Штормовое предупреждение

С тех самых пор, как Шигараки и ВЗО были побеждены окончательно благодаря невообразимому количеству жертв и упорству, Изуку хотел перекроить геройское сообщество. Он замечал, что подобные мысли зачастую существуют именно у злодеев, да даже у Все за Одного в речах постоянно было что-то подобное. Но он хотел не чего-то вроде общества всесильных людей, которые творят, что вздумается, а остальные живут по правилам этих сильнейших. Нет, Изуку жаждал только одного значительного изменения. Он хотел разрешения на убийство. Это казалось странным, когда Деку представлял, как мельком бросает об этом пару слов, а СМИ и граждане страны уже ставят на него клеймо злодея. Наследник Символа мира не должен хотеть чьей-то смерти. У него нет права на подобную роскошь. Хотя Изуку бы соврал, сказав, что у других героев такая привилегия имеется. По японскому законодательству это было запрещено. О чём вообще может идти речь, если за простую самозащиту с использованием причуды могут внушить наказание похуже простого штрафа. Это теперь казалось абсурдным. Многие плевать на закон хотели и используют свою причуду налево-направо, так почему кто-то, лишь защищаясь, становится сразу в один ряд с тем, кто нападал? Поэтому думать о чём-то таком, как законные убийства, Изуку не видел особо смысла. А убивать иногда очень хотелось. Его (и ещё несколько героев, помогающих в основном действе) даже после условного спасения всего мира затаскали по разным инстанциям, проверяли на какие-то специфические отклонения, он стал «своим» в комиссии по безопасности, когда её восстановили, потому что ходил туда около месяца в общей сложности. И всё из-за того, что он прикончил Шигараки. Убил того, кто мог разрушить полмира за несколько часов. И был практически виноват в этом. Как вообще можно было быть виновным в том, что спас миллионы людей? Изуку не понимал и понимать не хотел. В итоге у него не нашли каких-то наклонностей к жестокости, поставили лишь несколько других диагнозов по типу посттравматического синдрома и наконец отпустили. Но Деку замечал идиотскую слежку за собой во время заданий ещё около полугода. Хотелось смеяться от абсурда всей ситуации: за таким популярным человеком и без того следили новостные каналы, папарацци, фанаты-сталкеры и прочие сомнительные личности. Деку всё это время, как ему кажется, лишь существовал. Улыбался приторно, раздавал автографы, давал интервью телеканалам сразу на месте событий, когда основная часть «шоу» заканчивалась. А потом приходил домой и блевал от самого себя, либо плакал, если удавалось это сделать. И он бы сломался, плюнул на слежку, осознанно пошёл бы на убийство очередного социопата, закапывающего людей у себя на заднем дворе, если бы не Кацуки. Именно он готовил крепкий чай, когда Деку выворачивало в туалете, он подставлял своё плечо, если Изуку рыдал от всего, что навалилось. Когда кто-то из них оставался дома или приходил раньше, другой с облегчением выдыхал, узнавая родные звуки в глубине квартиры. Тишина пугала: Изуку параноидально думал, что Кацуки ему чудился всё это время, а Бакуго боялся, что он снова ушёл — в этот раз навсегда. Из-за Кацуки Деку убил впервые. Ему хоть и помог Мирио, чтобы он не вышел из себя окончательно, увидев распластанного на обломках Бакуго, но гнев, чистый, необузданный, заблокировавший любые другие чувства, остался. Именно в состоянии, близком к так называемому «берсерку», Изуку Мидория убил человека первый раз в шестнадцать лет. Он ни о чём не жалел, не испытывал ни капли жалости к Томуре. К Тенко, тому маленькому мальчику, которому никто не помог — да. Ребёнка хотелось защитить, хотелось изменить его судьбу. Но взрослого, с разумом, подконтрольным Все за Одного, с телом, подобным телам Ному… Того, кто без зазрения совести кромсал людей с безумием в глазах и улыбке, кто навредил стольким близким людям, хотелось только убить. Выпотрошить, вспоров брюхо, покопаться в мозгах, пытаясь отыскать ещё не потерянного человека из далекого прошлого. Самое главное в этом было даже не само убийство, которое поплывший разум Деку посчитал грёбаным жертвоприношением для Кацуки, а то, что сам Кацуки, узнав от него подробности всей расправы, хищно оскалился и поцеловал Изуку с таким невероятным огнём в глазах. Их первый чёртов поцелуй, в котором чувствовалось это общее безумие, кровь, неровный стук сердца. Благодарность. Мидории этот огонь показался адским пламенем, в котором сгорали тогда его сомнения насчёт правильности поступка, его стыд и вина. Не оставалось ничего, кроме умопомрачительной любви, граничащей на тот момент со вселенской усталостью и болью. Странный суп, булькающий в душах обоих ещё довольно долго. Правда последующие мысли об убийствах они вместе воспринимали немного по-другому. Теперь такое сопровождалось не какой-то нездоровой силой в голове, побуждающей отомстить, сделать больно тому, кто причинил боль любимым. Скорее, дело имел холодный расчёт и хорошо скрытая от чужих глаз жестокость. Кацуки и Изуку знали, на что способны, каковы их эмоции и чувства. Они знали, что способны убить не моргнув глазом, если того потребует ситуация с преступником. Только вместо пуль от полицейских при исполнении, тела несчастных получат ожоги, несовместимые с жизнью, или парочку ударов, которыми оторвёт голову. Изуку напомнил себе, что это ещё одна причина сомнений по поводу закона об убийствах. Он знал, что от таких причуд, как у Кацуки или у него самого, смерть быстро и тихо не придёт. Она в большинстве случаев будет ужасной и не очень гуманной, как ни крути. Но Изуку уже подумывал носить с собой небольшой нож: практическое применение в разных ситуациях и быстрая смерть с перерезанным горлом. Бакуго тоже такое предложение понравилось. Оставалось понять, что делать с этим иногда отчаянным желанием не просто и быстро убить, а мучить, как кто-то мучает своих жертв, и упиваться страданиями, зная, что от рук этого урода погибли, например, дети или люди по его милости попали в какое-нибудь рабство, лишились рассудка и прочее, прочее, прочее. Таких хотелось лишать жизни именно причудой: ломать, потом давать надежду, а после жестоко втаптывать в землю любую мысль облегчения от скорого конца. Но это звучало ужасно, с какой стороны ни посмотри, отвратительно. Кровожадно, как сказал когда-то Бакуго. И они хотели этой крови. Деку хотел.

