Сгоревшее королевство

MIKA — Amour Pirate

      — Я тебя... не слишком? — спрашивает Чайльд, глядя в зеркале, как Кэйа аккуратно обрабатывает ему локоть антисептиком.       — В самый раз, — усмехается Кэйа.       И когда только этот смешок успел стать таким родным?       — До сих пор не уверен, что ты настоящий.       Кэйа обнимает его сзади, накрывает ладонями соски, ведёт пальцами к ключицам, по шее. Длинно выдохнув, Чайльд отдаётся его рукам, тяжело сглатывает от удовольствия.       — Убедил, — шепчет он, — только ты умеешь трогать так, чтобы я без рук в штаны накончал.       Кэйа прижимается щекой к его щеке, смотрит в глаза его отражению.       — Выебать тебя?       У Чайльда подкашиваются колени.       — Да, — выдыхает он, вертя жопой, чтобы Кэйа поторопился, и чтобы узнать, насколько твёрдый у него стояк, — выеби меня как суку, раздолби до крови... Хочу под тобой орать, хочу кончить от боли, а потом ещё раз, когда ты снова там всё разворотишь... Пусть из меня льётся, пока ты тащишь меня в спальню… хочу увидеть свою кровь на полу…       Он заводится от своих слов до мути в глазах, но когда Кэйа нагибает его над раковиной и заставляет расставить ноги, Чайльда колет ужасом, что сейчас всё так и случится.       Ха, — бравирует он сам перед собой, — разве есть что-то, чего я не смогу выдержать? Случалось и похуже, правда?       Правда?..       Проскользив ладонями по его спине, Кэйа опускается на колени, раздвигает ему ягодицы и снова приникает ртом к дырке, поглаживает яйца.       — Ты так же делал, пока я спал? — шепчет Чайльд. — Мне не приснилось?       — Я не удержался. — Кэйа выдыхает на влажную кожу, и Чайльда дёргает от возбуждения.       — Сделай так ещё, — стонет он, но страх так и зудит внутри. Член обмякает, хотя Чайльд от возбуждения на стенку лезть готов. Но ведь он сам попросил... Поздно соскакивать...       Он тихо вскрикивает, когда Кэйа заставляет его наклониться ещё ниже, невольно сжимается.       Нет, нет, нет...       — Чайльд, — Кэйа целует его в затылок; его твёрдый член упирается в бедро, и Чайльд ненавидит себя за глупую трусость. — Тебе больно?       — Я не... — выдавливает Чайльд; каждое слово даётся с боем. — Не хочу до крови...       Он жмурится от стыда и закрывает лицо руками, когда Кэйа разворачивает его к себе.       — Я бы и не стал, — говорит он тихо и обнимает Чайльда за плечи и за талию, целует в макушку. — Я умею отличать фантазии от желаний. Это было горячо. — Он понижает голос. Стояк мгновенно становится крепче прежнего. — Мне понравится, если ты подо мной покричишь.       — Кэйа... — выдыхает Чайльд и от облегчения чуть не съезжает из его рук на пол. Почему такая глупая мысль вообще возникла у него в голове? — Для тебя что угодно…       — Ещё одно слово — и я попрошу больше не падать со второго этажа. — Шёпот на ухо так заводит, что Чайльд готов поклясться даже не доёбывать Хайтама. — Я очень скучал… Чайльд…       Кэйа ведёт ладонью по его щеке, влажно целует в шею, задирает его ногу себе на талию. Задыхаясь, Чайльд закидывает руки ему на плечи, гладит по затылку и чувствует, как Кэйа вздрагивает.       — Прости, — Чайльд утыкается лбом ему в плечо, — я…       Он не может заставить себя признаться, что испугался.       — Всё хорошо, — фыркает Кэйа, прижимаясь губами к его шее; его пальцы скользят по бокам и спине, и как-то он ухитряется не задевать ни один из синяков. — По крайней мере, я сразу убедился, что тебя не подменили.       Чайльд с облегчением смеётся, закидывает голову, позволяя ему целовать себя в горло, ёрзает, пытаясь устроиться на краю раковины. Кэйа подсаживает его, сильнее прижимает к себе, трётся о задницу головкой члена. Чайльд скрещивает щиколотки у него на пояснице, разводит колени, насколько позволяет расстояние между стеной и стенкой душевой кабины, и Кэйа, медленно двинув бёдрами, входит сразу глубоко, так сладко со своей прохладной смазкой, что Чайльда пробирает дрожь.       