Ласковые объятия кошмаров

Селина ворвалась в дом Пугала как вихрь. Громко стуча каблуками, промчалась по коридору, окликая Джонатана голосом хриплым от ярости и душивших ее слез. Он вышел на шум, смерил ее взглядом и сердце его беспокойно ёкнуло. Она была похожа на ведьму, проделавшую долгий путь сквозь грозу на помеле. Волосы взлохмачены, от прически не осталось и следа, макияж расплылся и размазался, платье и туфли в пятнах жидкой уличной грязи. — Ублюдок! — завопила она, словно банши. — Что ты сделал с Эдвардом?! Убийца! Отравитель! Попыталась было броситься на него с кулаками, но наткнулась на ледяной взгляд, словно на стену и отступила. — У тебя входит в привычку врываться в мой дом и с порога оскорблять хозяина, — холодно произнес Джонатан. — Почему нельзя объяснить толком, что стряслось? — Это ты должен мне объяснить! Отравить Эдварда! О чем ты думал? Как ты мог? — Я понятия не имею, о чем ты, — оскорблено ответил Джонатан. — Но если прекратишь вопить, попробую понять причину твоего недовольства. Сделай глубокий вдох. — Только не надо меня лечить, Крейн! — Глубокий вдох, — повторил Джонатан. Селина, раскрасневшаяся, растрёпанная, сердитая на весь мир, шумно втянула носом воздух. — Прекрасно. Теперь выдох. Она со свистом выдохнула, оскалив зубы. Джонатан кивнул. — Ещё вдох. — Ты меня бесишь! — Вдох, Селина. — Сука, — прошипела она, втягивая воздух. — Задержи дыхание как можно дольше, а потом медленно, сделай выдох. Она послушно выполнила его указания, хотя по лицу было видно, что противоречия разрывают ее изнутри. Выдохнув, Селина покачала головой, потерла переносицу. — Теперь, когда ты немного успокоилась, может быть присядешь? Джонатан оставался внешне все так же холоден и спокоен, хотя внутри у него все сжалось от беспокойства. Крики Селины, малопонятные, истерические, растревожили дремлющие в душе страхи. Он продолжал требовать от Мартинеса информацию, изучал изменения в карте, которых почти не было. С каждым днём всё сильнее утверждаясь в мысли, что врачи Аркхема абсолютно ничего не делают, чтобы облегчить состояние Эдварда. Его не лечат, не наблюдают. Вспыхнувшая около недели назад активность, продемонстрировала тревожные сигналы. Галлюцинации, бред, расстройство сна. Едва ли Эдвард симулировал. Скорее всего его действительно мучили кошмары. Что стало причиной, узнать было невозможно, в карте отсутствовал даже малейший намек на обстоятельства, ставшие триггером ухудшения состояния. Джонатан изучал бумаги и между строк видел новую психологическую травму. Что-то случилось с Эдвардом в больнице, отчего его психика, расшатанная и нестабильная, начала разрушаться. Кошмары, боязнь прикосновений и темноты, могли являться своего рода защитными реакциями. И то, что Мартинес не сообщил ему о случившемся, означало лишь одно. Это произошло вне зоны его доступа. Внутри блока, в среде пациентов. Эти мысли беспокоили его уже некоторое время, но он не рисковал выдвигать версии и строить предположения. Боялся оказаться прав. Он провел Селину в гостиную, усадил в кресло. Ее ярость, пылавшая так ярко, что казалось могла спалить дотла весь мир, потухла, оставив после себя лишь золу и угли. Потеряв запал, она превратилась в послушную, бледную куклу. — Выпьешь чаю? — спросил он. — Лучше чего-нибудь покрепче, — отозвалась она. Джонатан принес ей виски. Селина сделала большой глоток, поморщилась. — Тебе стало легче? — спросил Джонатан, садясь напротив. Она неопределенно дернула плечом. Джонатан вздохнул. — Прежде чем ты начнёшь обвинять меня во всех смертных грехах, позволь я попробую догадаться, что случилось? Селина снова дернула плечом и припала к стакану. Джонатан вздохнул. — Ты была а Аркхеме, — начал он. — Хотела увидеться с Эдвардом, но он оказался совсем не рад тебя видеть. Скорее всего вел себя грубо, может быть даже агрессивно, обвинял тебя в чем-то, был подозрителен, кричал. Он вел себя безумно, дико, напугал тебя. Верно? Пока он говорил, Селина цедила виски. Лицо ее, окаменевшее, пустое как у куклы медленно оживало. Глаза мутнели, наполняясь слезами. Между бровями залегли