Рюмка бури с нотками безумия

1       Папа не решился вести сына дальше зелёных узких ворот — вряд ли запах перегара и неуверенную походку в детсаде оценили бы по достоинству.       — Но пап.! — маленький Слава не мог скрыть немой вопрос и возмущение.       Возмущаться, правда, у него толком не получалось, потому что страх, пробивающий на дрожь, почти перебивал всё. Он потянул руки к родителю, и тот — с большим трудом, покачнувшись, — опустился на одно колено, чтобы быть с сыном наравне. Вблизи лицо ребёнка для него выглядело размытым, черты расплывались — ему понадобилось несколько долгих секунд для концентрации и восстановления более-менее чёткого изображения перед собой.       — Слушай, — мальчик почувствовал тяжёлые ладони на плечах — отец начал заваливаться вбок и, чтобы удержаться на месте, вцепился в них. По ощущениям, эти руки вдавили Славу в асфальт на пару сантиметров. — Ты же большой мальчик уже, ну. А большие мальчики делают всё сами, понимаешь? И нех…чего слёзы тут распускать.       До этого Слава не чувствовал скопившуюся в глазах влагу, а после замечания папы поторопился утереть их рукавом красной кофты — но, кажется, это послужило лишь спусковым рычагом, потому что слёзы накопились с новой силой и потекли уже по щекам.       — Славик, бля! — от небольшой растерянности мат всё-таки проскочил в его словах. Он думал, что дети работали проще: сказал их слезам нет, и их и нет. А оказалось вот как — не так.       Слава под его руками дрогнул и — мужчина точно почувствовал — сжался. Вместе с этим дрогнуло и сжалось отцовское сердце. Он не хотел пугать сына и быть причиной его отчаянных слёз — тоже, но по-другому почему-то не получалось, мозг внутри больной головы с утра шевелился слабо.       — Давай я… — силясь придумать что-то, способное успокоить шмыгающего носом ребенка, он почесал висок и наткнулся на дужку солнечных очков. — Во, держи!       Мужчина сдёрнул их с себя резко и неаккуратно, с тихим скрипом шарниров, попытался самостоятельно заправить их за уши сыну, но несколько раз промахнулся, почти попав Славе в глаз дужкой.       Мальчик понял намерение папы и обхватил его большие руки с жёсткой кожей своими, направил очки в нужном направлении и нацепил их прямо поверх чёлки.       — Это по нашему! — радостно мужчина толкнул Славу в плечо, чуть не сбив его с ног. — Это вот знаешь что, а, Славян?       Мальчик шмыгнул носом и покачал головой.       — Это тебе на голове, — указательным пальцем он ткнул себя в районе лба, — напоминание, что я с тобой. Понял?       Слава понял, но того, о чем сказал родитель, не ощущал. Очки по-прежнему оставались просто очками — без частички души и доли успокаивающего эффекта. Папа носил их, чтобы прятать опухшие и красные глаза от мамы — почти всегда с момента их переезда, но дома прекрасно знали, что мама понимала и даже сквозь затемненные стекла видела больше, чем всё. 2       Большими голубыми глазами Мирон рассматривал тёмно-синий ковёр на ступеньках лестницы и крепко-крепко сжимал мамину руку — или же она твёрдо сжимала его крошечную ладошку в своей большой. Маленьких пальчиков едва хватило бы, чтобы уверенно обхватить лишь четыре взрослых пальца.       Они поднимались на второй этаж, где им обоим бывать ещё не доводилось. Представление Мирона о месте, которое все называли детским садом, ограничивалось в основном только первым этажом: тёмным холлом, сияющей от чистоты столовой, кабинетами для различных занятий, которые казались мальчику до безумия скучными (кроме музыки, с улыбающейся во все накрашенные бордовой помадой воспитательницей) и просторной практически рядом с главным входом комнаты для младших групп.       Сегодня Мирон почувствовал себя необычайно взрослым, когда впервые за несколько лет с гордым видом прошёл мимо неё. Злобная нянечка в очках, каким-то образом потерявшая свои кривые рога, хвост и вилы, всё ещё стояла перед глазами, и как бы Фёдоров ни пытался смахнуть эту картинку — ненечка не уходила, а только смеялась злорадно и хваталась за бока, почти задыхаясь.       