Сгоревшее королевство

SWARM — Fight for Your Life

      «Я хотел быть для него всем, но теперь ничто даже для самого себя».       «Был ли я чем-то, кроме пыли под ногами?»       «Что, если мать оставила меня в живых, лишь чтобы увидеть крайнюю степень моей ничтожности?»       Когда-то, в первые годы после рождения, Альбедо мечтал летать. Его манила красота неба, но ещё сильнее — свобода отправиться куда угодно. В свободные минуты он тайно рисовал механизм для полётов, пока ему не открылась истина о том, что за существо скрывается внутри его тела.       Он был создан, чтобы парить в вышине, но не на собственном изобретении. В день, когда из-под его лопаток прорезались тонкие кости, перетянутые омерзительно склизкими кожаными перепонками, он проплакал до следующего утра. Только Дориан был с ним, утешал, гладил по голове, примешивая к ужасу и отвращению запретную сладость.       «Почему он касался меня, только когда я был не в силах ответить?»       «Ты говорила, во мне воплотились лучшие замыслы, но есть ли такому как я место среди людей?»       Крылья росли, покрывались блестящими перьями, но каждый раз, как они прорезали себе путь наружу, Альбедо испытывал только ужас. Перед самим собой и перед чудовищем, дремлющим внутри.       Огни далеко внизу плывут от слёз. С высокой скалы город видно как на ладони, но звуки сюда не долетают, и Гавань кажется движущейся картинкой на стене театра. Прошлое в сознании мешается с настоящим; Альбедо кажется, будто он снова на Драконьем Хребте, сидит в снегу, глядя на вьющиеся над метелью облака, или лежит на полу в одной из множества квартир, где ему доводилось жить, и пустыми глазами смотрит в стену.       Самые приятные моменты — когда он не помнит себя, но помнит Дориана.       Дориан всегда был лучше. Может, мать лгала, что Альбедо единственный удачный эксперимент, чтобы пробудить в них жажду соперничества. Но Альбедо любил брата так сильно, что уступал ему во всём. Дориан заслуживал первого места, и ради этого ничего не стоило поступиться собой. Разве воображаемые места были важны? Разве они существовали где-то, кроме фантазий матери?       Прежде для него не существовало и ревности. Он столько раз смотрел, как Кэйа и Чайльд занимаются любовью, и ни мгновения не ощущал себя покинутым, но…       Представлять, как Чайльд касается Дориана, невыносимо.       — Дориан, — зовёт Альбедо, но в укрытии между камней и скал отдаётся только эхо тихого рыка, нисколько не похожего на человеческую речь. — Дориан, почему я тебя не заслужил?!       Он бьёт себя когтями выше колена, и брызнувшая на камни кровь только подпитывает ярость. Брюки пропитываются насквозь, и становится тепло — пусть ненадолго.       Кисти. Светоч. Самая сладкая из тайн. Всё ложь, всё с самого начала было ложью.       Если бы он только мог отсечь себе руки, чтобы никогда больше не касаться красок. Если бы мог подняться в воздух и сжечь все до единого свои полотна, а после себя.       Если бы ему повезло никогда не родиться.       Он кромсает свою плоть снова и снова — бёдра, бока и живот, грудь, из которой мучительно хочется вырвать сердце, чтобы раздавить в кулаках, рвёт шею и плечи — но чешуйки на его коже только выглядят хрупкими. Даже острые когти не способны пробить шкуру дракона достаточно сильно.       Когда ненависть иссякает, когда ярость гаснет, наступает краткое просветление. Картинка перед глазами становится ясной. Всё ещё Гавань, всё ещё мелькающие огни, люди далеко внизу, и среди них — те, в ком Альбедо нуждается больше всего.       Почему он не может встать и пойти в клинику? Почему не просит помощи? Почему не может поговорить с кем-нибудь? Почему…       Почему так больно?       Чувства, переполняющие его, невозможно описать словами.       Смертельно уставший, не понимая, кто он и почему сидит здесь, на холодных камнях, он макает пальцы в лужу крови, проводит от неё кривую линию, добавляет несколько лепестков.       Когда засохнет, рисунка будет не различить, но сейчас… да, сейчас ему нравится превращаться в искусство.              ~       

