Штормовое предупреждение

Изуку писал эти письма не то чтобы в спешке, но некоторые приходилось переписывать по несколько раз из-за слёз, которые капали на бумагу и размывали чернила. Он пытался рассказать только самую суть, лишь на пару строк в конце прерываясь, чтобы сказать «спасибо» получателю за воспоминания и извиниться. Так выходило, что почти у всех ребят из класса были одинаковые письма. Это понимание рвало и так расшатанные нервы, но мыслей в голове на душещипательную стопку бумаги просто не хватило бы в тот момент. Была пара исключений, конечно… Шото он, помимо всего прочего, пожелал больше улыбаться в будущем, открыться друзьям, стать поддержкой кому-то, кто по-настоящему будет важен для него. Найти свой окончательный путь и стать прекрасным героем. Урараку Изуку благодарил за новые ощущения, за геройское имя, значение которого именно она первой перевернула с ног на голову. Мидория попросил её — пусть это и было эгоистично — оставаться счастливой, найти свою любовь, сильную и серьёзную. Он признавался, что какое-то время в начале обучения испытывал к ней тёплые чувства, но совсем скоро они разрослись в братскую любовь, и Изуку никак не смог бы осчастливить её должным образом. Для Кацуки письмо Деку закончил только глубокой ночью перед непосредственным «побегом». Это было чертовски тяжело, больно, словно камни глотать: глотку раздирало так, что хотелось соскрести кожу или вырвать трахею, чтобы сдохнуть уже и не мучиться. Слова не шли, они, скорее, валялись мёртвым грузом где-то на дне лёгких и с каждым выдохом испарялись в тишине комнаты. Над его письмами Изуку уже не плакал, лишь тихонько судорожно причитал под нос, как же глупо всё это облачать в текст, а не говорить вслух наедине. Лично. Так, как стоило бы уже давно, но что-то вечно мешало. Теперь же помех была просто масса, они лезли, новые и новые, со всех сторон, топили с головой. Но Изуку старался об этом ненадолго забыть, чтобы не порвать очередной лист, как уже произошло с двумя предыдущими: первый он почти стёр в порошок, потому что стало ужасно стыдно за всё, что там написал, а второй Изуку порвал в порыве какой-то тоскливой, жалкой, беспомощной злости. Это всё было так странно… Всегда казалось, написать легче, чем правильно сказать, показать эмоцию или выдать нужный тон в определённой ситуации. Но вот он, Мидория Изуку, сидит уже битый час и просто пялится на новый чистый лист бумаги. Она уже немного помята на уголках, и это начинает бесить. — Аргх! — Изуку зарывается в волосы и безвольно опускает голову на стол. Приложиться бы пару раз, да смысла в этом будет как от птицы с подрезанными крыльями — не уйти, не улететь, не скрыться, когда это так необходимо прямо сейчас. Поэтому Деку поднимается, глубоко вдыхает и пишет. На этот раз выходит сносно, как ему кажется. Дорогой Кацуки, Привет, Каччан, Наверное, глупо оставлять тебе письмо, в котором уже в самом начале что-то зачёркнуто, но я больше не могу пытаться вытащить из себя хоть что-то более менее адекватное. И не ужасно банальное и слащавое. Ты, скорее всего, ужасно зол сейчас, если вообще начал читать… Но знай, что так будет лучше. Нет смысла, как остальным, рассказывать тебе о моей силе, ты знаешь столько же, сколько и я. Хоть что-то будет легче в этом письме, да? Но я хочу сказать тебе не об этом. Знаю, наши отношения странные, многие до сих пор не понимают, что вообще творится, почему мы такие только друг с другом и что нас связывает. Только мы знаем всё это, Каччан. И я не хочу, чтобы многое из случившегося между нами стало известно другим. Честно говоря, я вообще не хочу особо всем этим делиться. Поэтому пусть это будет очередным секретом. Я знаю, что тебе подобное можно доверить. Я… Я так боялся, когда тебя ранил Шигараки, так чертовски волновался, что ты пог… сильно пострадал. Даже толком не помню, что произошло после. Словно всё это смешалось и взорвалось внутри. Я понимал, что потерял контроль, вышел из себя, но не мог остановиться, потому что мне на какой-то момент просто стало всё равно, если вот прямо сейчас умереть. Но, кажется, мой организм отключил меня раньше принятия совсем необдуманных решений. До сих пор жалею, что не смог убить его. Хах, глупо было думать, что ты можешь так легко оставить это всё, да? Очнулся даже раньше меня, чёрт, как у тебя это получается? Изуку хрипло, почти истерично рассмеялся и продолжил: Так вот… Никак не могу подойти к главному, боже, я даже здесь бормочу слишком много! Но, видимо, уже хватит разглагольствовать. Знаешь, после всего этого кошмара я вдруг осознал, что, если мы и погибнем, (а мы так или иначе когда-то умрём, но сейчас не об этом) то я бы хотел умереть раньше тебя. Я хочу сделать это первым. Давай… Давай хотя бы в этом мы не будем соревноваться, хорошо? Прости, Каччан, но я правда не знаю, что вообще буду делать без тебя в этой жизни. Я не могу представить себе мир, где хоть как-то живу после твоей смерти. Ты бы смог подумать о таком мире, Кацуки..? Это всё должно звучать просто ужасно, но прими мои слова так, как есть, пожалуйста. Я не хочу, чтобы из-за меня страдали дорогие мне люди. Ни мама, ни мои одноклассники, ни тем более ты, Каччан! Я не хочу твоей смерти, но не боюсь собственной, если это будет означать спокойствие для тебя и остальных… И если ты думаешь сейчас, читая эти строки, что я чокнулся и веду себя как чёртов эгоист, не подумав о других, то пусть будет так. Лучше так, чем потерять всех вас. Чем потерять тебя, Кацуки.