***

Изуку держался. Бакуго, кажется, немного успокоился по этому поводу, начал отпускать тот кошмар, в котором они все оказались, впервые за четыре года с тех пор начал нормально спать, просыпаясь в холодном поту лишь раз в неделю или того реже. А вот Деку буквально вышибало мозги — настолько он жаждал свернуть шею очередному подонку, который оказался серийным насильником. Хотя пока что он ещё не глупил, потому что при всём желании не сдержался он только раз, ведь тогда главным штрихом безумия стал Кацуки и его «смерть». На одном из совместных ужинов Изуку решил вновь об этом поговорить. — Мне кажется, я схожу с ума, — Деку отложил палочки и опустил голову на руки, упираясь в ладони подбородком. — Ты чего, Деку? — Я… У меня снова это желание убивать. Моё последнее дело было связано с маньяком, ну, ты и так знаешь. — И тебе нестерпимо захотелось его убить, так? — Бакуго нахмурился, тоже откладывая приборы и делая глоток воды. — Да, — Мидория закрыл лицо руками и тяжело вздохнул, произнёс приглушённо: — Скажи, у тебя ведь уже нет таких желаний? — Не то чтобы… — Кацуки задумался. — Я не так давно хотел подорвать того ублюдка, который наркоту подросткам толкал. Ты же видел, с какими травмами его доставили в участок. Но удалось списать на то, что он сопротивлялся и был неуправляем, из-за чего пришлось применять более грубые методы, чтобы не нанести вред инфраструктуре или жителям, — Бакуго буквально цитировал эту часть из рапорта, который составлял, сидя в гостиной не так давно. — Такое ощущение, что после Шигараки я чокнулся. Может, при попытке отобрать у меня причуду, какая-то его частичка попала ко мне..? — Сам слышишь, что несёшь? Изуку, ты всё такой же задрот, такой же любвеобильный, ты умеешь сочувствовать, тебе бывает стыдно и грустно. Ты не живёшь ради убийства, не бредишь этой идеей как псих. Поверь, если бы самосуд был законен, такие уёбки, как из наших последних дел, не доезжали бы до тюрьмы: люди готовы глотки рвать тем, кто насилует, вредит детям и убивает ради удовольствия. Кацуки серьёзно смотрел на Деку, сжимая его предплечье, пока тот всё обдумывал. — Ты прав, просто… у меня есть такое странное предчувствие, что что-то должно быть не так. Что-то в будущем. Нальёшь ещё хотя бы один грамм — бокал лопнет. Только моё терпение. — Не накручивай, Деку. Лучше скатаемся на заброшку выпустить пар. Сегодня ночью. — Спасибо, Каччан. Изуку благодарно улыбнулся и заглушил собственные триггерные звоночки, которые кричали где-то глубоко внутри. Что-то не давало покоя, но даже Четвёртый не мог до конца понять, почему его причуда не затыкается, и что конкретно это может значить. Изуку волновался. Но выпустить пар действительно помогло, ненадолго голова стала пустой, а мысли слегка прояснились. Изуку продолжал списывать перманентную тревогу и предчувствие опасности на очередные последствия войны. Он знал, что такое может быть, а с этой причудой так тем более.