Мирон не хотел отпускать маму, норовя вцепиться обеими руками то в её предплечье, то в ногу. Ему казалось, что если он выпустит её хоть на секунду, то она исчезнет по щелчку волшебных пальцев и он останется один — потеряется в одинаковых синих ступенях. В его мечтах лестница вмиг стала бесконечной — за одной ступенькой шла другая ступенька, за другой ступенькой — третья и так до конца, пока не иссякнут время и силы, и мама не решит развернуться и потащить Мирона обратно домой.       Он потянулся к перилам, чтобы с надеждой взглянуть на входную дверь, но со своего положения на лестничной клетке не смог её увидеть. Мама оттянула его от металлических перекладин и мягким толчком в спину направила в нужную сторону, позволяя ему первым войти в новое помещение.       Мирона встретила пара рядов разноцветных шкафчиков для вещей. Раньше у него была только собственная полка в высоком домашнем шкафу, а здесь, возможно, будет даже целый шкафчик — свой! собственный! Неужели?       Накрывшую его радость Мирон решил оставить на потом, потому что мама пропала из-за спины и двинулась в сторону другой двери. Он спохватился с испугом и посеменил за ней, чуть не запутавшись в своих ногах.       Другая комната сияла ярким светом ламп, из разных её частей раздавались тихие детские голоса. Кудрявые волосы Мирона дёргались с каждым новым поворотом головы из стороны в сторону, большие глаза зацепились за узорчатый ковер в центре помещения, широкие и высокие окна с раздёрнутыми шторами и несколько шкафов с игрушками — с трудом мальчик заставил себя остаться на месте, а не побежать в их сторону.       — Доброе утро!       Мирон впился пальцами в подол маминой юбки, когда Ия Васильевна — воспитатель, невысокая женщина со скромной, но располагающей улыбкой неожиданно подскочила к ним. Мальчик оглядел её от тёмных волос до белых свободных сандалий и лишь сильнее прижался к маме. 3       На пути к столовой и в ней самой, как казалось Мирону, всегда начиналась ненужная суета. По дороге туда добрая половина детей стремительно пыталась завалиться в любую приоткрытую дверь или укатиться вперёд-назад по коридору назло воспитателю, а сидя за столами впритык к тарелкам с едой дети превращались в маленьких бесов: предпринимали попытки стрелять едой из ложек, впечатывая кашу с картошкой в лысые макушки своих товарищей или до зуда в пальцах чистые узорчатые платья девочек, или путем несложных алхимических манипуляций смешивали содержимое тарелок (иногда нескольких) и стаканов — выводили новые сорта чудодейственных зелий или, проще говоря, всеми способами переводили продукты и, возможно, соблюдали голодовку.       Мирон никогда не принимал участия в подобных развлечениях, разве что за столом сидел без по-королевски прямой спины, но до столовой шёл в ровном ряду — ни ножкой вправо, ни ручкой влево — и за еду принимался со всем спокойствием — в столовских военных действиях замечен не был. Так он поступал в прошлом году — так собирался поступать и в этом.       Только вот за столом уже во второй день оказался неудачным — слишком шумным, слишком взрывным, слишком суетливым, слишком… слишком. На мгновение Мирону даже показалось, что его левый глаз нервно задёргался, как бывало у его отца в особо тяжёлые рабочие будни. Правда, если он и дёргался, то через пару минут перестал, потому что шокированно распахнулся — а вместе с ним и второй.       Изначальная траектория куска белого хлеба не была ясна — но прилетел он чётко Мирону в лоб, будто там была ярко выведена мишень с красным кружочком в центре. За столом воцарилось молчание, мальчики неловко, но не без веселья в глазах, переглянулись, а девочки едва удержали в себе еду, в последний момент прикрыв рты ладошками. Ия Васильевна невольно насторожилась и на секунду отвлеклась от хныкающей — привлечения внимания ради — девочки с двумя короткими косичками.       — Воу, круто, — раздалось с некоторым восхищением с правой стороны от Мирона, — точное попадание!       