Деревушка

Солнышко ласково согревало еще зеленую травку. Михаил неспешно шел по тропинке и улыбался. Жара! Солнце горело ярким пламенем на голубом небе. Монах шел в старую церковь, посмотреть, что там да и неужели все там так плохо? Листочки на ветках блестели, переливались. Всё яркое, красивое. В деревне продолжалось лето, было в самом разгаре. Кошки катались на муравушке, мурлыкали и урчали. Михаил любил лето, оно теплое, светлое, радостное. Нету как осенью, той самой хандры. Забываются все печали. Приятно согревал загорелую кожу лучи ясной звезды. Божьи птахи щебетали, день тек медленной и сладкой патокой растворялся во рту. Вот уже и Миша подходил к старому зданию. Он ожидал, что оно совсем будет разрушено, но крыша была цела, но крест и золотые купола уже не сверкают. Штукатурка облезла, а дубравы вокруг добавляли печали. Люди забывают веру, таков был 20 век. Революция. Новый идол, свержение прошлого. Но эту не тронули, лишь забыли. Монах забрался на холм и среди тоненьких стволов деревьев увидел двух девушек, услышал их крики и возгласы. — Рыжая тварь! Почему ты не хочешь понять, а!? На тебя смотреть страшно! Руки все в мозолях! Всегда воняешь травами и больницей, противно! — Черноволосая девушка схватила за волосы хрупкую девчушку. — Заткнись! Ты вообще, белоручка! Ничего не умеешь, отпусти! — Девушка начала отчаянно вырываться от цепкого хвата, из-за чего потеряла клок волос. — Уймитесь! Около божьего дома, ведь Бог указал нам: «возлюби ближнего своего», а вы что тут устроили!? Горшенёв узнал Анфису. Ее красивое лицо исказилось гневом. Но она отпустила соперницу. — Ты что здесь делаешь, Миша!? — Она вздохнула и вытерла струю крови из носа. Она уже давно засохла, но рукав немного убрал след. Две особы были знатно потрепаны. Растрепанные волосы, у рыжеволосой разбита бровь и начал проявляться синяк на глазу, у Фисы губа и нос. Обе шумно дышали и смотрели на парня — Я в церковь пришел наведаться, а вы тут войну устроили, девушки, нельзя так! В самом деле, вы должны жить в мире и согласии, понимаете, да? Это вообще кошмар, вы обе побитые! — Она — ведьма! Ей давно за сорок, а выглядит молодой и цветущей, я же вижу! —С чего она ведьмой стала? — С того! Я травница и знахарка, чую черную магию, а от неё за километр ею несет! Анфиса всё это время со злостью смотрела на девицу, сжимала с яростью кулаки, как будто скоро замахнется ими и рыжая упадет замертво. — Хватит с вас! Ты, — он посмотрел на юную девушку. — Пойдем со мной, я тебя раньше здесь не видел. Поможешь мне, да расскажешь что у вас там случилось. — Машей меня зовут, пойдем. Горшенев вошёл в церковь и поклонился батюшке. — Здравствуй, видал я тебя в здешних краях. Что ж, милок, тебя привело сюда? — Батюшка положил руку на затылок Миши, тем самым указывая ему выпрямиться и раскрыть тайну своего появления. Горшок выпрямил спину. Глазами стал осматривать помещение. Реставрация все же была произведена, но явно не снаружи, а лишь внутри. Гаврила делал глубокие вдохи, ему хотелось побольше подышать этим божественным запахом. — Бабушка померла и мама сюда приехала. Бабушка умерла, а дом оставлять не хотелось. — А с тобой что, Мария? Давайте проходите-ка, — мужчина за тридцать отошёл, впуская посетителей. *** — Ну что, Мария, рассказывай. Что ж такого у тебя стряслось то, что вы с Анфисой подрались, — невесть откуда узнал мужчина. — Она мою личность задела, — девица фыркнула, скрещивая руки на груди. Показывая, что обижена ещё на черноволосую. — Эх, Маша, Маша. Да простит тебя Бог, — мужчина приклеил пластырь к брови рыжеволосой. — Давай перейдем к тебе. Михаил, что ж тебя то привело сюда, — Священник повернулся к монаху. — Мне бы свечу поставить, да покаиться о грехах, — Мишутка держал спину ровно, не смел и слова бранного вымолвить. — Так что ж ты ждёшь. Милости прошу — Благодарю, — Миша сделал шаг к иконе. Поначалу он трижды поцеловал нарисованного Бога. Перекрестился все вновь трижды. Он становится на пол, крошки и грязь впиваются в нежную кожу парня, но он даже ресницей не пошевелил. Ладонь к ладони, все как принято. Огонь на свечах встрепенулся. В церкви воцарилась тишина. И только смел Михаил договорить последние слова молитвы: «Ибо Твоё есть Царство, и сила, и слава во веки веков. Аминь.» Как