Он думает, что ради Кэйи придётся постараться, но первый стон сам собой получается громче обычного. Кэйа втягивает воздух сквозь зубы, теснее прижимает Чайльда к себе за поясницу и сразу берёт такой ровный, сильный и в меру быстрый темп, что на каждом толчке внутрь у Чайльда шарики за ролики заезжают только сильнее. Он не заставляет себя — просто не зажимает, и стоны сами собой перетекают в крики. Может, ему было бы стыдно, но сейчас не тот момент. Он хочет орать, хочет, чтобы Кэйа его зацеловал, вытрахал из него все дрянные воспоминания, стёр с его кожи запах лекарств, своих и чужих, и оставил только свой. Не затыкаясь ни на секунду, Чайльд целует его за ухом; духи выдохлись за прошедшие дни, но даже после быстрого душа от волос Кэйи пахнет морской солью, выделанной кожей и затяжными дождями.       На Чайльда снова накатывает — ему сейчас много не надо.       — Выеби, — хрипит он, впиваясь ногтями Кэйе под лопатки, — начини меня спермой, а когда потечёт наружу, затрахай её обратно… — Скрипнув зубами, Кэйа с силой проводит пальцами по его спине, вбивается глубже. Каждый раз, как член зажимает между их животами, Чайльд думает, что вот-вот кончит, но не хватает совсем чуть-чуть. — Кэйа… Кэйа…       Последняя «а» так и тянется, когда Кэйа притискивает его к себе; его член внутри вздрагивает, и Чайльд наконец кончает ему на живот. Всё тело слабеет; Кэйе приходится его придержать, чтобы не треснулся затылком о зеркало.       Потом они целуются, долго, но Чайльду не хочется прекращать. Он такой приятно растраханный, и когда Кэйа медленно вынимает член, по внутренней стороне ягодицы тягуче стекает сперма.       Если бы остались силы, Чайльд завалил бы Кэйю прямо на пол, но расплата за вчерашнее его нагоняет.       Сушняк становится невыносимым.       — Я себя ненавижу, — хрипит Чайльд, — но мне прямо сейчас нужен огурчик.              ~              — Хочешь что-нибудь?       — Тебе не пора на работу?       — Бай Чжу сказал, я могу взять сколько угодно выходных, — пожимает плечами Тома. В режиме усиленной слышимости его голос в наушниках обнимает со всех сторон; его тепло, ровное и ласковое, унимает тревогу, от которой аль-Хайтама трясло весь вчерашний вечер и всю ночь; его нагота ни к чему не обязывает. И тем гаже аль-Хайтаму от самого себя, от того, что он так и не смог заставить себя раздеться, сходить в душ, поспать хотя бы несколько часов. Кадры в воспоминаниях сменяют друг друга, и ни один из них не внушает надежд на хоть сколько-то радостное будущее.       — Ты не обязан со мной возиться. — Даже эту простую мысль сформулировать тяжело. — Не обязан жертвовать ради меня своим временем.       — Не обязан. Просто хочу. — Тома улыбается как ни в чём не бывало. Будто его вовсе не тяготит лежать рядом. — Мне хорошо с тобой.       Аль-Хайтам мрачно косится на него из-под полуопущенных век.       — Разве?       — Похоже, что мне плохо? — Приподнявшись на локте, Тома заглядывает ему в лицо, трогает пальцем кончик носа. Этот простой жест вызывает невольную улыбку, и только тогда аль-Хайтам понимает, насколько застыли мышцы — плечи, руки, шея, даже лицо. Он не помнит, двигался ли с тех пор, как пришёл сюда и повалился на кровать. Кажется, Тома успел приготовить ужин, перекусить, вздремнуть и позавтракать, но всё это отпечаталось на самой границе сознания.       — Я не знаю.       — Тогда не пытайся решить за меня. — Тома гладит его по щекам, словно чувствуя это странное внутреннее онемение. — Хочешь навестить Кави?       — Думаешь, мне можно?       — Ты его муж. Конечно, тебе можно. — Застенчиво потерев лоб сгибом пальца, Тома продолжает: — Честно говоря, я за него беспокоюсь. Вчера мне показалось, что ему резко стало хуже…       — Он тебе нравится? — сдавленно спрашивает аль-Хайтам. Это, наверное, должно разбудить в нём ревность, но он так устал чувствовать, что сейчас нет ничего. Его перегруженная нервная система попросту не справляется. Уже не справилась.       — Откуда мне знать? Я с ним ни разу не разговаривал. — С озорной улыбкой Тома наклоняется ещё ниже. — А что, если он мне понравится? Или я ему? Или мы оба друг другу?       Аль-Хайтам мрачнеет ещё сильнее.       — Сумерцы, — вздыхает Тома и поднимается с постели. — Я надеялся, ты взбодришься, подумав про секс втроём.       Он выходит, чем-то гремит на кухне, сложно сказать, долго или нет. Всё это время аль-Хайтам не шевелится. Не знает даже, дышит ли. Может, весь его организм, кроме мозга, погрузился в стазис?       