расплакаться как ребенок и понимал, что Джокер видит его слабость, наслаждается, упивается ею и от этого ему становилось только хуже. Джокер вздохнул. Лениво скинул оранжевую рубашку, обнажив белые, жилистые руки. Стянул майку, открыв тугую повязку, стягивающую ребра и лиловый кровоподтек, разлившийся по грудной клетке. — Если ты неспособен развлечь меня беседой, то займись делом, — посоветовал он. — Сядь на ебаный стул, раздвинь ноги и покажи какую милую мордашку ты корчишь, когда дрочишь. Он не мог просить об этом! Эдвард вскинул голову. Он ведь не мог? Джокер приспустил штаны и с тихим вздохом, неторопливыми движениями, словно разогреваясь перед актом, принялся поглаживать свой член. Прежде Эдварду не приходилось видеть ничего подобного. По крайней мере он не помнил этого и хотел верить, что никогда прежде не видел столь отталкивающей картины. Член клоуна был таким же бледным, как и все его тело, с крупной багровой головкой. Вены на нем казались подкрашенными, настолько явно выделялись они на белой коже. Движение Джокера неторопливые, ритмичные, завораживали, гипнотизировали. Эдвард неосознанно отступил на шаг, наткнулся на стул, опустился на холодное сиденье. Прикосновение пластика к обнаженной коже ягодиц заставило его охнуть, мурашки пробежали по рукам и ногам, поднимая все до единых светлых волосков на теле. Он чувствовал себя зачарованным, околдованным отвратительной картиной, которую видел. Ощущение было будто смотришь на воспаленную рану, с опухшими краями омерзительного черно-зеленого цвета, истекающую желтоватым, гноем. Одновременно вызывает тошноту и не даёт покоя. Не желаешь видеть и не можешь отвести взгляд. — Умница, — протянул Джокер негромко. — Теперь раздвигай ноги и покажи себя. Я хочу увидеть все. Его голос звучал заметно тише, в нем не было привычно скандальных ноток. Он звучал расслабленно, заинтересовано, почти ласково. Эдварду казалось, что прошла вечность с момента как он оказался в этом коридоре. Он давно потерял счёт времени, перестал хоть что-то понимать. Единственное на что он ещё был способен это испытывать глубочайшее отвращение к себе за то, что позволяет кому бы то ни было помыкать собой. Сил на сопротивление у него не было. От мыслей о том, что охранник войдёт и увидит его таким, что Джокер не лжет и его будут бить, ему с каждой секундой становилось все хуже. Эдвард послушно развел ноги, прикоснулся дрожащей рукой к своему мягкому, абсолютно невозбужденному члену. Необходимо было отвлечься, представить что-то приятное, возбуждающее. Эдвард силился припомнить хоть что-то, когда вдруг ощутил легчайшее дуновение, похожее на неслышный вздох, над самым ухом. По спине прокатилась волна дрожи, но виной тому был не страх или холод, а предвкушение, ожидание чего-то сладостного, желанного, знакомого и невыносимо далёкого. Оно отозвалось острым уколом, расплылось теплом внизу живота. Он не знал, что это было, но боялся открыть глаза, уверенный, что призрак исчезнет, стоит ему сделать любое резкое движение. Ему казалось, что он слышит тихий, наполненный глубочайшей страстью голос, который зовёт его по имени, поощряет движения. Он мог поклясться, что чувствует чью-то крепкую руку, чьи пальцы направляют его ладонь, обхватывают, подталкивают сжимать член крепче, совершать движения быстрее, увереннее. Фантом, рождённый подсознанием точно знал, как доставить удовольствие его телу, понимал лучше самого Эдварда, владел им, управлял. Ощущение было столь сладостным, что он не мог сдержать тихого стона. Закусил губу, запрокинул голову, дыша тяжело и прерывисто. Он погрузился в это чувство и казалось требуется ещё несколько мгновений, чтобы образ того нежного и твердого человека, который так легко повелевал им и которому он отдавался со всей страстью, должен был предстать перед ним. — Какой же ты распущенный, — простонал Джокер. — Продолжай, не останавливайся. Покажи мне свою задницу. Я хочу увидеть твою маленькую, розовую дырочку. Его резкий, хриплый голос произвел на Эдварда такое же впечатление как удар вонючей, мокрой тряпкой по лицу. Фантом рассеялся в миг, оставив после себя лишь привкус печали и многократно усилив царившую в груди пустоту. Эдвард застонал, лицо его исказилось как от мучительной боли. С трудом он приоткрыл глаза только лишь для того чтобы столкнуться взглядом с чудовищем, разрушившим сладкую негу. Разбитое лицо безумца дышало жадной, похотливой энергией. Глаза были широко распахнуты, похожи