морщины, стакан в ее руках дрожал, стекло то и дело стукалось о зубы. Когда Джонатан замолчал, она одним глотком допила остававшийся на дне алкоголь и кивнула. — Все ясно, — бесстрастно произнес он. — Это классические признаки психоза. Как я и боялся, состояние Эдварда ухудшается. Селина молча поднялась с кресла, подошла к бару, взяла бутылку, щедро плеснула виски, наполнив стакан до краев. Вернулась к креслу, прихватив бутылку. Махнула рукой, требуя продолжать. Джонатан не препятствовал ей, прекрасно понимая чувства, переполнявшие женщину. Они будто поменялись местами. В прошлый раз она была голосом разума для него, пришло время отдать долг. — Я могу судить только по записям в карте, но и они вызывают тревогу, — продолжал он. — Боюсь, что стресс от пребывания в месте подобном Аркхему, усугубил посттравматическое расстройство. Он сходит с ума. Его сознание создаёт бредовые теории заговора, но отличить бред от реальности оно не в состоянии. — Он сказал, что ты пытался его отравить, — глухо произнесла Селина делая большой глоток виски. — Говорил что-то о посылке и том, что план не удался. Скажешь, что это все тоже бред? Ее глаза зло блеснули. Джонатану удалось удержаться от восклицания, но лицо его сделалось мертвецки бледным. Слова Селины больно ранили его. Что творится в этом безумном доме скорби? Похоже, Мартинесу придется ответить на множество вопросов. И если ответы не будут звучать достаточно убедительно, если оправдания окажутся не до крайности весомыми, ему не жить. — Я действительно передал ему посылку, — сказал Джонатан, медленно подбирая слова. — Там были предметы первой необходимости и несколько мелочей, способных сгладить адаптацию. Я не оставил ни одного намека на то от кого была посылка, чтобы не потревожить его память, не разбудить воспоминания. Селина смотрела на него, хмуря тонкие брови. Лицо ее исказилось в недоверчивую, презрительную гримасу. Стакан, к которому она то и дело прикладывалась, быстро пустел. — Клянусь, — продолжал Джонатан и голос его постепенно набирал силу. — У меня и в мыслях не было навредить Эдварду. Неужели ты думаешь, что я способен на это. Особенно, после того что произошло по моей вине? — В прошлый раз ты тоже действовал из лучших побуждений, — жестоко произнесла Селина. — Мог попробовать снова. — Я не в праве требовать, чтобы ты мне поверила, но повторяю, у меня и в мыслях не было причинить Эдварду вред. Ни тогда, ни сейчас. Я его л… Он запнулся, не в силах произнести вслух то, что творилось в душе. Поджал губы, отвернулся к камину, чувствуя как приливает к щекам кровь. Больной психопат, которым его считали все вокруг, не способен на подобные чувства. Никто не поверит в искренность монстра, не воспримет всерьез подобные слова из уст убийцы. Даже если это чистая правда. То что он испытывал нельзя было назвать влечением, похотью или чувством собственничества. Это было нечто иное, большее. Душераздирающая, смертельная тоска, физическая боль от невозможности увидеть объект страсти. Разрывающая сердце боль при мысли, что тот, кого он так горячо обожает, может быть несчастен. Сводящее с ума беспокойство, заставлявшее думать только об одном человеке, дышать им, жить только ради него. Он не мог выразить этого словами. Все они казались пресными, сухими, пустым шумом, в сравнении с тем, что он испытывал. Но Селине, показалось важным услышать то, что он не смел сказать вслух. — Ты его, что? — процедила она злобно. — Любишь? Хочешь? Мечтаешь трахнуть напоследок? Допив виски, она с яростью грохнула стаканом о стол. Схватила бутылку. Движения ее стали неловкими, язык слегка заплетался. На бледных щеках выступили некрасивые красные пятна. Она плеснула себе новую порцию, пролив приличное количество алкоголя на стол. — Ты жалок! — произнесла она с чувством. — Ищешь какие-то отговорки, прикрываешь свою слабость и трусость красивыми словами и мудреными терминами. Но посмотри на себя. Ты даже не нашел в себе сил написать ему пару строк! Не подумал навестить его, даже не позвонил ему ни разу! Черт, неужели у тебя совсем нет яиц, Крейн? Опьянение придало