–Твой Изуку

Изуку всё же всхлипнул — его губы задрожали, — а потом заплакал с новой силой. Он сжимал зубы, чтобы не завыть в голос. Это письмо отняло буквально все шансы провести остаток ночи в относительном спокойствии. Слёзы крупными каплями сползали по щекам к носу, оттуда к губам и подбородку. Они были горячими, горчили на вкус, словно вместе с ними Изуку пытался избавиться от того, что сидело глубоко внутри, тёмное, ядовитое и едкое. Руки не слушались, когда он собирал рюкзак с вещами, когда натягивал свой костюм и расклеивал письма на дверях одноклассников. У спальни Бакуго он задержался, пальцы тряслись, пока он отрывал кусок скотча, прикрепляя листок на деревянную поверхность. Спал Мидория в костюме: буквально на полтора часа провалился в темноту, застыв в одной позе и нервно вздрагивая каждые пару минут, потом подорвался раньше будильника на несколько мгновений, словно почувствовал (спасибо четвёртому…). Он улизнул из общежития, когда только-только занимался рассвет. По отточенному маршруту мелькнул несколько раз между деревьями в небольшом лесу, огораживающем академию с одной стороны, и исчез в бледно-розовой, мерцающей последними затухающими звёздами заре. Весна вступала в полную силу, расцветая зеленью и пёстрыми цветами, захватывая дух. А Изуку мчался куда-то вперёд, дальше, как можно дальше от друзей, родных, полюбившейся академии и Кацуки.

***

Бакуго плохо спал всю прошлую ночь. Это было уже привычно: кошмар, потом другой, потом мелкая холодная дрожь и, наконец, спокойный сон часа на три перед началом учёбы. Правда последнее время всё чаще занятия отменялись по разным причинам, поговаривали, что вскоре их полностью приостановят в связи с войной. До сих пор с трудом верилось, что они, блять, попали на настоящую войну. И не такую, как когда-то раньше: куча солдат, бронетехника, окопы, пулемёты, полевые госпитали, миллионы смертей за несколько кровопролитных лет. Нет, теперь война шла против умалишённого бессмертного Яйцеголового придурка с желанием мирового господства, видимо, и его приёмыша в виде ещё более двинутого и стрёмного парня. Война была против пары ужасающих человек и их прихвостней с разнообразными способностями. Кажется, в довольно старых комиксах и книгах подобное появлялось частенько. Вот только в форме фантастики, «а что, если…» Это «а что, если…» стало их новой реальностью. Несправедливой реальностью, в которой злодеи, как и в фантазиях писателей, не могли просто сдохнуть от пули в лоб или чего-то подобного. Конечно же нет, обязательно нужно было ждать хода главного героя. Таким героем в собственной жизни у Бакуго всё чаще являлся именно Деку. Такой весь самоотверженный, нравственный, сильный духом и телом, добрый и дохуя милый и воспитанный. Бесил этим до скрежета зубов и потных ладоней. Бесил ужасно и так сильно, что хотелось придушить. Только себя самого, чтобы хоть так успокоиться. А теперь спокойствие, видимо, будет чем-то из прошлого, потому что письмо в трясущихся руках явно вызывает только одно желание, до смешного простое, – врезать Изуку в морду да посильнее, чтобы, блять, мозги в черепушке подпрыгнули, извернулись и встали на место. Серьёзно? Хочет сдохнуть первым? Пожалуйста, Бакуго Кацуки к вашим услугам, потому что этим он и займётся! Как только найдёт его…

