Жили-были мы

Коля нашёлся возле подъезда, сидел на лавочке и опять курил. Толя молча подошёл к нему, сел рядом. В тишине, царившей вокруг, были слышны только шумные затяжки Коляна и стук сердца Толи, больше ничего. Вроде бы надо было что-то сказать, но на ум ничего не приходило. Надо было загладить свою вину, а Толя понимал, что он виноват. Виноват в том, что игнорировал своего друга, в том, что не предупредил о приезде, в том, что был такой сволочью. Вину признавал, нисколько не отрицал и даже не пытался оправдаться. — Прости, — тихо прошептал Толя. Колян перестал курить, посмотрел на друга внимательно и снова отвернулся. — За что мне тебя прощать? — прохрипел он, подкуривая новую сигарету. — За то, что не хотел со мной разговаривать? Или за то, что забыл про меня? Или ещё за что-то? — Наверное, за все перечисленное, — немного помолчав, ответил Толя. — Я знаю, что вёл себя не лучшим образом, но на то были причины. — Какие? — Я не могу сказать, — помотал головой Толя, боясь сболтнуть что-то лишнее. Если он сейчас признается, то тогда точно конец. Конец всему, можно будет вновь собирать вещи и уезжать. Колян не примет его, не примет правду, будет обходить десятой дорогой. Не будет избивать, унижать — все же столько лет дружили — но общаться уже точно не будет. — Не можешь сказать, значит? — слишком спокойно сказал Колян. — А я вот могу сказать. Ты хуевый друг, Толя. Я, как последний дебил, написывал тебе и названивал, думал, что мы с тобой настоящие друзья, что ничего не сможет повлиять. Но ошибся, пиздец как ошибся. Это город тебя таким сделал, что на лучших друзей можно забить хуй? Так выходит? — Это не так… — покачал головой Толя, но Колян не дал ему договорить. — Так, не пытайся отмазаться. Всё именно так. Скажи, зачем ты приехал? Чисто родителей повидать? Но и сидел бы с ними, чем выходить в компанию. Сейчас только раззадоришь всех, привяжешь, а потом опять смотаешься в свой сраный Питер. А людям здесь потом помирать от безысходности! — Людям или тебе? — Толя сам не понимал, как решился на такую фразу, но что-то ему подсказывало, что он очень недалеко от истины. Колян ошарашенно посмотрел на друга, тут же замолчал. Несколько мгновений он просто смотрел, потом резко поднялся, выкинул бычок на газон. — Да пошёл ты, — бросил Колян, почти бегом устремляясь к подъезду. Толя ещё посидел пару минут и пошёл в свой подъезд. Он был почти уверен, что не ошибся. Почти неделю от Коляна не было никаких вестей, он даже не появлялся на горизонте. Толя откровенно заскучал. Находиться здесь теперь стало еще труднее. Он ведь ехал сюда не только ради встречи с родителями. По большей части причина была именно в Коляне. Старый друг давно уже стал намного больше, чем просто друг. Это осознание давило на Толю, не давало спокойно спать, есть, дышать. Надо было решить все раз и навсегда. Конечно, открыться, сказать правду — страшно. Страшно стать никем человеку, который всю твою сознательную жизнь был рядом, проводил с тобой столько времени, что уже давно стал родным, неотъемлемой частью. Было страшно это потерять. Но и беззвучно умирать от своих чувств тоже было страшно. Толя знал несколько мест, где мог прятаться от него Колян. Это были их места, те, куда был закрыт доступ всем остальным. Толя давно там не был, не знал, остались ли они еще в деревне или их давно застроили или сравняли с землей. Стоило пойти проверить, заодно и найти старого друга. Одним из таких мест, и самых вероятных, была заброшка на самом краю — длинное двухэтажное здание, которое должно было стать новым корпусом училища, но так и не стало. С тех пор, вот уже несколько десятков лет, оно стоит на окраине, привлекая внимание подростков. Здесь можно покурить, чтобы никто не спалил, здесь устраивали импровизированные вечеринки, насмотревшись зарубежных сериалов, здесь вершились судьбы, когда устраивались драки. По сути, заброшка для многих стала чем-то большим, чем просто зданием. Толя поднимался по лестнице, захламленной самым разнообразным мусором, на второй этаж. Он чувствовал, что в самом последнем помещении, без окон, сидит Колян. Опять курит. Дым сигарет чувствовался даже здесь. Толя улыбнулся. Столько лет, а ничего не меняется: именно сюда убегал Колян, когда был маленьким, чтобы подумать о чем-то своем важном, всегда забирая с собой Толю, потому что он лучший друг. Ему разрешено видеть и пацанские слезы, которые недоступны никому, ему можно рассказать о самом заветном, потому что он свой. А что теперь? Кто он теперь? Подходя ближе, Толя услышал тихий перебор гитарных струн. Замер, прислушиваясь. Ну точно, это их песня. Несколько лет назад они целый месяц разучивали аккорды, подбирали тональность, рвали глотку, пытаясь спеть как можно лучше. Все эти усилия были оправданы восторженными воплями их компании, когда они наконец-то представили эту песню на общий суд. С тех пор за ними закрепилось обязательное исполнение на редких посиделках. И вот теперь звуки знакомой мелодии ножом по сердцу прошлись, вызывая самые теплые воспоминания. Именно тогда, разучивая песню, Толя понял, что испытывает к Коле нечто большее, чем просто дружба. Тогда это было просто зудящее чувство, требующее прикосновений, внимания, постоянного присутствия. Теперь же оно переросло в огромное, необъятное по имени любовь. Толя сам себе был готов признаться в этом. Но вот чтобы сказать об этом другу… — Жили-были мы на краю, с нами был теплый июль… Хриплый голос ворвался в мозг острыми гвоздями, раздирая кожу, вскрывая вены. Глаза тут же защипало. Толя был совсем рядом, от Коляна его разделяла всего лишь стенка. Так близко, но в то же время бесконечно далеко. Колян перебирал струны, пел хриплым голосом, а Толя сполз по стене на холодный бетон, запрокинул голову и плакал. Горячие слезы текли по щекам. Ему не было стыдно за свои слезы, за свою слабость. Ему было стыдно за то, что он оттолкнул от себя самого важного человека в своей жизни. — Эта песня простая, чтобы каждый растаял. Во дворе чтоб играли пацаны на гитаре… С каждым новым словом, выпеваемым надтреснутым голосом сердце Толи разрывалось. Можно ли умирать бесконечное число раз? Толя мог бы сейчас поклясться на чем угодно, что можно. Он сам сейчас умирал с каждым словом, с каждой слезой. — Но мы как птицы прилетаем сюда, не пытаясь что-то менять. Складываем в столбик года, теперь могу другим об этом рассказать. О том как жили-были мы на краю. с нами был теплый июль. От пятерки сломанный руль. Изображали жизнь Мы с тобой играли в жизнь…