на бездонные, черные провалы. В их глубине пылало вожделение. Ярко-красный язык мелькал, облизывая разбитые губы, трепеща словно змеиный. Ноздри раздувались, словно он пытался втянуть в себя все оттенки запахов, источаемых окружением и выцепить, вычленить из них нектар чужого возбуждения. Его левая рука совершала быстрые и резкие движения, казавшиеся со стороны грубыми, почти жестокими. Правой он упёрся в стекло, будто боясь потерять равновесие. Он двигал бедрами, в такт движению руки, тихо шипя сквозь зубы от болезненного удовольствия. Прозрачные, густые капли смазки испачкали его пальцы, блестели в ярком свете, стекая тягучими нитями. Когда он раз в несколько движений проводил подушечкой большого пальца по уздечке, его член вздрагивал словно живое существо, рождая новую каплю. Эдвард не мог поверить, что у мужчины может быть подобная реакция на другого мужчину. Ему казалась дикой одна только мысль об этом. — Поворачивайся же, — прикрикнул Джокер. — Я теряю терпение. Давай, ну! Эдвард медленно поднялся со стула, повернулся спиной к чудовищу, исходящему слюной и смазкой по другую сторону стекла. Наклонился, опершись одной рукой о спинку стула, другой прикоснулся к своим ягодицам. Лицо его пылало от стыда. Все те немногие приятные ощущения, что он испытал несколько секунд назад, исчезли, словно не существовали вовсе. До него доносилось тяжёлое дыхание Джокера, хлюпающий звук с которым он удовлетворял свое нездоровое желание. Слезы непроизвольно выступили на глазах. Он сморгнул их и ощутил, как теплые капли катятся по щекам. — Какая очаровательная задница, — прошипел Джокер. — Так и манит засадить в нее по самые яйца. Давай, растяни ее для меня. Посмотрим насколько она вместительная. Эдвард задрожал. Шепот безумного клоуна испугал его даже больше чем яростные крики. В нем слышалось маниакальное веселье и нечеловеческая, звериная жестокость. — Не заставляй меня ждать, Эдди -Тедди. Скорее оближи свои пальчики и приступай к делу. Унижение было столь велико, даже не верилось, что это на самом деле происходит с ним. Он безропотно повиновался, потому что у него не осталось моральных сил спорить. Эдвард облизал пальцы, осторожно коснулся себя сзади. Вздрогнул, ощутив сопротивление. Он мог не помнить восемь лет своей жизни, но был уверен, что никогда не делал с собой такое. Джокер невнятно бормотал что-то одобрительное, подстрекая его поторопиться. Эдвард надавил на дырочку, протолкнул внутрь единственный палец, тихонько охнул от странного ощущения. Ему едва ли удалось проникнуть глубже чем на несколько дюймов, но он почувствовал неясную, жаркую пульсацию внизу живота, словно предвкушение наполненности, желание продолжения. Его телу было известно нечто такое, чего он не помнил и чему не желал верить. Эмоции его смешались. Он продолжал медленно, автоматически совершать движения, ощущая, как постепенно расслабляется плоть, поддается. Внизу живота набирало силу медлительное тепло. Оно набухало, вызывая странную тягучую щекотку, заставляя его член подрагивать и требовать внимания. Сопротивляться этому импульсу было нестерпимо тяжело. До него долетали хлюпающие, чавкающие звуки. Его колотила крупная дрожь, лицо пылало, слезы блестели на ресницах. Ему казалось, что он чувствует тяжёлое, сбивчивое дыхание на своей шее. Ощущает жёсткие, холодные руки, царапающие, сжимающие его ягодицы до синяков. Ощущал давление, ритмичное, головокружительное, унизительно-болезненное. — Иди сюда! — голос Джокера хлестнул его, словно бич. Он обернулся, взглянул на клоуна. На висках того выступили мелкие бисеринки пота, грудь тоже влажно блестела. Правая рука царапала стекло, левая неустанно совершала резкие, рваные возвратно-поступательные движения. Рот растянулся в нечеловеческой, жуткой улыбке, глаза неотрывно следили за Эдвардом. Вид его одновременно пугающий и развратный, заставлял сердце биться учащенно и неровно. — Ко мне, — прорычал он, тяжело дыша. — Встань на колени, лицом ко мне. Эдвард, ноги которого тряслись, а сердце готово было выпрыгнуть из груди, оторвался от стула. Он сделал шаг и не столько опустился, сколько рухнул на колени, содрав кожу. Он не сумел сдержать стона, и Джокер в ответ застонал от удовольствия, громко и страстно. — Открой рот, — хрипло шептал он между стонами. — Покажи язычок. Он дышал часто, поверхностно. Движения его и прежде неровные ускорились. Мышцы напряглись, выделились особенно четко, рельефно. Эдвард, заплаканный, испуганный