***

Переполох не утихал целый день. Урарака успела поплакать на плече у Асуи, Тодороки почти сразу принялся названивать Мидории, на что-то, видимо, надеясь, а потом переключился на звонки собственному отцу. Тот мог что-то знать. Половина просто не понимала, что вообще думать, как реагировать и что делать. Кажется, Кацуки слышал, как кто-то пытался, увы, тщетно, успокоить остальных. Сам он, по ощущениям, плавал в густом и вязком тумане, потому что движения были заторможены, а перед глазами стояла белая пелена. Гнев клубился под рёбрами, каждый раз почти успевал разгореться в пламя, пожирающее всё на своём пути, но вновь и вновь оказывался засыпан песчаным отчаянием и болью. Его даже Киришима не трогал где-то до обеда, хотя Бакуго думал, что тот первым же делом полезет своим острым носом в его душу, чтобы всё хорошенько выпотрошить. Но к нему даже не подходили толком. А занятия всё-таки отменили, поэтому весь чёртов день Кацуки провёл в стенах общежития. Он великодушно приготовил обед на всех, кто захотел поесть, никто не осмеливался как раньше спросить в шутку, с чего такая забота. Кто-то молча поблагодарил, другие тихо сказали вслух. Самому Бакуго хотелось просто развалиться на куски, поэтому он мудро решил, что лучше делать это в собственной комнате за закрытой дверью. Там наконец дошёл этот гнев, который не смогло в этот раз ничего больше затушить. — Мразь! — в стену с громким стуком влетел стул. Он шумно повалился на пол, перевёрнутый вверх ногами. Кацуки пнул его следом, врезал кулаком по столу, разбивая костяшки, ладони заискрились вновь, хотя он до последнего пытался сдерживать порывы. Взрывами он мог разнести не только свою комнату, что вело к более разрушительным последствиям. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, чёрт тебя побери, грёбаный слабак! Злые слёзы, стоявшие в глазах, размывали знакомые очертания предметов. Мутный взгляд впился в письмо на столе когтями. Бакуго сморгнул наваждение, взял уже потрёпанный листок — его невероятно сильно хотелось испепелить, но ещё больше было желание затолкать письмо трубочкой одному идиоту в глотку и подорвать к хренам, чтобы больше неповадно было. Разбив костяшки и второй руки, только теперь о стену сбоку от стола, Кацуки бессильно опустился на пол, сжимая бумагу в ладонях. Сердце колошматило так, словно Бакуго был под наркотой или выпил несколько энергетиков подряд, было так больно, что даже вдохи давались с трудом и хрипами. В дверь тихо, но настойчиво постучали. Кацуки прекрасно знал, что только один человек может вот так прийти к нему и явно просить впустить, когда его погром можно было, скорее всего, услышать даже на первом этаже в гостиной. Бакуго усмехнулся, но сил, чтобы встать, сейчас просто не нашлось, поэтому он лишь гаркнул: «Чё надо, Киришима?!» — и опустил голову, разглядывая собственные руки. Эйджиро за дверью громко вздохнул, попробовал открыть — не заперто. Кацуки проклял себя в эту секунду за то, что забыл провернуть замок. Парень аккуратно прошёл внутрь, оглядываясь, а затем без лишних вопросов сел рядом с другом. — Он написал тебе намного больше, чем остальным, — вот сейчас резко появившаяся внимательность Киришимы раздражала, но лишь какой-то тупой пульсацией в затылке. — Мне плевать. — На него или на то, что у нас рецепт панкейков, а у тебя поэма? — Кацуки фыркнул, признавая эту полу шутку смешной. Киришима хороший друг, если так подумать, да даже если не думать — всё равно хороший. — Вообще на всё. Пошёл он нахуй. Мудак. Хочет сдохнуть первее меня, посмотрите, блять, герой нашёлся! — он засмеялся, но это было так надломлено, искажённо, словно кривое зеркало, отразившее нормальную человеческую улыбку. Это пугало. Так смеются только психи. — Сука… Больше ничего не скажу, он же говорил. — Что говорил? — Что мне можно доверить секрет. А то, что я сейчас сказал, является его частью. — Оу, понятно… — Киришима невольно пялился на скомканное письмо в чужих окровавленных руках, но только больше начинал волноваться за состояние Кацуки. Тому словно не было больно из-за разбитых в кровь костяшек, словно было всё равно, как будто безразличие на лице было настоящим, но Киришима знал, что это всё далеко не так. Эйджиро был без понятия, как помочь, и нужно ли это вообще. Он решил просто молча поддержать своим присутствием, как делал уже однажды. Тогда это