Теперь все за столом, не сдерживаясь, хохотали — нянечка в голове нацепила непонятный фартучек и каталась по полу от смеха. Мирон осадил подавшего голос мальчика-ровесника гневным взглядом и спросил, почти рыча:       — Чего крутого?       Неожиданная злость, вероятно, того удивила — он дрогнул, тёмные очки (как только ему позволили в них войти в помещение?) дёрнули чёлку и свалились на нос, Мирону удалось заметить только какой-то лисий разрез глаз и их голубой цвет.       Он не стал ждать ответа — только с ядовитой радостью заметил, что смог поумерить пыл неизвестного выскочки в красной кофте, — яростно схватил кусок хлеба со своих колен и бросил его с двойной силой в том направлении, откуда он и прилетел.       Раздался негромкий возглас, и все за столом посмотрели на него, как на безумца, — кроме, пожалуй, мальчика в тёмных очках, за стёклами которых эмоций было не разглядеть. Следом из-за спины прозвучал звонкий голос воспитательницы:       — Мирон, а ну-ка успокойся!       Это заставило его вернуться в реальность и поджать губы, а щёки покраснеть от внимания со стороны других детей в столовой.       После обеда и сончаса, надувшись, как воздушный шарик, Мирон сидел в гордом одиночестве на ковре и выводил узоры кончиком пальца: завитки, цветы, абстрактные фигуры. Некоторые дети хотели подойти к нему и позвать в свои игровые кампании, но хмурое лицо Мирона отталкивало их, заставляло остановиться на полпути и повернуться на пятках обратно.       — Ты — Мирон, да? — боковым зрением мальчик заметил знакомую с обеда красную кофту, глаз не поднял и не ответил, потому что чувствовал необъяснимую обиду на этого ребенка. Собеседника его молчание не смутило вовсе, и он без сомнений продолжил говорить. — Извини, пожалуйста, этот хлеб — он в меня летел, а прилетело… в тебя.       Ещё незнакомый мальчик плюхнулся рядом, поджав под себя ноги в чёрных кроссовках с белой подошвой. Мирон оценивающе рассмотрел прежние очки с чёрными стёклами поверх его чёлки (и всё же правда, как и почему он в них?) и продолжил молчать. Мальчик в красной кофе посчитал, что ему удалось наладить с собеседником зрительный контакт — он просиял, его голубые глаза распахнулись от радости. Его дружелюбно протянутая ладонь оказалась перед Мироном — доверчиво раскрытая, но напряженная от ожидания.       — Я Слава, — дёргающиеся зрачки и вытянутые губы выдавали его предвкушение, мальчик в самом деле очень хотел найти себе нового друга и зачем-то выбрал в качестве потенциального — Мирона.       Фёдоров не застал его за попытками сдружиться с кем-то ещё и не хотел стать жертвой чужих желаний, поэтому продолжил вести себя отстранённо и, как ему он думал, холодно и серьёзно.       — Я Мирон, — чужую руку он отодвинул от себя тыльной стороной ладони с такой непосредственностью, словно смахивал пыль со стола, чему сам удивился. — И я хочу побыть один.       Про себя он обозвал Славу липучкой и вернулся к прежнему занятию, слишком старательно изображая, что не замечает чужого расстройства. 4       — Давай играть со мной! — предложил Слава в пятый или шестой раз.       Боевой настрой он потерял уже пару попыток назад и теперь продолжал только из вредности и непробиваемого упорства, а ещё из-за приятного ощущения, которое появлялось, когда Мирон корчил недовольные рожицы и возмущался. Слава, давая ему передышку, отходил на пару минут, нарезал несколько кругов по площадке, любопытно оглядывался на старших и младших детей на соседних территориях для прогулок и возвращался к Мирону.       Тот пытался прятаться, менять место своего нахождения — получалось достаточно успешно, разве что не особо помогало, Слава настигал его где угодно: под горкой, за горкой, сзади беседки, рядом с клумбой. Идеи у Мирона почти иссякли, про себя он даже начал восхищаться такой настойчивостью и с интересом выглядывал из своего укрытия, гадая, пойдёт ли Слава по его душу на этот раз.       