тем безумным бардаком, что творился в его голове, ощущениями, которые испытывало его тело, смиренно повиновался. Открыл рот, высунул язык, словно пёс, выпрашивающий лакомство. Джокер хрипло вскрикнул при виде такой рабской покорности, провалился к стеклу грудью. Его ладонь сместилась ближе к головке, совершая все более ускоряющиеся, безотчетные движения. Эдвард смотрел на него снизу-вверх и не мог прекратить плакать. Слезы затуманивали глаза. Фигура перед ним расплывалась, множилась. Ему казалось, что он чувствует, как белая рука до воли впивается ему в волосы, притягивает ближе. Чудился тяжёлый, мускусный запах чужой похоти, растекающийся в воздухе. — Хорошая сучка, — прохрипел Джокер, запрокидывая голову. — Хорошая. Миг, и он с протяжным звуком сходным одновременно с криком боли и хриплым смешком, кончил, забрызгав стекло. Эдвард, погруженный в уродливые, пугающие ощущения вскрикнул. На миг ему показалось, что он чувствует горячую, склизкую сперму, изливающуюся ему на лицо. Джокер качнулся с носков на пятки, потом обратно. Оперся обеими руками на стекло, пачкая его ещё сильнее. Несколько мгновений стоял, закрыв глаза и тяжело дыша. Глядя на него Эдвард ощутил досаду, неприятную пустоту внутри и невесомое, минутное удовлетворение. Он поспешил убедить себя в том, что рад исключительно тому, что все это закончилось. — Ты маленькая шлюха, — с нежностью прошипел Джокер, отодвигаясь от стекла. — Такое поведение и это на третьем свидании. Куда только смотрят твои родители. Добродушно посмеиваясь он отвернулся, принялся поправлять одежду. Эдвард нерешительно потянулся за своими вещами. Он не был уверен, что не услышит возмущенный вопль или угрозу в свой адрес. Но, похоже, гроза миновала. Добившись своего, безумец потерял к нему всякий интерес. Он поторопился одеться и успел как раз вовремя. Когда натягивал рубашку, в замке решетки загромыхали ключи. Охранник окинул взглядом багровое от пережитого стыда лицо Эдварда, бросил взгляд на Джокера. Тот удовлетворенно кивнул. — Руки за спину и топай, — приказал Браун. Тот повиновался. Но не успел сделать и пары шагов как до него донёсся глухой стук. Джокер кулаками барабанил в стекло, привлекая его внимание. — Эй, Эдди! — заорал он. — Спасибо, что заглянул, но боюсь у нас ничего не выйдет! С тобой было неплохо, но недостаточно весело! И он расхохотался, принялся махать ему рукой, словно прощаясь со старым знакомым. Эдвард вжал голову в плечи. Его трясло, ему было отвратительно, мерзко от осознания, произошедшего и реакции собственного тела на это унижение. Голова, пусть и казалась тяжёлой и набитой ватой, была переполнена вопросами. Выходило, что он абсолютно не знал самого себя. Чем он занимался, чем увлекался, с кем и как проводил время? Неужели он спал с мужчинами? Ему нравились мужчины? Или для него было не принципиально с кем спать? Ему не хотелось думать о том, что у него был любовник. Видимо они были не слишком близки, раз он до сих пор не попытался с ним встретиться, не написал ему ни строчки. Может быть они расстались? Или с ним случилось что-то схожее с тем что пережил сам Эдвард? Его убили? Может быть он сам убил его, когда устал от отношений? Почему-то в подобное не верилось. Фантом показался ему таким уверенным, настойчивым, властным. Такого человека он не сумел бы убить, даже если бы безумно захотел. Скорее всего его бросили, предали. Может быть поэтому он попал в беду? Может из-за него он вступил в конфронтацию с Пугалом? Пугало убил того, кто был ему дорог? Следующее утро не принесло ему успокоения или радости. Когда он вошёл в столовую, она гудела, словно растревоженный улей. Пока он шел к раздаче, до его слуха то и дело долетал встревоженный шепот. — Вошли к нему в камеру, а он уже холодный. Лицо синее, глаза выпучены, язык фиолетовый. — Повесился, бедняга, — вторил другой голос. — Хотя, я бы не удивился, если бы узнал, что ему помогли. Он, конечно, здоровый был, но не бессмертный же. — Девок Джокера трогать себе дороже, — насмешливо хохотнул третий. Эдвард обернулся, но заключённые за его спиной сидели молча, уткнувшись в свои тарелки. Его начало подташнивать. Он огляделся, ища взглядом рыжую макушку. Боба нигде не было. Зато он увидел как Джокер о чем-то беседует с тем самым охранником, который два дня торчал у входа в столовую. Клоун хохотал, запрокидывая голову, пока парень в синей форме что-то рассказывал ему, демонстрируя жестами, будто душит кого-то.