помогло, Бакуго даже приготовил для него мясо — своеобразный способ сказать «спасибо». В этот раз Кацуки, видимо, не выдержал и первым спросил: — Киришима. Я что, блять, настолько слабый? Какого чёрта он посчитал, что справится один? Почему хотя бы лично ничего мне не сказал? — Потому что ты бы увязался за ним, и мы потеряли бы сразу двоих. Тем более… думаю, он в последнюю очередь хотел, чтобы кто-то был рядом, особенно ты, Бакуго, — Киришима аккуратно положил ладонь на чужое плечо, показывая, что он здесь, чтобы друг не ушёл в себя во время разговора. Кацуки вздрогнул, но явно не от этого жеста, а потом тихо и злобно зашипел: — В каком это смысле в последнюю очередь! Я сильнее большинства из вас, статисты! — Да, но вот только Мидория, кажется, явно больше не хочет подвергать тебя опасности. — Придурок… мы герои, мать твою, у нас работа, блять, такая — быть в опасности. Как же я его ненавижу. Вроде задрот, а мозгов как не было, так и нет. — Мы все сейчас переживаем, но я скажу тебе вот что: Мидория у нас хорошо думает, он очень умный, бро! А ещё он сильный и, как он писал в письме… у него несколько причуд, может, с ними он будет вообще непобедимый и вернётся к нам совсем скоро. — Ты сам-то веришь в то, что он «скоро» вернётся? Деку не стал бы оставлять эти слезливые, написанные от руки письма, если бы свалил на пару выходных отдохнуть и отпиздить парочку злодеев. Чёртов кретин… Киришима спорить не стал. Бакуго был настолько же смышлёным, вдобавок знал Мидорию намного лучше, чем кто-либо из них. Он явно прекрасно понимал весь смысл, заложенный в простых прощаниях, сухих фактах о причуде и благодарностях. Эйджиро, конечно, не мог знать, что одноклассник написал в письме для Бакуго, но… по тому количеству текста, который он увидел, становилось понятно, что конкретно ему Деку сказал что-то ещё, важное и личное. И лучше в это вообще не лезть, иначе от расстроенного сейчас Кацуки не спасёт даже его собственная причуда. — Знаешь, если вдруг станет совсем дерьмово, то моя дверь всегда открыта. Ну или просто напиши мне, окей? — Мне не нужна ничья помощь, — Кацуки оскалился, но потом вдруг отвернулся к окну и буркнул тихое: — Спасибо. — Просто постарайся не разнести здесь всё. — Свали уже, Дерьмоволосый. Киришима улыбнулся ему в последний раз и вышел из комнаты, закрывая за собой дверь. В этот раз Кацуки удалось подняться — от долгого пребывания на полу в непонятной позе затекли ноги — и щёлкнуть замком. Вместе со щелчком что-то ухнуло вниз в районе солнечного сплетения. Тошнота подступила к горлу, а разум заволокло беспричинной липкой паникой. Холодный пот скатывался по спине, глаза бегали по комнате, пытаясь за что-то ухватиться. Кацуки уже испытывал панические атаки, но сейчас все способы борьбы с ними уплывали вместе с остатками здравых мыслей. Он очень долго просто сидел на краю кровати, пытаясь хотя бы дышать по знакомой технике, так как на всё остальное не хватало никаких сил: ни моральных, ни физических. Перед глазами стоял улыбающийся своей этой идиотской улыбкой Деку, истекающий кровью, со сломанной рукой и, кажется, дырой в животе. Это наваждение никак не помогало справиться с самим собой, не исчезало до тех пор, пока приступ не отступил окончательно. Кацуки только потом понял, что обжёг себе ладони, что случалось всего пару раз в далёком детстве, когда причуда была слишком сильна. Он обессиленно повалился на подушку, пялясь в потолок. Изуку не выходил из головы с этим дурацким письмом. Видимо, ночью Кацуки всё же не показалось то странное копошение у двери. Если бы он только захотел проверить… Поймал бы этого мудака за шкирку, затащил к себе и не выпускал бы до утра. Хоть цепями бы к себе приковал, но только не отпустил вот так — в никуда, с какой-то жертвенной хернёй в голове, высокими речами о защите близких и прочим множеством того дерьма, что у Деку крутится как по радио: каждый день с перерывами на рекламу. В какой-то мёртвой тишине мысли скручивались в причудливые тени, гуляющие теперь по стенам с неприятными улыбками. Кацуки казалось, что он сходит с ума, медленно, но верно теряет рассудок в попытках понять, куда мог уйти Изуку и как его вообще теперь искать. А он не сомневался, что притащит его обратно. Рано или поздно. И класть Кацуки хотел на то, что для этого точно придётся надрать задницу этому идиоту. Справится, не впервой.