Машнов нашёл его внутри беседки, которую таковой называли весьма условно. Фёдоров надеялся, что, вовремя пригнувшись и спрятавшись за деревянными стенками, он станет незаметным для окружающих — и либо Слава не входил в их почётное число, либо надежда Мирона была всё-таки напрасной и ни разу не оправданной. Он наполовину свесился с беседки — их с Машновым глаза оказались почти на одном уровне — и надёжно вцепился пальцамии в деревянную перекладину.       — Не буду я с тобой играть.       — Почему?       — Потому что.       Слава нахмурился, и, явно неудовлетворённый таким ответом, попробовал попросить снова:       — Объясни почему.       — Потому что.       — Это плохой ответ.       — Нет, хороший.       — Плохой.       — Хороший.       — Нет, он плохой.       Так они и зашли в тупик. Слава недовольно рыкнул-простонал слитным звуком, но руки не опускал, пообещал себе вернуться снова к Мирону. Возможно, не сейчас и не здесь, но когда-нибудь потом — точно. 5       Через пару дней Слава подсел к нему на рисовании и нагло отказался пересаживаться. Мирон не слишком настойчиво попросил его один раз, второй, третий и в итоге решил: лучшим решением будет сделать вид, что ему всё равно. Что мальчик на соседнем стуле — никто и звать его никак.       Кто сидит по соседству? Неужто прекрасная пустота и одинокое свободное место?       Игнорировать Славу долго не получилось. Он закрывал рот одной рукой, чтобы скрыть рвущийся наружу хохот, то и дело совал нос в миронов рисунок, забывая про свой совершенно, — хотелось также назло заглянуть в его художества, но это полностью сбило бы позицию Мирона «делать вид, что никакого Славы не существует и в помине, что не его лицо постоянно маячит на уровне бокового зрения, что не его кисточка красит в тёмно-синий некогда чистую воду в стакане, что не от него руки этот самый стакан опрокидывается, расплёскивая воду аккурат по рисунку, что…» Что?       Мирон видит, как пластмассовая посудина размазывает разбавленную краску по столу, бумаге и начинает медленно катиться в сторону, оставляя после себя насыщенный синий след. Чужая рука застывает в воздухе, а обе руки Мирона сжимаются в кулаки.       Как же он злится. Как же он хочет ударить Славу — дать ему хотя бы леща, затрещину или щелбан. Как же он близок к тому, чтобы позорно расплакаться.       Перед его глазами словно сгущаются тучи, нянечка-чертик в голове нагнетает. Он начинает быстро-быстро моргать и дышать часто-часто, сжимает запястье, чтобы отвлечься — чтобы удержать ненужные слёзы в себе. Мирону нужно напрячься. Нужно сдержаться, мысленно остаться наедине с самим собой и затоптать рвущиеся наружу досаду и грусть. Просто вдохнуть-выдохнуть, вдохнуть-выдохнуть, вдохнуть-выдохнуть…       Он не замечает извиняющегося выражения Славы, не видит, как на его лице появляется нечто похожее на испуг, когда он понимает что именно сделал по неаккуратности. Извинения вырываются из него торопливым лепетом — полушёпотом-полувскриком, но Мирон и их пропускает мимо.       — Извини, Мирон… — он хватается за стаканчик, возвращая его в правильное положение, и начинает оглядываться в поисках тряпки. — Прости, правда, я не хотел…       — Да отстань ты от меня! — Мирон бьет его по плечу, не обращая внимания ни на его извинения, ни на то, что, похоже, крикнул громче, чем следовало. Ему хочется убежать из этого кабинета — и желательно не возвращаться сюда никогда больше.       Слава качается на стуле и замирает, будто пытается осознать произошедшее, его очки (да откуда же они?) снова плюхаются на переносицу.       — Мальчики, что у вас случилось? — воспитательница со сцепленными в замок руками возникает прямо перед ними. Обнаруживает намокшую бумагу и облитый стол — без лишних вопросов тихо выдыхает и идёт в сторону раковины за тряпкой.        6       Шкафчик был пуст.       На самом деле — не совсем, на крючке в нём висел минимум один предмет одежды — чёрная детская ветровка с капюшоном. С его полной пустотой Мирон лишь немного преувеличил, потому что никак не мог найти единственную и более важную, чем уличная одежда, вещь — книжку с картинками, купленную ему мамой в начале месяца.       