Какова природа его состояния? Страх потери, отвержения? Собственничество, достигшее крайней степени? Обида? Беспомощность, которую он больше не в состоянии выносить? Перегруженная эмпатия? Может ли быть, что его психическое состояние усугубилось, и следует проконсультироваться с Чжун Ли? Почему он пренебрегал этой идеей последние месяцы?       Тома возвращается с глубокой миской, от которой поднимается лёгкий пар.       — Давай руку.       Собравшись с силами, аль-Хайтам берётся за его запястье. Тома помогает ему сесть, садится рядом, зачерпывает из миски.       — Каша из тапиоки. Питательная и, кстати, полезная. Я добавил карамель и рисовое молоко. Тебе нужно поесть.       У аль-Хайтама не хватает энергии даже почувствовать себя униженным. Он просто разжимает челюсти, но даже не чувствует вкус, только странную, непривычную текстуру.       — Перекусим, — следующую ложку Тома засовывает себе в рот и продолжает, с аппетитом жуя, — и сходим в клинику. Вы с Бай Чжу даже словом не успели перемолвиться после ссоры, а с Кави тебе не помешает увидеться в любом случае, иначе так и будешь себя грызть. И прогуляться будет полезно. Мне всегда помогало.       — Почему тебе так легко даётся забота о других? — спрашивает аль-Хайтам, дожевав. Тома немедля даёт ему ложку добавки. В этот раз вкус ощущается немного лучше, может, потому что во рту перестаёт быть сухо.       — Потому что мне пришлось этому научиться. — На этот раз Тома улыбается грустновато, и его взгляд становится… другим. Обращённым в прошлое. — Хочешь, расскажу, каким был мой первый раз?       — Первый раз?       — Да. Первый раз, когда я должен был постоянно находиться при больном. — Он снова протягивает полную ложку, и аль-Хайтам поддаётся искушению, а потом отбирает у него миску. В конце концов, он в состоянии поесть самостоятельно. — Господина тогда сильно ранили. — Он похлопывает себя по шрамам, украшенным татуировкой. — Я был молод и недостаточно опытен, а господин слишком горяч в бою. Я перевязал его, но раны были глубокими, он потерял сознание, пока мы смогли донести его до имения. Жрица и лекарь делали всё возможное, спустя полдня прибыла сама Гудзи, чтобы провести ритуал очищения. Рану от меча зашили, но хуже был маленький порез отравленным клинком. Может, ты знаешь, что избранные Гидро стихией сильнее подвержены действию ядов? Господину становилось всё хуже. Наконец, привезли целителя и алхимика, яд удалось нейтрализовать, кровь очистилась, но господин слишком ослаб. Я находился рядом почти неотлучно…       — Ты сам был ранен? — уточняет аль-Хайтам.       — Да, но это не имело значения. Я мог ходить, и лекарь поил меня укрепляющим эликсиром, чтобы я не терял сознание от боли…       — Что?!       — Я не мог оставить господина. — Тома говорит это буднично, но у аль-Хайтама мороз идёт по позвоночнику. — Не потому что я его слуга. Я понимал, что каждая минута может стать последней, и он лежал спокойнее, когда я держал его руку и говорил с ним. Госпожа старалась сменять меня, но тогда она ещё не умела так легко сдерживать слёзы, как сейчас, а демонстрировать слабость… разве хоть кто-то из клана мог себе такое позволить? — Он замолкает на пару секунд, думая о чём-то своём. — К счастью, опасность миновала. Но, едва придя в сознание, господин прогнал лекарей. Никто не мог ослушаться его, законы Иназумы достаточно строго регламентируют поведение внутри клана. Когда остались только я и госпожа, господин сказал, что никто, кроме меня, не посмеет к нему прикоснуться. Я был при нём почти два месяца. Лекарь учил меня, как пропитывать повязки целебными отварами, как промывать раны и по запаху и виду определять, заживают они или гноятся, как и сколько кормить и поить господина, а главное, — он смеётся, — как при всём этом не сойти с ума.       Автоматически зачерпнув ложкой, аль-Хайтам скребёт по пустой миске и понимает, что съел всё, пока слушал.       — Мне было девятнадцать. — Тома улыбается скорее ностальгически, хотя аль-Хайтам даже не может представить, каково ему было. В свои девятнадцать он был полон амбиций и блистал в мире науки, по праву нося венец юного гения, и даже не задумывался о чьих-то болезнях. Разве медики Сумеру не могли вылечить всё? — Конечно, я не был ни добр, ни сдержан, ни терпелив, а господин во время болезни с трудом контролировал свой сложный характер. Нам нелегко пришлось. Но в итоге именно это сблизило нас. Госпожа тоже хотела учиться у лекаря, на случай, если кроме неё никого не окажется рядом. У неё был отличный объект для практики — я.       — Лекарь доверил тебя перевязывать… сколько ей было лет?..       — Двенадцать. Она отлично справлялась! — заверяет Тома торопливо. — У неё лёгкая рука. Лекарь нисколько не щадил мои рёбра, когда затягивал бинты.       Отставив миску, аль-Хайтам закрывает лицо руками.       — Это ужасная история! — говорит он с отчаянием.       — Может, и так. Но зато, — Тома сочувственно похлопывает его между лопаток, — сейчас я умею помогать другим, пусть это и не моя профессия. Я могу снять судорогу, зашить небольшую рану, помочь с уколом или просто успокоить. Некоторые проблемы можно решить всего лишь тёплой едой или чаем с нужными добавками. Так моя жизнь кажется мне… более осмысленной?       Раздвинув пальцы, аль-Хайтам косится на него.       — Я знал, что ты удивительный человек, но не представлял, что настолько. — Звучит, наверное, суховато, но Тома в ответ улыбается с искренней теплотой.       — Быть рядом с тем, кто постоянно испытывает страдания, больно. Больнее, чем может показаться даже тебе самому. Может, станет легче, если ты перестанешь запирать себя с этой болью один на один. Нет ничего стыдного в том, чтобы признать свою слабость.       — …наверное, — неохотно бурчит аль-Хайтам, совершенно не готовый согласиться, но разумом понимающий, что отрицать слова Томы глупо. — Я подумаю над этим.       — Тогда пойдём прямо сейчас. Тебе нужно проветриться. Да и мне, — он зевает и потягивается, — тоже, иначе я снова усну. Рядом с тобой так и тянет валяться.       Аль-Хайтам тянется к нему но, вместо того чтобы поцеловать, прижимается лбом ко лбу. Весело щуря зелёные-зелёные глаза, Тома щекочет его ресницами.       — Говорил же, надо поесть, — шепчет он, — другое дело, правда?              ~              Вытащив из холодильника кувшин, Чайльд с наслаждением припадает к горлышку и выдувает, наверное, половину, а потом лезет в кастрюлю и вылавливает оттуда самый привлекательный с виду огурчик.       — Укропа, конечно, не хватает, — заключает он, откусив половину, — но в остальном заебок!       Кэйа наблюдает за ним с чем-то вроде священного трепета.       — Это какая-то особенная вода? — наконец спрашивает он.       — Не, это чтобы всё просолилось! — охотно просвещает Чайльд. — Попробуешь?       Недоверчиво присмотревшись, Кэйа всё-таки решается немного откусить.       — Как тебе? — нетерпеливо спрашивает Чайльд.       — Ну, — задумчиво жуя, говорит Кэйа, — на вкус непривычно, но «заебок» самое подходящее слово.       — Я тебе ещё что-нибудь приготовлю! — Вернув кувшин на тарелочку, Чайльд закрывает холодильник и вздыхает, обводя ногтями дверцу. — Рад, что ты здесь. Думал, ты сразу кинешься к этому своему Дилюку.       — К какому Дилюку?! — Кэйа отступает, его глаза расширяются так, что Чайльду самому становится страшно.       — Ты разве не знал, что Дилюк здесь?..       Кэйа панически обводит взглядом кухню, и Чайльд поспешно добавляет:       — В смысле, в Ли Юэ. Он приехал тебя навестить.       — Он знает, где я?!       Чайльд подходит, обнимает его крепко-крепко. Сердце у Кэйи бухает так, будто рёбра вот-вот проломит, живот западает от частого дыхания, и это тот редкий случай, когда он не может себя контролировать, так силён страх.       — Я его всего пару секунд видел, но, думаю, на лопатки уложу, — шепчет Чайльд Кэйе на ухо. — Только скажи — близко его к тебе не подпущу. Хочешь, вместе сбежим? Увезу тебя хоть в Снежную.       — А Альбедо?       — Решим по пути. Если не захочет с нами, дождётся тут. Как я дождался тебя. — Он гладит Кэйю по спине, по лопаткам, касаясь дыханием виска. — Никому больше не позволю делать тебе больно. Умру, а в обиду тебя не дам.       Кэйа утыкается лбом ему в плечо.       — Нет, — тихо говорит он, — нет. Мы никуда не поедем. Я должен найти его, чем скорее, тем лучше. И если это не Дилюк, а кто-то в его личине, я его убью.