***

Через неделю, сопровождающую его постоянными кошмарами, Бакуго стал огрызаться даже на воздух, который «слишком сильно дул и вообще не в ту сторону». Это могло показаться забавным, учитывая его характер, но покрасневшие белки, мешки под глазами и уставший блёклый взгляд говорили о серьёзности данной ситуации. Киришиме он написал где-то на четвёртый день ухода Изуку, потому что не мог справиться с очередной панической атакой. В этот раз не помогали ни дыхательные практики, ни счёт предметов в комнате, ни любые другие отвлечения от ужаса в собственной голове. Тогда друг около часа ещё сидел рядом, говорил, чтобы увести фокус на бесполезную болтовню, сжимал запястье левой руки, прощупывая пульс и уменьшая потребность в прикосновениях. Он заставлял дышать вместе с ним, буквально вырывал из лап темноты за собой. После они долго сидели в тишине, пока Кацуки уже мысленно похоронил себя за такую слабость. Но Эйджиро лишь с силой ударил в плечо, заставив шикнуть от боли и повернуться в его сторону. В тот вечер Бакуго впервые за долгое время нормально заплакал, тихо, содрогаясь всем телом и хватая воздух ртом. Киришима только сидел сбоку, гладил по дрожащей спине и был почти немой опорой разваливающемуся Кацуки. Больше такого он себе позволять не собирался. Кажется, в тот раз Бакуго выплакал все слёзы и настрадался на ближайшие несколько месяцев. Теперь хотелось просто найти уже Деку, вправить ему мозги хорошей дракой и заковать в Девы, чтобы ебучая причуда с причудами перестала работать. Тодороки и несколько других одноклассников пытались дозвониться до про-героев, с которыми они работали на стажировке, но ни один не выходил на связь. Было подозрительно, и все прекрасно это понимали. Но ничего больше сделать они не могли. Бакуго бесился из-за этого пуще прежнего. Всемогущего тоже было не застать в общежитии. Сюда стекался народ из города, потому что чьей-то гениальной идеей было сделать из школы ебучий огромный бункер на случай непредвиденного пиздеца. С тётей Инко не хотелось пересекаться, хотя и вышло увидеться, когда она с его семьёй приехала сюда. Видеть её лицо было бы для Бакуго сродни расстрелу. Мать, конечно, попросила не избегать её, ведь Инко и без этого было трудно. Но увидев взгляд собственного сына, она лишь сжала губы в тонкую линию и кивнула. Больше они к этому разговору не возвращались. Через две недели Кацуки впал в апатию, прерываемую слепым гневом. У него чесались кулаки и бурлила причуда в венах — настолько сильным было желание взорвать к чертям этих глупых гражданских, ноющих о «плохих условиях», когда они, блять, жили буквально под страхом сдохнуть каждый день, но продолжали жаловаться; хотелось вмазать Всемогущему, как тогда, на тренировке, это сделал Изуку; самому себе хотелось оторвать уже башку, чтобы просто не думать. Много чего хотелось, но ничто из этого не представлялось возможным. Так или иначе, к началу третьей недели Бакуго, и не только ему, всё это в край надоело. Урарака сказала, что нужно пробиваться силой, если никто ничего не говорит и не даёт сделать. Кацуки не зря воспринимал всерьёз эту девчонку – она могла показывать зубы, когда это было нужно. В итоге всё закрутилось, они наконец-то смогли поговорить со Старателем, он «благородно» кинул им этот тупой gps-трекер. Осталось понять, как застать Мидорию в нужном месте и как не дать ему уйти. Кацуки был готов уже на всё, лишь бы просто… Просто увидеть этого идиота.