Jann — Gladiator

      Чайльд тормозит около клиники так резко, что тачка оставляет прогоревший след шин и толкает крылом чью-то легковушку.       Вообще поебать.       — Здесь его нет, — говорит Кэйа, садясь на заднее сиденье. — Я отвернулся всего на секунду. Был уверен, что он без сознания.       — Без сознания, — повторяет Чайльд и разворачивается к нему, обняв подголовник. — Что с ним было?       — Похоже на паническую атаку… ещё одну, но не помогло ничего, что действовало раньше. Он вколол себе успокоительное. Было больше похоже на судорогу или…       Он замолкает, с долгим вздохом опирается на колени и стягивает повязку.       — Зачем ты уехал? — тихо спрашивает он.       — Хотел его убить.       Кэйа неверяще поднимает глаза.       — Что?..       — Выяснил, что не прокатит. У него чудовищная регенерация. Мы не сможем от него избавиться.       Воздух между ними сгущается и становится ледяным настолько, что Чайльд готовится увидеть… то, что скреблось к нему через перегородку тогда, на серпантине. Но Кэйа сгребает его за ворот рубашки и притягивает к себе.       — Чайльд, — говорит он прямо в губы, — что ты знаешь?       Чайльд отводит взгляд.       — Это… как говорит Чжун Ли… ну… — Он щёлкает пальцами. — Альбедо попросил меня зайти, когда рассказывал про Дориана, и, ну, я типа не могу сказать без его разрешения?       — Врачебная тайна, — заключает Кэйа и ослабляет хватку, но Чайльд снова сжимает его кулак. — То есть всё настолько плохо?       — Ещё хуже.       Запустив пальцы в чёлку, Кэйа закидывает ему голову, целует в шею. У Чайльда срывается дыхание, а в штанах становится тесно.       — Кэйа… Может, не сейчас…       — Ты его трахал, — заключает Кэйа, проведя носом вдоль его плеча, и больно кусает над ключицей. Чайльд вскрикивает от возбуждения. — И как?       — Дерьмово. В смысле, трахать хорошо, но его — дерьмово.       С хриплым смешком Кэйа кусает ещё раз, больнее, и Чайльд дрожащей рукой сжимает его плечо, просовывает руку под тяжёлую косуху.       — Не думал, что буду тебя к кому-нибудь ревновать. — Кэйа снова усмехается, и от этого злого и жадного звука у Чайльда дрожь прокатывается по спине. — Оказывается, это приятно.       — Вылижи меня, — просит Чайльд. — Чтобы я им больше не пах…       Кэйа заставляет его поднять голову, пристально смотрит в глаза.       — Думай, — требует он. — Есть какие-нибудь зацепки? Что угодно, что напоминает ему о брате?       Чайльд напряжённо хмурится. На ум приходят только кинковые шмотки, картина с отпечатком задницы, уродливый умирающий дракон и тот разговор про монстра внутри, казалось бы, никак с Дорианом не связанный, хотя…       — Блядь, — зло шипит Чайльд, — я ничего такого не помню!       Что-то отвлекает его, сбивает с мысли, будит знакомую, приятную жажду. Он тянет носом ещё и ещё, и только потом соображает.       — Кэйа! — Он хватает Кэйю за запястье и начинает трясти. — Он где-то недалеко! Он ранен!       Кэйа первым выскакивает из машины.              Альбедо не знает, что заставляет его идти. Может, желание уничтожить свои картины, стереть единственный заметный след своей личности в этом мире. Может, страх снова заблудиться в воспоминаниях, каждое из которых причиняет боль.       