Рюмка бури с нотками безумия

      — А вот и корона для моей еврейской принцессы!       На голову Мирона из чужих рук почти упал венок. Приземлился мягко и сразу же сполз почти до самых глаз, перекрыв собой брови. Он почти ничего не весил — в самом деле невесомая природная тиара — но заставил Фёдорова от неожиданности поднять плечи к самым ушам и присогнуться.       — Ты пугаешь так зачем, Слав? — пробубнил он, стягивая цветочное украшение с головы.       Ромашки коснулись белыми лепестками его ладоней, Мирон тронул надёжно переплетённые стебли — осторожно, чтобы ненароком не повредить ни один из цветков с жёлтыми сердцевинами-солнышками. Плести венки даже из одуванчиков, которыми с конца апреля по начало мая была усеяна каждая поляна и каждое пятно травы в городе, Фёдоров так и не научился. Его цветы всегда выпадали из рук, стебли ломались и словно нарочно не хотели сцепляться, а Слава вот, целый венок своял, пока он зависал в мыслях. Интересно, где только умудрился научиться?       — Чего ж ты корону-то свою снимаешь? — плюхнулся рядом Машнов, перебирая в руках небольшую ромашку. Он крутил между большим и средним пальцами левой руки тонкий тёмно-зелёный стебель, а пальцами другой осторожно поглаживал лепестки — так, будто она была невыносимо хрупкой, готовой рассыпаться на частицы от одно неправильного движения. Цветок в его руках смотрелся необычайно гармонично, но Мирона почему-то привлекло не это, а чужие длинные пальцы и выделяющиеся на белой коже предплечий вены, которые, по чистосердечному признанию, были гармоничными сами по себе, без всяких цветов.       Мирон неосознанно засмотрелся, но вовремя очнулся, когда солнце спряталось за облако. Он тут же отпрянул и нарушил возникший между их бёдрами секундный контакт, а Слава сделал вид, что не заметил, старательно сосредотачивая всё внимание на цветке в руках.       — Снимаю, потому что… — Мирон закусил губу и попытался придумать правдоподобную причину, но при взгляде на Славу она пришла в голову сама собой. — Потому что она твоя!       Теперь цветочная корона украшала голову Машнова, прочно сидя в его торчащих во все стороны волосах. Ромашка из его рук выпала и спряталась где-то в траве.       — Что? — спросил он без капли понимания в глазах. — Я её для тебя так-то делал, а ты просто…       — Просто отдал её тому, кому она предназначается на самом деле? — по-свойски закончил за него Мирон. — Да, как ты заметил, я сделал именно это. А что не так?       — Всё, — усмехнулся Слава, неловко сцепляя пальцы в замок и немного меняя позу — он упирался согнутой в колене правой ногой в землю, а сейчас сел по-турецки. — Это твой венок, для тебя, Мирон. Забери обратно.       Говорил забрать — но сам не двигался, даже руками не потянулся к волосам, чтобы выпутать из них цветочное украшение и вернуть его на правильное место — на кудрявую миронову голову.       — Не-а, — запоротестовал Мирон. — Я тебя короную.       — И это я теперь король получается?       — Нет, принцесса.       После короткого смешка, Мирон посчитал нужным немного пояснить:       — Я же принцессой был — вот и ты тоже теперь. Радуйся.       — Радуюсь, пиздец.       Уже они оба засмеялись, отворачиваясь друг от друга.              Туча так и не освободила солнечный свет, он продолжал томиться где-то за белым пятном на голубом небе, но Мирон считал, что так было в разы лучше — свет не слепил, не заставлял щуриться и морщиться, напрягать лишний раз лицо. Со спины подул ветер, ромашки и высокая трава колыхнулись, тут же возвращаясь в изначальное положение.       Слева ещё виднелся город — самая его окраина со старыми кирпичными домами. Мирон смотрел туда, одновременно и на дома, и мимо них — вдаль. Только чтобы обратить своё внимание на что-то другое, а не на человека сбоку, чтобы создать вид огромной заинтересованности в итак знакомых постройках и избежать диалога. Было отчего-то неловко и волнительно. Даже выйти к доске и предстать перед всем классом голым мысленно ощущалось не так.       Убранный венок всё ещё ощущался на голове фантомным теплом. Хотелось вернуть его обратно, почувствовать хрупкие цветы в волосах и насладиться приятным и новым чувством в груди. Осталось только запищать, прижав руки к щекам, вцепиться Славе в кофту и на землю его уронить. Но нельзя — он выбрал держаться от него на расстоянии и ни метром ближе, ни сантиметром плотнее.       