***

Бакуго казалось, что все стадии от гнева до принятия он уже прошёл, что злиться больше, чем неделю назад, просто невозможно физически, но когда он увидел Деку, когда услышал, что тот несёт — крышу сорвало похлеще, чем это можно было представить. В ночи не было видно, как лихорадочно блестят его глаза и как потряхивает всё тело, словно бьют током. Он даже не запомнил толком, что он и его одноклассники делали, что он сам сказанул несколько раз в попытках просто вывести Деку на эмоции. Только отчаянное «прости меня за всё» стекловатой забилось в голову и царапало изнутри, проникало в кровь и бежало по артериям и венам, достигая сердца, которое болезненно пульсировало, заглушая звуки извне. Но тихое, такое желанное «Каччан» он услышал чётко и ярко. — Каччан… — Изуку, хватит, прошу тебя. Деку, шатаясь, в миг оказался рядом, протягивая руки, но отключился за секунду до того, как прикоснуться к Бакуго. Кацуки поймал его и опешил сначала: тот со всем своим снаряжением и рюкзаком, постоянными сражениями и беготнёй весил меньше, чем до этого. Придурок вообще жрал что-то все эти дни?! Кацуки обязательно будет впихивать в него еду до тех пор, пока задрот не станет таким же, как раньше.

***

Первым делом, когда Изуку пришёл в себя, стал даже не совместный поход в купальни академии, а чёртово противостояние с гражданскими. Кацуки ненавидел их всё больше и больше с каждой прошедшей секундой, с каждым брошенным словом в сторону Деку. «Эти уроды буквально хотят оставить ребёнка на заведомую гибель. Чтоб у вас языки отсохли, твари». Бакуго видел, как Урарака кричала в рупор на крыше, как Изуку упал на колени и так сильно рыдал, что его голос – он был уверен – можно было услышать на половине территории Юэй. Всё это было настолько сюрреалистично и невероятно больно — Кацуки еле сдерживался, чтобы не рухнуть за Изуку следом, истерично катаясь по земле и смеясь. Они почти не говорили, перебросились парой фраз, играли в гляделки весь вечер, пока Деку не уснул на диване в гостиной после горячего ужина, не менее горячей ванны и объятий друзей. Кацуки шикнул на всех, кто столпился вокруг Изуку, поднял его на руки вместе с пледом, под которым он спал, и понёс его в спальню. Потом будет благодарен, что шея и спина не сломались в тридцати местах из-за неудобного положения. Комната Мидории была почти в том же виде, в каком её оставил владелец — здесь регулярно протирали пыль и прибирались, а все вещи лежали на своих местах. Кацуки опустил Деку на кровать, немного приоткрыл дверь на балкон, чтобы впустить свежий весенний воздух, и цыкнул. Ну не укладывалось у него в голове, как после всех нагрузок задрот сумел потерять в весе. Мышцы ведь точно были на месте, даже более чётко выделялись. Но теперь, кажется, это имело смысл, если думать о том, что кроме мышц в теле и не осталось ничего. Он же явно питался как попало. Нет, Всемогущий, конечно, приносил ему обеды, как оказалось из рассказа Изуку, вот только сам Деку их брал через раз, а что он ел в остальное время… Кацуки надеется, что просто ел. Хоть что-то. Уходить ужасно не хотелось. Страх того, что Изуку снова сбежит, опутывал сердце и сжимал его всё сильнее. Но Бакуго смог себя пересилить и выйти прочь. Этому идиоту нужен отдых, а не чокнутый недодруг, наблюдающий из угла комнаты подобно монстру в шкафу. Каждый шаг отдавался пульсацией во всём теле, Кацуки загнанно дышал, когда добрался до своей комнаты, словно пробежал марафон, а не поднялся на этаж выше с помощью лифта. Безвольно рухнув на кровать лицом в подушку, он зарычал в неё же и сжал в руках. Изуку вроде вернулся, а легче не стало ни капли. Между ними и без всей этой чепухи было много недомолвок, а теперь казалось, что не хватит и тысячи лет, чтобы всё разъяснить, обговорить, рассказать. И это раздражало. Потому что чувство беспомощности преследовало всё это время и не отступило до сих пор. Но надо же что-то с этим делать, так?