Шаг за шагом он спускается со скалы, ступает по пустым парковым дорожкам мимо тёмных прудов и деревьев, будто вырезанных из чёрного картона. Для местных вечер слишком холодный — ветер с Драконьего хребта тронул траву инеем, и лишь смельчаки вроде него отваживаются выходить на прогулку.       С длинной лестницы видно отражение луны среди закрывшихся на ночь лотосов и лавочку, где Альбедо с Чайльдом занимались любовью.       Почему это воспоминание согревает даже сейчас?       Зябко кутаясь в пальто, Альбедо шагает дальше. В движении нет никакого смысла. Он настолько опустошён, что нет сил даже на то, чтобы почувствовать себя разочарованным и покинутым, даже на то, чтобы себя ненавидеть. Он свободен от желаний, открыт миру, как разбитый сосуд. Может, в этом и смысл. В том, чтобы стереть себя без остатка и выстроить заново.       Вид спящих лотосов странным образом умиротворяет. С наступлением утра красота пробудится снова.       То, что никогда не было красивым, должно оставаться во тьме.       — Господин, вы ранены? — окликает сонный милеллит у парковых ворот. — Проводить вас к доктору или на пост?       — Нет, не нужно, — вежливо кивает Альбедо. — Со мной всё в порядке.       Милеллит говорит что-то ещё, но Альбедо его игнорирует. Он обходит центральный проспект, чтобы не попадать лишний раз в свет фонарей, петляет по дворам, наконец, выходит к клинике. На верхних этажах светятся окна: Бай Чжу снова не спит. Как же Альбедо благодарен ему за заботу о пациентах. О себе в том числе, хотя на него доктор потратил силы зря.       Останется ли Бай Чжу разочарован? Вероятно, да. Он мог потратить своё время на кого-то ещё. На более благодарного пациента.       Неуютный парк больше соответствует настроению. Извилистые ветви, сетью перетягивающие небо, кучи жухлой листвы, пресный сухой воздух — подходящая атмосфера, чтобы переживать кризис.       Кризис, — повторяет про себя Альбедо. — Если сейчас я в нижней точке, значит ли это начало движения вверх? Или, напротив, я буду падать всё ниже?       Он вспоминает о Кэйе, о стаканчике кофе с печеньем, о первых таблетках от Бай Чжу. Тогда он был полон надежд. Сейчас…       Нет никакого «сейчас», — вздыхает он. — И меня тоже нет.       Шаг, шаг, шаг. Всё ещё неясно, зачем, для чего — и для кого, если ему самому ничего больше не нужно.       Малая часть его сознания, всё ещё воспринимающая внешний мир, замечает посторонние звуки. Треск ветвей, шорох листвы, какие-то голоса. К ним Альбедо тоже остаётся равнодушен.       Шаг за шагом к цели, которой больше нет, к искусству, сути которого он так и не понял, к бездушной науке, не принявшей его мнимую гениальность, к брату, никогда не желавшему его и, вероятно, не любившему. К полноте жизни, которую повезло увидеть только со стороны.       Всё это недостижимо. Остались только шаги. Падение вместо полёта, путь по прямой вместо движения вверх.       — Альбедо! Альбедо, постой!       Кто-то зовёт его, но если остановиться, не останется совсем ничего.              Даже если Глаз Бога не болтается на поясе, касаясь кожи, стихия слишком глубоко отпечатывается в человеке, которого выбрала. Чайльд всё ещё чувствует больше многих, и запах ведёт его лучше любого прибора. Не время для дорожек — где может, он прыгает через кусты и ломится сквозь заросли. Кэйа быстро отстаёт — ещё не пришёл в форму, — но Чайльд не может ждать. Альбедо уходит, и смертельно важно его догнать, прямо сейчас.       Вывалившись на нужную дорожку, Чайльд оглядывается по сторонам — и на самом краю парка замечает знакомую фигуру. Альбедо идёт медленно, как будто ему очень плохо, и Чайльд припускает следом.       — Альбедо! — выкрикивает он и, тяжело дыша, опирается на колени. — Альбедо, постой!       Альбедо не останавливается.       На мгновение Чайльда охватывает страх, что это Дориан. Проклятый монстр, пытающийся влезть в шкуру своего брата. Что Альбедо больше нет.       Но, — успокаивает Чайльд сам себя, — я никогда бы не перепутал запах.       Переведя дух, он стучит себя в грудь и бежит дальше — уже трусцой. Ему никогда не давались длинные дистанции.       У освещённой дороги Альбедо останавливается — на светофоре для пешеходов загорается красный. Только теперь, в жёлтых кругах света, Чайльд замечает алые отпечатки подошв и густые капли. От запаха крови становится душно.       — Альбедо! — Догнав в один прыжок, Чайльд хватает его за рукав. — Альбедо, что с тобой?! Кто тебя ранил?! Только скажи, ему конец, нахуй!       Альбедо медленно поворачивается. В его огромных глазах пустота, будто он кукла, передвигающаяся на одних рефлексах.       — Альбедо… — испуганно повторяет Чайльд и с силой встряхивает его за плечи. — Детка, умоляю, посмотри на меня!       Несколько раз моргнув, Альбедо обводит взглядом Чайльда, заборчик вокруг парка и сам парк, безлюдную мостовую, залипает на серп растущей луны так, будто и небо видит впервые.       — Альбедо! — окликает Кэйа. Он идёт быстрым шагом, держась за бок. Чайльд взмахивает рукой, привлекая его внимание — и понимает, что ладонь тоже красная.       Какой, блядь, силы у него кровотечение?!       — Это сделал я, — тихо шепчет Альбедо, и в его глазах наконец появляется хоть какое-то осознание реальности. — Убьёшь меня?       — Детка! — Сдавленно взвыв, Чайльд прижимает его к себе. Сзади на лопатках плотная ткань дважды прорезана, слишком симметрично для случайных ударов. — Держись, сейчас отнесу тебя в клинику!       — Нет! — Альбедо дёргается из его рук.       — Ты истекаешь кровью!       — Ну и что. Я всё равно не умру.       — Хорошая новость, — выдыхает Кэйа, наконец нагнав, и опирается на плечо Чайльда. — Альбедо, хочешь чего-нибудь?       — Кэйа! — возмущается Чайльд, но, только что бывший похожим на камень, Альбедо неожиданно расслабляется.       — Горячую ванну. Мне так холодно.       Чайльд трясущимися руками расстёгивает его пальто. Пуговицы с трудом пролезают в мокрые петли, пальцы становятся всё краснее, и это сохранять спокойствие совсем не помогает.       — Если хочешь, я посижу там с тобой, — ласково говорит Кэйа и обхватывает лицо Альбедо ладонями, обводит большими пальцами виски. Пользуясь тем, что Альбедо отвлёкся, Чайльд стаскивает с него наконец проклятое пальто, накидывает вместо него свою рубашку.       — Пожалуйста, — просит Альбедо и утыкается Чайльду в грудь. — Я… я так ненавижу то, что ничего не могу.       Чайльд боится, что он начнёт плакать, и тогда сердце точно не выдержит. Но Альбедо молчит, не шевелится, будто и не дышит вовсе, и это так страшно.       — Пойдём в машину, — говорит он целует Альбедо в макушку. Хоть на ней крови нет. — Пять минут — и ты уже в ванне. Будешь чай с вареньем?       — Никогда не пробовал… — бормочет Альбедо, но и это хоть что-то.       Чайльд поднимает его на руки, прижимает к себе.       — Можно сделать покислее или послаще. Мне ягоды всегда придают сил. Ну, знаешь, вкус природы, что-то такое…       Вздохнув, Альбедо утыкается носом ему в голое плечо, опускает ресницы.       — Мне нравится, какой ты на вкус.       У Чайльда кровь приливает к щекам.       — Детка, — стонет он и ускоряет шаг. Кэйа усмехается; идя с Чайльдом нога в ногу, он гладит Альбедо по затылку, треплет по волосам. — Я так никуда не поеду!       — Тебе и самому отогреться не помешает. — Кэйа кладёт ладонь ему между лопаток; даже через майку его кожа ощущается горячей, хотя только что Чайльд не чувствовал холода. Ничего не чувствовал, если быть честным. — У меня в ванне как раз хватит места на всех.              ~              — Тома! Тома!       — Слушаю, госпожа! — Сегодня её голос такой радостный! Тома прикрывает глаза; когда Аяка в хорошем настроении, Тома всегда представляет её морозными узорами, искрящимися на солнце. — Случилось что-то хорошее?       — Аято вышел на связь!       У Томы замирает сердце.       — Что с ним? Он был в плену? Его кто-то арестовал? Он что-нибудь сказал?!       — Только что ничего страшного не случилось. Попросил твой местный номер и обещал позвонить перед тем как приедет. Тома, я так счастлива… я места себе не находила!       — Понимаю, госпожа. Я тоже. — Тома вздыхает, присев на стойку, трёт лоб. Новость кажется… ошеломительной. — Занял себя делами, чтобы не думать каждую секунду о том, что с ним, но… какое же облегчение.       — Я так надеялась, что хоть в Ли Юэ ты сможешь беззаботно отдохнуть, — ласково упрекает Аяка. — Береги себя.       — Я скучаю, — тихо признаётся Тома.       — Без тебя здесь так пусто. — Теперь её радость меркнет, и Тома проклинает свою сентиментальность. — Но когда я думаю, что вся твоя юность и молодость прошли в битве за место клана под солнцем, я… мне кажется, где угодно тебе будет лучше, чем здесь.       — Госпожа…       — Ты рад быть там?       Тома некоторое время молчит, обводя взглядом ставшую такой родной кофейню. Время позднее, нет уже никого из гостей, столики и стойка отполированы до блеска, тесто на завтра настаивается в огромной кастрюле, кофемашина промыта, расставлены стаканчики, бутылки с соусами и мешки с кофе, заготовки для горячих коктейлей разложены в морозилке, чтобы были под рукой.       — Здесь так много работы, но для меня это скорее… хобби. Я готов с утра до вечера болтать с людьми, угощать их и узнавать их любимые блюда и напитки. Я столько всего научился здесь готовить. Сёстры и доктор запомнили меня по имени и даже приносят гостинцы. Я подружился с некоторыми пациентами. Доктор Бай Чжу как-то сказал, что удивительно смотреть на выздоравливающих. Теперь я его понимаю. Некоторые никогда сюда не вернутся. Может, по кому-то из них я стану скучать… и всё же так радостно, что им больше не понадобится помощь.       — Ты нуждался в мирной жизни.       — Никогда бы не сказал этого раньше, — ещё помолчав, произносит Тома очень медленно, — но… меня тревожит, что Аято прикажет мне вернуться. То есть, я был бы рад увидеть тебя и всех в поместье, друзей, Таромару, но…       — Все погибнут без твоей заботы?       — Да. И я… я столько вложил в это место. Может, отчасти чтобы забыться, но для меня важно помогать людям. Важно знать, что я внёс свой вклад.       — Кровь тоже жжёт тебе руки? — тихо спрашивает Аяка.       — И я вижу призраков, когда засыпаю один.       — Я говорила брату, что ты из тех, кто запоминает лица убитых. Он не послушал.       — Я не жалею. Ни у кого из нас не было выбора. Будто бы я не знаю, что первого, кто покусился на вашу жизнь, вы убили в четырнадцать.       — …в одиннадцать.       Тома прикрывает глаза.       — Вы точно не нуждаетесь в моём возвращении?       — Как глава клана я приказала бы тебе остаться. Как твой друг… я хочу, чтобы ты занимался делом, которое для тебя важно. Делом, которое наполняет твою жизнь светом.       Она кладёт трубку. Значит, всё-таки расплакалась.       Некоторое время Тома с нежностью смотрит на смартфон, потом с глубоким вздохом убирает его в карман.       Пора домой. Призраки уже ждут.