Ласковые объятия кошмаров

С того дня дни и ночи в Аркхеме стали мало чем отличаться друг от друга. Сначала дни казались Эдварду более мучительными. Они приносили с собой бесконечные поверки, отвратительную еду, шум, толпы людей, которых постепенно он начал бояться и избегать. После того, что случилось с ним в блоке Е, его страх преобразился, возрос и мутировал в устойчивую фобию. От мысли о том, что незнакомые люди, мужчины, попытаются прикоснуться к нему, Эдвард начинал трястись и задыхаться. Необходимость взаимодействия вызывала у него панические атаки. Он мог даже потерять сознание. Благо, никто и раньше не горел желанием с ним контактировать. После случившегося с Бобом, его вовсе старались не замечать. Ночей он ждал как спасения. В тишине и одиночестве камеры чувствовал себя в безопасности. Это длилось недолго, прошло около недели, и Эдвард начал ловить себя на новой, беспокойной странности. Ночь всегда подкрадывалась незаметно, в отсутствии солнечного света, ощущение времени смазывалось. Но стоило прозвучать объявлению о начале ужина, как он начинал испытывать беспокойство. Его и без того практически отсутствующий аппетит исчезал, в желудке начинал ворочаться липкий, холодный комок. Вечерняя поверка звучала печальным колоколом, предрекающим скорую беду. Сигнал отбоя вовсе гремел набатом, означавшим, что следующие несколько часов Эдвард вынужден будет провести взаперти один на один с темнотой и скрывающимися в ней кошмарами. Он практически перестал спать ночами. Стоило закрыть глаза, и тьма обретала форму, тянула к нему длинные, похожие на лезвия когти, ухмылялась заштопанной пастью чудовища. Эдвард чувствовал, что сходит с ума и понимал, что для него нет спасения. Первые ночи он кричал, рыдал, выл, словно одержимый, пока соседи по камерам не принялись наперебой обещать отвернуть ему голову. Его отволокли к врачу, но тот выслушал сбивчивые жалобы Эдварда и лишь прописал ему дополнительную дозу снотворного. От этого стало только хуже. Первая ночь после смены дозировки, едва не довела его до безумия. Он лежал, сраженный сонным параличом, неспособный пошевелиться, кричать, даже вздохнуть. А чудовищное пугало стояло над ним, ухмыляясь и отблески дежурного света играли на лезвиях его когтей. Эдвард мог лишь еле слышно стонать от страха и плакать. Слезы застилали глаза, катились по щекам. Он силился пошевелиться, сдвинуться хоть на дюйм, зажмуриться, чтобы не видеть монстра, но не мог сделать даже этого. Но даже имей он возможность закрыть глаза, это не спасло бы его он ужасного, змеиного шёпота. С холоднокровием и обстоятельностью, невозможным для существа, чей разум не тронут безумием, монстр перечислял и описывал жуткие пытки, которым он желал бы подвергнуть свою жертву. Голос его, напоминающий шорох песка и шуршание сухой травы, тек, переливался, обволакивал Эдварда, заставляя перевозбуждённую страхом фантазию, рисовать картины мук, которые палач готовил для него. Незадолго до рассвета, когда слезы Эдварда иссякли, а стоны страха превратились в хрип, чудовище наклонилось и одним движением вонзило когти ему в живот. Он дикой боли он закричал и очнулся. Весь в поту, в слезах, трясущийся и едва живой от страха. В ушах его все ещё звучал голос, обещающий ему все муки ада и не сложно было поверить в то, что все это возможно. На следующую ночь повторилось то же, через одну и ещё через одну. Подробности, с которыми пугало рассуждало о том, как будет не торопясь, по кускам снимать с лица Эдварда кожу, как медленно, постепенно станет заливать ему в глаза и распахнутый рот раскаленный свинец, как рассечет плоть и станет вынимать один за другим трепещущие органы из ещё живого тела, сводили с ума. Эдвард никогда не думал, что описания пыток сами по себе способны причинять такую боль и страх. С трудом пережив три ночи кошмара, наутро он на коленях умолял врача отменить проклятые таблетки. Рыдая, он рассказывал о кошмарах, готовых шагнуть из мира снов в реальность, о пережитых им моральных и физических страданиях. Неизвестно, слезы ли убедили врача или ему было просто плевать от чего именно сходит с ума один из многочисленных пациентов. Эдвард не требовал заменить лекарства, не просил увеличить дозу, может потому ему пошли навстречу. И он решил, что лучше умрет от недосыпа, чем в руках чудища, созданного его разумом. Он постоянно чувствовал себя разбитым, виски и затылок ломило от боли с утра до ночи. Шея и спина постоянно ныли, будто он умудрился повредить их сразу в нескольких местах. Им владела апатия, он не чувствовал в себе сил ни на что. Практически все время лежал или сидел, глядя в одну точку. Положение казалось безвыходным. Либо тело его разрушится от мук физических, либо разум померкнет под действием кошмаров. Он не знал какого исхода боится больше, оба они казались ему крайне печальными. Он не ждал больше никого и ничего от этой жизни. Поэтому, когда охранник сообщил, что к нему пришел посетитель, Эдвард решил, что это очередная шутка его больного воображения. Но на то чтобы спорить у него не было ни моральных, ни физических сил. Кошмары не давали ему покоя, он