***

Изуку проснулся в своей комнате, отсюда можно было услышать отдаляющиеся шаги в коридоре. Значит, его кто-то принёс из гостиной. Сон больше не шёл, хотя усталость сбивала с ног. У Изуку было слишком много того, что нужно сделать, и он чувствовал — если не сейчас, то потом вновь не хватит смелости, времени и прочих деталей. Сейчас же самым важным казалось именно всё сказать и услышать, а не нужное сочетание цифр на экране смартфона «для удачного разговора». В коридорах уже было тихо, видимо, ребята давно вернулись в комнаты, а несколько заядлых сов, скорее всего, тихо плавают по кухне и гостиной внизу. Изуку прошёл до лифта, его сигнал прибытия показался таким громким, что Мидория даже приложил палец к губам и нахмурился, мысленно попросив быть потише. Четвёртый этаж тоже был безмолвным и тёмным. Нужная дверь оказалась перед глазами совсем скоро, но Деку не мог пошевелиться, глупо вытаращившись на светлые деревянные узоры. Он глубоко вдохнул и постучал спустя минут пять ступора и переговоров с самим собой. Дверь открылась быстро, настолько, что Изуку почти получил по носу, а потом его буквально втащили в комнату. Он услышал поворот замка и медленно моргнул, переваривая случившееся. — Почему ты не спишь? — А? Я? Не знаю, не мог больше спать, мне нужно было… поговорить с тобой, — Кацуки уселся на кровать, пока Изуку неловко мялся перед ним. Ему надоело это раскачивание с ноги на ногу, поэтому Бакуго схватил Мидорию за руку и усадил рядом. — Вау, ты решил поговорить, задрот? Я признателен. — Каччан, пожалуйста… — Каччан не пожалуйста, Деку. Ты хоть представляешь, каково было твоим чёртовым друзьям? А матери? Она ведь буквально увядала на глазах, ты видел её, а, Изуку? Как ты посмел просто взять и… Блять, как же я..! Чёрт. Кацуки ненавидел себя за это: опять слёзы стояли в глазах, опять недоумевающий Изуку, опять душа наизнанку. Он не хотел повторения той ночи, когда сорвался, и всё вылилось в итоге в нехилую драку. Да, он всё ещё был бы рад врезать этому недоразумению, но это ничего за собой не принесло бы. Только очередную стену, выложенную из кирпичей с умалчиванием, недопониманием, секретами, утаиванием и тишиной в разговорах. Больше такого не хотелось. Желательно — никогда. — Кацуки, прости меня. Мне правда так жаль, я… Я думал, что справлюсь, что смогу в одиночку. Но как же я ошибся, — голос Изуку дрогнул, Бакуго поднял на него взгляд и увидел такие до боли знакомые зелёные глаза, полные слёз, — Это было чертовски трудно. Я думал, что, оставив вас здесь, хоть в какой-то относительной безопасности, мне будет спокойнее. Но мне не помогло. Я, кажется, каждый раз, когда засыпал, видел всех вас… мёртвыми. Эти бездыханные тела в стенах академии. Друзья, моя мама, ты, Каччан. Я никогда не смогу забыть пустые стеклянные глаза близких людей… Изуку плакал. Он говорил и говорил, пока тело начинало трястись, слова путаться. Деку пытался обнять сам себя, закрыться, успокоиться, но ничего не выходило. Он задыхался, как сам Кацуки не так уж давно, дрожал и просто хотел это всё прекратить. — Деку… Эй, Изуку, иди сюда, идиотина, — Бакуго подвинулся к парню, аккуратно отцепляя его руки, чтобы суметь обнять, притянул к себе вплотную, крепко прижал головой к собственной груди. Его руки пытались почти впервые в жизни подарить чувство защищённости, тепла и поддержки вместо страха. Изуку на секунду замер, а потом вцепился в мягкую застиранную ткань на спине Бакуго и зарыдал с новой силой. Кацуки просто уткнулся ему в макушку подбородком, рассматривая стену напротив пустым взглядом. Мысли сейчас были не здесь, они сосредотачивались на ощущениях: чужие мягкие волосы с лёгким ароматом того клубничного шампуня, которым Каминари пытался отмыть кудри Изуку; утихающая постепенно дрожь под прикосновениями и всё реже повторяющиеся всхлипы куда-то в майку; прерывистые вздохи, становившиеся понемногу спокойнее; руки, теперь лишь обнимающие в