тут же появился недобрый гость. Горшенев встаёт с колен и поднимает свой взгляд на гостя. Михаил осматривается по сторонам: никого, лишь тихо колеблется между ног трава. Минутами раннее было все по-новому, а стоило лишь ему моргнуть как церковь стала стара, словно тут не было никого лет сорок. — Ха! — громок вскрикивает рогатый. — Ты сегодня мой обед! — потирая руки шел на встречу чудик. Михаил не из робкого десятка. Виду страха не подал. Он стал крестить чудище. Тот завопил, что есть мочи да с противным смехом. — Аха, да что ты о себе возомнил!? Священник!? Да максимум крестьянин. Ахаххаха, — смеялась тварь. Миша взял баночку святой воды и брызнул. Капли долетели до рук твари. Послышалось шипение, кожа покрылась волдырями. Рогатый завопил уже от боли. Он двинулся в бега. Гаврила отошел от происшествия и вышел с церкви. На улице щебетали птички. Вон поле, а там девица. Миша сразу ее узнал, это была его спутница, она собирала ромашки. Что есть мочи он побежал туда и стал допрашивать бедную Марию. — Маша, Маша! Что это было? — В ярости трес девушку парень. Маша от испуга и недоумения выронила цветы и они рассыпались в разные стороны. — Миш, о чем ты ? — Мария чуть бы не плача, пыталась понять что от нее хочет этот яростный двадцативосьмилетний юноша. Миша прекратил трясти девицу и сел на корточки, схватившись за голову руками. — Уеду отсюда первым же рейсом... — проговаривал мужчина себе под нос. В доме горела лишь одна свечка. Миша сидел на кухне, шуршали страницы Библии. Из угла смотрели лики святых. Дева Мария с младенцем на руках. Большие карие глаза смотрели прямо в душу, проникая в неё и спрашивая: ”грешил ли сегодня?”. Непорочного сердца в терновой ветке, или в белых розах никто из людей не имеет, Михаил это уже давно понял. Слишком много морд хомо сапиенс в него плевали, поэтому лучший путь — отдать своё сердце не грешному созданию под названием «человек», а Богу. Вести спокойный монолог при свете свечки, сложив руки, любоваться иконами и надеяться на лучшую жизнь после смерти, смириться и любить. За окном вдруг что-то зашуршало. То ли листва на дубравах, то ли что-то или кто-то другой?... Михаил отвлекся от священной книги и отодвинул тюль. При ярком свете Луны были видны силуэты фигур. Они были коренастые, невысокие, с мускулистыми руками, с орлиным носом и торчащими, острыми ушами. Они гоготали и водили хоровод. Посреди них горел костер. Сильными и жилистыми руками один тип ухватил откуда ни возьмись девицу за талию. Жаль только, что её волосы были седые, а она вся в морщинах. Дряхлая старуха хохотнула и унеслась с троллем на сеновал. Горшенёв разинул рот и распахнул глаза. Руки автоматически затряслись и губы начали шептать молитву. Вдруг, нечисть повернула свою голову на полную и ухмыльнулась. Из пухлых губ показались длинные и желтые клыки. Кругом обернувшись, тролль стал медленно приближаться к окну. Рука с желтыми когтями постучала в окно, оно задребезжало. Монах открыв Библию, и чуть-ли не крича, начал читать псалом. Слова вырывались из уст, но тролль лишь смеялся и плевался. Даже отборная ругань не помогала. Взяв крест, и иконы Михаил обставил ими вокруг себя. Вдруг во дворе вспыхнул яркий, белый свет. Монах закрыл глаза и лишь вздохнул. Послышался противный крик и когда он распахнул очи, увидел прекрасную фею за окном. Длинные, кучерявые волосы струились до плеч. Светлые крылья трепетали и нимб над светлой головушкой, а голубые глазенки смотрели в карие, и вдруг послышался чарующий и звенящий голос — Михаил, почему вы не спите в такой поздний час? — Он напоминал перезвон церковных колоколов. — Неужели вы знаете, что избранный Богом? Уберите иконы, они ни к чему… Прекрасное создание приложила маленькую и узкую ладонь к стеклу. Михаил удивленно покачал головой. — Неужели? Вы не хотите славы? Денег? Самой прекрасной женщины? Покоя? —Последнее слово существо выделило и на удивление хищно улыбнулось. Вдруг, её кожа начала медленно сползать, и второй слой наводил ужас. Шрамы на все лицо, отсутствие правого глаза, а изо рта были видны ряды зубов. Рука сжалась в кулак и начала назойливо барабанить в тонкое стекло. Еще еле-ели и оно бы покрылось тонкими узорами трещин. Миша упал в обморок, на холодный и деревянный пол, держа в руках крест.