ей безрассудной храбрости. Будь Джонатан чуть менее погружен в себя, менее сдержан, все могло бы закончиться печально для Селины Кайл. Она слишком точно попадала в цель, била по точкам в которые он сам с энтузиазмом заядлого мазохиста бередил каждый день. Несколько недель назад за одну только попытку обвинить его в трусости, Джонатан разорвал бы женщину в клочья. Но пожирая себя заживо день за днём на протяжении всего этого времени, коря за грехи, которые она решилась озвучить вслух, он не мог ответить ничего кроме истины. — Ты права. Селина отставила бокал, затрясла головой, словно не верила тому, что слышит. Джонатан поморщился, будто от боли, прижал пальцы к вискам. — Я действительно трус. Трус и предатель. Зная что за место Аркхем, побывав там и врачом и пациентом, я позволил Эдварду находиться там. Мог ведь придумать что-то, похитить его, увезти, забрать из этой клоаки. Окружить его покоем, ухаживать за ним. Но я ничего не сделал. Хочешь знать почему? Селина медленно кивнула. — Потому что я безумно боюсь, — горько сказал он. — Боюсь увидеть его и не уловить в глазах ни капли узнавания. Боюсь быть отвергнутым. Боюсь, что мои чувства к нему безответны. — Джонатан, — голос Селины дрожал. Она прижала ладонь к губам, глаза ее наполнились слезами сопереживания. Он зажмурился, чтобы не видеть ее лица. Слишком мучительно было ее сочувствие, означавшее лишь одно, его страхи не безосновательны. Селина как и он сам, прекрасно чувствовала людей, она видела Эдварда, говорила с ним и прочла в его глазах то, чего Джонатан так боялся. — Я не знаю как смогу жить без него, — сказал он, пряча лицо в ладонях. — Ты должен помочь ему, — отвечала Селина. — Даже если он не помнит тебя, если не испытывает тех чувств, которые были между вами раньше, ты не можешь бросить его одного. Помоги ему и он вернётся к тебе. Завоюй его любовь снова. Даже если он никогда не вспомнит прошлого, это не помешает вам быть вместе в будущем. Он отнял руки от лица, взглянул на Селину и прочел в ее глазах искреннее участие и надежду. Она наклонилась к нему, взяла его руку в свои. Крепко сжала длинные, тонкие пальцы. — Ради Эдварда, — произнесла она. — Ты должен перебороть свой страх. Ради тех чувств, которые были между вами. Джонатан кивнул. Селина улыбнулась ему печально и понимающе. Никогда прежде он не подумал бы, что эта женщина сможет заглянуть в самые темные, тщательно скрываемые уголки его души, задеть струны, о существовании которых он сам не подозревал. Ему вдруг стало понятно почему Эдвард так ценил ее. Сам он ощутил прилив необыкновенно сильной любви к ней. Любви чистой, непорочной, братской. Она осветила ему путь, словно далёкая звезда и он чувствовал, что будет непобедимым, если сумеет сохранить в себе этот свет. Вскоре она ушла. Джонатан настоял на том, чтобы вызвать ей такси. Не хватало ещё, чтобы к нетрезвой женщине начали приставать на улице. Когда она ушла, ему показалось, что вместе с ней его дом покинули последнее тепло и свет. Без того мрачный особняк превратился в убежище чудовища. Пугало подняло голову, одержимое голодом, ненавистью и желанием рвать обидчиков на куски. Несмотря на то, что слова Селины подарили ему покой и уняли разъедавшую душу боль, ярость Джонатана казалась беспредельной. Этот хорек Мартинес не просто не справился со своей задачей, но и усугубил ситуацию, доведя ее из разряда неприятных до почти катастрофических. На то чтобы сложить два и два не требовалось больших усилий. Состояние Эдварда ухудшилось неожиданно, практически сразу после того как ему была доставлена посылка, в его обвинениях в адрес Селины звучало прозвище Джонатана и лишь один человек знал от кого на самом деле была та самая злополучная передача. Мартинес проболтался. И насколько Джонатан мог судить по сухим фактам клинической картины и впечатлениям женщины, охранник не просто упомянул имя, а наплел Эдварду черт знает что про личность отправителя. Жуткие слухи могли пошатнуть равновесие пациента. Его сознание, находящееся далеко не в состоянии покоя отреагировало паранойей и кошмарными снами. Мартинес был