ответ, а не тянущиеся за помощью, как у утопленника. — Глупый. Кацуки определённо будет потом делать вид, что всего этого не говорил и не делал. По крайней мере кому-то ещё, кроме Деку, он правду даже под пытками не выдаст. Догадаются сами — круто, нет, значит, пошли нахуй со всеми расспросами. Но сейчас его просто расщепляло, кажется, происходила какая-то химическая реакция, и он плавился, горел. Так нежно Бакуго, наверное, ещё ни разу не обзывал кого-то глупым. Он даже не знал, что может так звучать. Спокойно, тихо. Кацуки говорил шёпотом! Это о многом может сказать… — Я скучал. Изуку полузадушено прохрипел ему в шею (когда он успел туда перебраться?), не поднимая головы. Ему было стыдно. Кацуки фыркнул, но решил, что эту свою сторону он Деку и так уже показал, так что хуже не будет, поэтому ответил точно также: — Я тоже скучал, Деку. Изуку последний раз потёрся красным носом о чужое плечо и приподнялся. Выглядел он, мягко говоря, не очень. Словно только что его вновь притащили в Юэй, но на этот раз Деку был чистым. Единственное — разбит вдребезги, но это так… по мелочи. Хотя Бакуго видел, что этот непонятный свет в зелени сочных трав и листвы вновь вернулся. Самый минимум, но это уже что-то. Значит, он справился. — Я столько всего должен ещё сказать, Каччан! Понимаешь… — Я рад, что ты цел. Изуку завис, несколько раз моргая с явным вопросом на лице. — Нет, не так. Я рад, что ты жив. Так, блять, рад этому. Ты чёртов мудак, Деку, знаешь? — всё это время Бакуго держал его лицо в ладонях, поглаживая большим пальцем правой руки мягкую щёку. Изуку улыбнулся. — Знаю. Ты, кажется, уже это говорил. Но мне правда нужно сказать! — Я знаю, Изуку. — …как? — Дорогой Кацуки, — Бакуго ухмыльнулся. Вроде бы обычная фраза, но само это сочетание его имени и «дорогого», а затем яростное зачёркивание и следующее за этим лаконичное и такое простое «привет, Каччан». Вообще всё письмо в целом разошлось на цитаты и записалось на каждом участке кожи Кацуки. По нему только тупица ничего не поймёт. — И ты… понял всё это по моему письму? — Это было просто. Изуку сжал запястья Бакуго, отводя их от лица, улыбаясь шире и так по-старому, что сердце закололо. — Только ты смог бы понять всё правильно просто по этому глупому письму, Каччан. — Естественно, ты забыл, с кем говоришь, Деку? Я знаю тебя с тех пор, как научился говорить. Я смогу по одному взгляду понять твой очередной чокнутый план на миссии. Не недооценивай меня. — Никогда. Изуку мягко прикоснулся губами к левому запястью, вызывая вместо самоуверенного оскала на лице что-то между смущением и обожанием. На правом он задержался подольше, в том месте, где прощупывался пульс, и пару раз на мгновение ткнулся в эту животрепещущую жилку кончиком языка. Бакуго громко и шумно выдохнул где-то сверху. Изуку отстранился, но держать продолжал. — Можно я посплю с тобой? — Как будто я тебя куда-то пущу, задрот. Кацуки утащил Деку в кровать, к стене, а сам лёг рядом, почти полностью закрывая его собой и одеялом. Изуку устроился, сладко прищурившись как кот. Это движение было невероятно простым и, что самое главное, настоящим, живым, таким, от которого у Бакуго в голове лопались воздушные шарики. Зелёные. — И, Деку? — М? — Никому ни слова о сегодняшнем. — Конечно. — И мы поговорим. Завтра мы обо всём поговорим, даже если в итоге опять подерёмся. — Спасибо, Каччан. Засыпая, Кацуки понимал, что больше такого не допустит. Он уйдёт вместе с ним, сдохнет ради Деку или рядом. Пойдёт по головам, чтобы спасти. Он больше не намерен терять и не будет. А Изуку не даст повода пойти по головам: найдёт другой путь, обязательно спасёт всех, это ведь Деку. Он больше не оставит, Бакуго знает. И Изуку прекрасно осознаёт, что Каччан всё понимает. Ничего нового — просто два друга детства, враги, соперники, напарники, где один обязательно продолжение другого. И, кажется, теперь ещё и возлюбленные… Звучит неплохо. Изуку нравится.