Мирон обыскал весь шкафчик снизу доверху, порылся во всех загадочных — бермудских треугольниках — местах в группе и поползал по полу, но результата обширные поиски не принесли. Обращаться к другим детям с вопросом или воспитателям за помощью Фёдоров даже не думал — не хотел выносить ситуацию в свет и создавать лишнюю шумиху вокруг своей персоны и пытался справляться собственными силами.       Сидя на скамейке лицом к ряду шкафчиков Мирон мечтал об одном — почувствовать гладкую обложку и белые странички книги с большими буквами и яркими картинками в ладонях. Мальчик знал, что оставил её в своём шкафчике, у него не было ни капли сомнений, но, к несчастью, именно там её не было. Это привело лишь к усилению отчаяния и укреплению подозрений о том, что кто-то из детей точно был причастен к пропаже — одним словом, украл и жил дальше без душевных мук, нехороший человек.       Список подозреваемых состоял из имён всех, кто числился в группе. Мирон даже случайно добавил в него Ию Васильевну, но вовремя одумался — женщина выглядела, как оплот добра, а не бесчестный вор. Да и к тому же, разве у неё самой не нашлось бы книжек поинтересней? Главное, чтобы это были не пухлые научные книжки, состоящие из безумно сложных слов, — Мирон видел такие на полках в кабинете отца и даже в самом плохом настроении не мог пожелать кому-либо читать их. Возможно у воспитательницы как раз и были только такие — нудные, серьёзные, взрослые — вот она и позарилась на его, Мирона, книжку с картинками.       «Не может быть» — отмахнулся Фёдоров от этой идеи и переключился на поиск потенциальных воришек среди детей.       Мирон перебрал уже половину имён, когда к собственному раздражению услышал из-за спины весёлый голос:       — А почему ты здесь один? Всё хорошо?       Слава. Который смазал букву «ш» в последнем слове — она превратилась в загадочного гибрида двух других звуков.       Были ли у Мирона основания подозревать Славу? Исключать из списка этого прилипалу, который не давал спокойно жить на протяжении нескольких месяцев, и ставить его в нём ниже первого места было глупо. Несуществующие мгновение назад доказательства его виновности вспыли перед глазами, для себя Мирон прояснил и мотив (привлечение внимание), и способ (бесчестное вторжение в чужой шкафчик), и обстановка (пока никто не видит), и средства (исключительная наглость). Мирон вообразил яркую картинку, которая — хоть и преувеличивала интеллектуальные способности Славы — оставалась достаточно реалистичной.       — Не знаю, — заявил Мирон, поднимая голову на собеседника. — Я книжку потерял.       — Да ты что!       — Ты её не видел?       Вопрос прозвучал немного ехидно. Мирон внимательно следил за лицом Славы, которое вытянулась в подобии искреннего — конечно, нет, с чего бы — удивления. Подозрения усилились и начали подтверждаться почти на пустом месте.       — Не-а, — в дополнение к беззаботному ответу Машнов покачал головой, как бы усиливая отрицание. — А какая она, книжка твоя?       «Ещё и делает вид, что не знает» — недовольно подумал Мирон, мысленно осуждая Славу за ложь.       — Да неважно.       В его голове созрел гениальный план разоблачения. 7       Слава судорожно пытался найти папины тёмные очки в шкафчике, но они никак не хотели показываться — как в бездну канули.       Сам себе он уже давно признался: он слишком принизил значение и успокаивающий эффект этих очков в первый день. Они напоминали о папе — который не появлялся дома пару дней — и прикольно закрывали глаза, давая возможность наблюдать за всеми и оставаться незамеченным. Мальчик не знал, какое из положительных качеств ценил больше.       В любом случае сейчас их не было — с каждой выброшенной из шкафчика вещью он с горечью убеждался в этом. Ясно осознавая, что за устроенный беспорядок рисковал получить выговор от Ии Васильевны, Слава сидел и не шевелился, только руки немного подрагивали. Подходить к женщине с рассказом о своей проблеме он не горел желанием — если и искать что-то своё, то исключительно своими силами. Пока своих сил было недостаточно.       