виновен и этого ему нельзя было спускать с рук. Джонатан знал офицера давно и никогда не испытывал к нему приятельских чувств. Скорее принимал его существование как некую малоприятную необходимость. Он не планировал осуществлять своих угроз ни в отношении самого Рауля, ни его семьи. Но трусость и предательство заставили его пересмотреть решение. К сожалению, Мартинес был ему нужен. С его помощью Джонатан собрался совершить самый безумный поступок в своей жизни. Никогда ещё он не был так уверен в правильности своих действий. Оставалось только заставить слабохарактерного офицера проявить максимальную лояльность. И для этого им был избран самый жестокий из возможных способов. Сколько могла стоить жизнь и свобода мексиканской разведенки и соплячки десяти лет? Он оценил их в тысячу долларов и уже на следующий день нашел людей готовых не только добыть ему товар, но и проследить за тем, чтобы он был доставлен в нужное место, точно в срок и упаковка оказалась не слишком помятой. Оставалось только одно, встретиться с потенциальным покупателем. Мартинес примчался на зов быстрее чем Джонатан мог от него ожидать. Смуглое лицо охранника было серым от страха, волосы всклокочены, глаза вылезали из орбит. Он влетел в подворотню, словно за ним гнались бешеные собаки. — Где они?! — заорал он голосом срывающимся и дрожащим. — Где мои жена и дочь? Джонатан окинул его ледяным взглядом с высоты своего роста. Лицо его было мрачным, губы плотно сомкнуты. Прохладный ветерок трепал край шерстяного пальто, ерошил короткие, темные волосы. Он стоял вне круга света от единственного фонаря, похожий на зловещую тень. — Не повышаете голос, — произнес он холодным тоном. — Терпеть не могу истерик. — Ты, грёбаный, больной извращенец! — заорал Мартинес. — Да я тебя собственными руками на куски разорву, если с ними хоть что-то случится! Рауль напоминал свирепого пса, готового броситься на обидчика и вцепиться тому в горло. Ненависть туманила его разум, страх ослеплял и лишал возможности трезво оценивать ситуацию. Ярость Джонатана напротив была ледяной, как и его взгляд. Он полностью контролировал себя, оставался собран и хладнокровен. — Ещё один подобный пассаж, — процедил Джонатан. — И вы получите их головы в картонной коробке. То что произошло, целиком и полностью ваша вина. Вы не выполнили моих указаний, проговорились о том чей приказ выполняете. Мне не интересно, что послужило причиной: ваша невнимательность, неумение держать язык за зубами или трусость. Вы совершили ошибку и теперь должны заплатить за нее. Мартинес побледнел ещё сильнее. Его судорожно сжатые кулаки бессильно разжались, горячечный пыл в глазах угас. Джонатан даже не пошевелился, внутри него не вспыхнуло ни единой искорки радости от понимания собственной прозорливости. Он испытывал лишь презрение к стоящему перед ним человеку. Этот червяк стал причиной ухудшения состояния Эдварда и ничего более не заслуживал, даже ненависти. — Я даю вам сутки, — произнес Джонатан. — За это время, вы должны будете сделать вот что… Чем дольше он говорил, тем испуганнее и безумнее становилось лицо охранника. Он хлопал глазами, открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Лицо его, несмотря на ночную прохладу, покрылось капельками пота. Когда Джонатан закончил говорить, Мартинес был настолько раздавлен и шокирован происходящим, что не мог найти слов ещё несколько минут. Но даже если бы он нашелся с ответом сразу же, никто не собирался давать ему высказаться и тем более слушать его отговорки. — Думайте только об одном, — сказал Джонатан, доставая из внутреннего кармана пальто несколько полароидных снимков. — В ваших руках жизни двух человек. Если вы сделаете все так, как я сказал, они будут жить. Если не справитесь, через двадцать четыре часа получите их по частям. Он бросил снимки под ноги охранника. Тот взглянул на изображения и вскрикнул пронзительно и горестно. — Хорошей ночи, мистер Мартинес. Джонатан повернулся к нему спиной и пошел прочь. Жалобные стоны и причитания неслись ему вслед, но он не стал оборачиваться. В этом не было необходимости.