практически перестал спать. Ему было проще дойти до комнаты свиданий, удостовериться, что никто там его не ждет и вернуться в камеру, чем спорить с офицером. Когда дежурный у комнаты свиданий, окинув его взглядом, кивнул на крайнее от входа окно, Эдвард понял, что ошибки не было. Его действительно решили навестить. Это было настолько неожиданно и странно, что он не смог совладать с любопытством. Вошёл в комнату, подошёл к окну. За толстым стеклом сидела молодая, темноволосая женщина. Он узнал ее с первого взгляда. Та странная посетительница, что выдавала себя за медсестру. Он вспомнил ее имя — Селина. Увидев его, она испуганно ахнула, будто увидела призрак. Эдвард примерно представлял причины подобной реакции. Когда он находился в больнице, несмотря на то, что он был с ног до головы в бинтах и синяках, вид у него был более свежий и здоровый чем после нескольких недель в Аркхеме. Эдвард сел на стул. Селина, если это было ее настоящее имя, взяла в руки трубку, он последовал ее примеру. — Здравствуй, — произнесла она и улыбнулась с печалью и теплотой. — Помнишь меня? — Помню, — ответил он. — Ты Селина, ложная медсестра. — Прости, Эдди, но это была единственная возможность тебя увидеть. — Меня зовут Эдвард, — сухо заметил он. — Ах, да, прости. Она сникла, улыбка ее поблекла, губы задрожали. Только бы не начала рыдать. Он не хотел видеть ее слезы. — Я тебя не помню, — произнес он, стараясь чтобы голос звучал мягче. — Но ты это и так знаешь. Мы были знакомы? — Да, — она кивнула. — Мы дружили. — Вот как. Он не знал, что ещё добавить. Просто смотрел на незнакомую, чужую женщину, утверждавшую, что она его подруга. Селина была красива. Темноволосая, темноглазая, светлокожая, одетая элегантно, но неброско, она привлекала внимание всех мужчин в комнате. Эдвард подумал, что ему, наверное, следовало гордиться тем, что она пришла именно к нему. Но его вдруг посетила иная мысль. Она сказала, что они дружили. Значит, если, конечно, это не ложь, Селина обязана была знать о его делах. О том, что он преступник, возможно убийца. Если так, то она либо сама имела отношение к темным делам и тайнам, либо была непроходимо тупа. Дурой она не выглядела. Да и не смогла бы она так ловко проникнуть в больницу, не вызвав подозрений у полиции. Значит, она знала. — Ты преступница, — произнес он. Лицо Селины вытянулось. Она оказалась хорошей актрисой, вполне невинно хлопала длинными ресницами, изображала, что не может найти подходящих слов. Но ее выдавали глаза. В них Эдвард прочёл быструю, но не паническую оценку ситуации. Она просчитывала ходы, пыталась придумать ответ. Он не собирался ждать пока она придумает достаточно изобретательную ложь. — Ты знаешь Пугало? — спросил он. В этот раз реакция была настоящей. Селина испугалась. Зрачки ее расширились, на лбу выступили мелкие капельки пота. Она поджала губы, быстро оглянулась на скучающую у входа охрану. — Ты его знаешь, — кивнул Эдвард и зашипел, злобно сверкая глазами. — Это он тебя прислал! Ты, бандитская подстилка! Можешь передать ему, что его хитрость сработала, но лишь наполовину. И если он решит ещё раз меня отравить, то ему придется придумать что-нибудь новенькое. Может больше не тратить деньги на посылки с ядом. Он швырнул трубку на рычаг, поднялся на ноги. Селина вскочила следом, притянула к нему руку, но наткнулась пальцами на стекло. Эдвард на мгновение обернулся. Она смотрела на него испуганно и шокировано. В глазах ее стояли слезы, губы дрожали. Она что-то говорила, торопливо, сбивчиво, но он не слышал. Только смотрел на то как она плачет, ничуть не беспокоясь о том, как выглядит со стороны. Ее отчаяние казалось искренним и отозвалось в его сердце резкой болью. Эдди, пожалуйста, очнись. Не умирай! Ее надрывный крик раздался в его голове, отозвался звоном в ушах. Эдвард покачнулся, схватился за стену, чтобы не упасть. Селина смотрела на него сквозь стекло, бледная, испуганная с безнадёжно испорченным макияжем. Он ответил ей долгим взглядом, медленно оторвался от стены и побрел к выходу из переговорной комнаты. Кем бы не была эта женщина, теперь он был уверен наверняка, она куда лучше него знала, что с ним произошло в ту ночь. Она была рядом с ним, когда он стоял на краю между жизнью и смертью. А теперь пришла, чтобы удостовериться в том, что он действительно забыл обо всем. Какие бы цели она не преследовала, Эдвард не собирался играть в ее игры. В его голове зрел план. Нужно продержаться ещё пару месяцев. Вести себя как хороший мальчик, не причинять беспокойства, быть тише воды, ниже травы, слушать врачей, пить таблетки. Тогда у него появится шанс выйти из Аркхема. И когда это произойдет, он найдет их всех: Селину, Пугало, тех ублюдков, что сделали с ним это. Найдет и… он не знал, что сделает, когда встретит этих людей. По крайней мере, он хотел посмотреть им в глаза, задать вопрос «за что вы так проступили со мной?» Искренняя печаль, которую он прочел в глазах Селины тронула его. Но он все ещё не был уверен, что это не была игра. Верить женским слезам столь же глупо и опасно как кормить льва с рук. А он не собирался больше рисковать.