Мирон выбрал сохранять дистанцию, такую, чтобы наверняка — чтобы надёжно, чтобы защитило, чтобы если и резко, то не сильно больно. Такую, расстоянием как две вытянутые руки, чтобы избежать столкновения при поворотах. Хотя, в их случае даже одна вытянутая рука получалась с натяжкой — миронова уж больно тряслась от неуверенности, а славина просто для этих целей никуда не тянулась.       Слава если и вытягивал руку, то только чтобы наконец за Мирона схватиться, не желал вписываться ни в какие повороты и сам давно бы уже спровоцировал столкновение — тогда прилип бы, как репей к штанине или жвачка к подошве, и никогда бы больше не отцепился.       Мирону начинало казаться, что весь этот цирк с принцессами и коронацией веночками он устроил зря, в непонятно каком свете выставил себя перед непредсказуемым Славой и сам же по своей добровольно отданной цветочной короне начал тосковать. Лучше бы сидел помалкивал и не выебывался.       А Слава очень хотел его поцеловать. Смотрел исподлобья на профиль Мирона и не мог насмотреться. Хотелось взять его лицо в свои ладони, огладить подушечками больших пальцев гладкие скулы и потом… Какой бы ни была выбранная вариация этого «потом», осуществить её Машнов не мог.       Стена, которую Мирон выстроил между ними, ощущалась почти по-настоящему, физически, — Слава каждый раз утыкался в неё, иногда — утыкался больно. Машнов верил, что в каждой стене была брешь, а ещё верил в то, что миронова стена не опоясывала своего хозяина кольцом, а, как великая китайская, защищала только в самом нужном месте. Значит, если не получалось пробить, стоило обойти с другой стороны или найти лазейку, но Слава почему-то продолжал долбиться с одного и того же места. Как говорится, и помидорами кидался, и из из лука по камням стрелял а за тяжёлой артиллерией так и не пошёл — побоялся, не хотел резкостью всё испортить.       Упорство города берёт. Или там было не про упорство?       В его ситуации скорее про упоротость.       Слава воображал, как Мирон, перемещая венок со своей головы на его, случайно коснулся пальцами и кожи его головы или лба, запутался в неаккуратных прядях. Хоть никакого подтверждения этому воображению и не нашлось, он наслаждался одной лишь фантазией — и был вполне доволен, ощущая теплоту несуществующих прикосновений.       — Мы обратно когда собираемся? — нехотя спросил Слава. Звук голоса порезал образовавшуюся между ними тишину, что заставило его сморщиться. — Ты говорил вроде, что тебе куда-то надо.       Мирон дрогнул, но голову не повернул. Говорить-то говорил, потому что отказаться от предложения Славы пойти в поле не смог (и вовсе не потому что это поход в поле, а потому что предлагал Слава), а надолго задерживаться не хотел, за длительное время наедине мог легко сделать чего-то лишнего (и, по собственному мнению, уже сделал, и длительного времени не понадобилось).       Сейчас уходить Мирону критически не хотелось, несмотря даже на висящую в воздухе неловкость, он уже пожалел о сказанном раз десять всего за пару секунд.       — Не знаю, — Мирон прокашлялся, собственный голос показался чересчур хриплым.       Вытянув телефон из кармана джинсов, он мазнул взглядом по времени. Ему никуда не было надо — возможно, к психологу для разрешения некоторых проблем с головой — но раз уж сказал обратное, то нужно было этого и придерживаться — врать до конца. А врать Славе не хотелось.       А самому Славе не хотелось сдвигаться с места. Остаться в этом моменте навсегда — вот, что было бы замечательно. Пусть он и выходил немного кривым и отстраненным, его хотелось продлевать ещё и ещё. Славе было тепло уже от присутствия Мирона рядом, буквально в паре десятков сантиметров — так близко, боже! Нужно было ближе. Потрогать там, где глаза только воображали, прижаться и прижать, зарыться носом в шею, завалить на спину и — хотя бы! — обнять до спертого дыхания. Сломать стены, нарушить границы и столкнуться наконец.       Слава был уверен, что Мирон чувствовал то же, что и он. Возможно, не настолько сильное, но не менее искреннее и настоящее, потому что как иначе? Разве был бы он согласен на небольшое приключение в поле? Разве был бы готов сидеть рядом сейчас? Разве был бы вообще в жизни Славы?       Нет. Наверное.       И снова «наверное» и никакой точности. Вероятно, настал момент, когда стоило добавить её в жизнь.       — Мирон, я… — заговорил он и потянулся к плечу Фёдорова.       — Десять, — послышалось зажато в ответ. Славе показалось, что он плохо расслышал, его рука застыла в паре сантиметров от цели.       — Ещё раз?       — Через десять минут, — Мирон взглянул на него неуверенно, — пойдём обратно. Окей?       И всё же, наверное, момент не настал.