За неопределёнными рассуждениями он вспомнил о потеряшке Мирона, связал два этих события друг с другом и определил, что очень нечестный кто-то должен был за ними стоять. Только кто?       Без очков на лбу Слава чувствовал себя как рыцарь, потерявший щит и находящийся в опасной близости остроконечных копий, — слабо и неуверенно. Даже на догадки и теории не хватало сил. Тонкие детские губы задрожали.       Мирон злорадно наблюдал за Славой из-за угла, радуясь слаженно осуществлённому плану, но на этом моменте смутился. Доводить наглого товарища до слёз в него не входило — только воззвать к его совести.       Теперь очки не грели карман штанов, а почему-то обжигали сквозь ткань. Разве такая посредственная побрекушка могла быть настолько важной для кого-то?       — Мирон! — сбоку к Фёдорову пристроился другой мальчик, которого Мирон запомнил как Олега. Писклявый голос разрезал повисшую тишину и заставил даже Славу вскинуться.       — Тише ты, — шикнул на него Мирон и отодвинул от дверного проёма подальше. — Что случилось?       Олег замялся, неловко поднял глаза к потолку. Только сейчас Мирон обратил внимание на его сложенные за спиной руки.       — Я… — замямлил он. — Я тут… вот.       Олег протягивал Мирону книгу. Его, Мирона, книгу. Фёдоров уставился на него. Глаза грозились вот-вот выскочить из орбит, а в голове что-то щёлкнуло от нелепейшей несостыковки — ошибки, из-за которой он обвинил невиновного и ему же напакостил.       — Я думал, что это весело будет — ну, книжку забрать. А оказалось, что невесело, — Олег волновался, из-за чего очень быстро говорил. — Не рассказывай никому, ладно? Пожалуйста-пожалуйста…       — Не расскажу, — Мирон расцепил его сложенные в умоляющем жесте руки. — Иди.       Хорошо, что он не высказал подозрения Славе прямо в лицо, а решил извернуться. 8       Не искрящегося воодушевлением Славу Мирон обнаружил на скамейке возле закрытой песочницы.       Он нервно оглядывался на ворота — боялся, что с минуты на минуту его собственные или славины родители появятся там и прервут воссоединение очков и хозяина. Ну и его извинения, конечно. Извиняться при свидетелях не очень хотелось.       Пересказ правды, который Мирон составил для себя, звучал странно и по-убогому глупо. Такое не хотелось озвучивать, в таком признаваться было неловко, и между делом Мирон подумывал соврать. Родители учили его быть честным в любых ситуациях, к тому же чувство, которое он испытывал, будучи уверенным в том, что Слава — обманщик, укравший его книжку, всё ещё ощущалось живо.       — Слав, — к мальчику он шёл, как на казнь, — медленно и со страхом — уже видел впереди виселицу и нянечку-палача. — Ты не терял очки?       Надежда и мелькнувшее счастье в его глазах заставили Мирона вцепиться в очки в кармане.       — Терял, а что? Ты их нашёл? Скажи, что да!       Даже если бы захотелось сказать нет — не вышло бы. Настолько вот стало стыдно.       — Я… — Мирон решил отхватить ещё немного времени, подумать о дальнейших словах, поэтому вытянул руку с очками из кармана — не с первого раза удачно, очки зацепились за ткань и не захотели выходить.       При виде дорогой сердцу вещи Слава едва не захлопал в ладоши и подскочил к Мирону раньше, чем он успел одуматься. Любые возможные варианты дальнейшей мини-исповеди отвергались и Фёдоров, возвращая Славе вещь, решил выпалить первое, за что ухватился:       — Да, я… нашёл их в…       Почему он ухватился именно за это? Захотел бы намеренно ухудшить ситуацию — не придумал бы фразы лучше, а тут…       — Не важно. Главное — нашлись, да?       Слава с подозрением сощурился, но тут же расслабился и хихикнул, соглашаясь, зацепил дужки за уши и улыбнулся Мирону:       — Спасибо. А что с твоей книжкой?       Его озабоченность этим вопросом вызвала у Мирона стыдливый румянец. Запомнил ведь, за судьбу неизвестной книжки тревожился, как за свою собственную. Возможно, он ошибался, обвиняя Славу и бегая от него. А, возможно, — ошибался очень сильно. А ещё, возможно, стоило это исправить.       — Тоже нашлась, — успокоил его Мирон и задумался перед тем, как спросить. — Ты ещё хочешь поиграть со мной?