***

Тревога не проходила уже третий месяц. И если раньше её ещё можно было удачно списать на посттравматический синдром или прочие проблемы, то теперь этому не верил даже сам Изуку. Деку боялся. Ему было плевать, что он может умереть, а это — предостережение; плевать, если это что-то глобальное, вроде конца света, потому что ты даже подумать ни о чём не успеешь — погибнешь, как и большинство людей. Он боялся, что угроза вновь висит над Кацуки. И неспроста. Только во время заданий самого Бакуго Мидория не находил себе места. Он бы не смог это объяснить, просто… что-то страшное должно было случиться именно с Каччаном. Изуку чувствовал это: от Кацуки за милю несло смертью. И ощущал это он единственный, непонятно было, правда, из-за силы, связанной с чувством опасности, или из-за собственной привязанности к Бакуго на каком-то ином уровне. Мозги лопались каждый раз, когда его возлюбленный уходил на миссии. Кацуки фыркал на все рассказы Деку о приближающейся смерти: если ему суждено сдохнуть, то он сдохнет как герой, а не размазня, боящаяся любого шороха, несущего возможную гибель. Кацуки храбрился, но внутри замирал раз за разом, когда в голове проносились слова Изуку, его обеспокоенные и ужасно замученные глаза, впалые щёки от стресса который месяц. Ему не хотелось умирать. Бакуго чертовски хотел жить и выполнить всё, что задумывал: стать крутым героем; подарить матери то самое ожерелье, которое нарисовал в подарок где-то в возрасте четырёх лет; съездить с отцом куда-то в Альпы или любое другое подобное место, чтобы покататься на лыжах, как давно собирались. Он хотел сделать Деку предложение этим летом. Увезти его к океану, долго целовать, когда тот согласится — а Бакуго не сомневался, что ответ будет положительным, — и устроить всю ту романтичную чушь, которую обожал Изуку. Он не мог умереть. Но чувствовал ледяное дыхание в затылок и ждал конца. Как жалкая букашка под прицелом преломлённого лупой солнечного луча.

***

Изуку ненавидел это. Он терпеть не мог, когда не успевал: из-за нехватки в пару секунд гибли люди, взрывались здания, рушились дома и судьбы. И сейчас он хотел отмотать время вспять, чтобы просто успеть, чёрт возьми, к месту ожесточённой битвы. Его предчувствие ещё с ночи орало настолько сильно, что в голове слышались иллюзорные раскаты грома, закладывая уши. Что-то было не так. Сегодня что-то должно было случиться, он это знал и ненавидел. Изуку понимал, что время на исходе. Причуда Четвёртого не предупреждала об опасности, нет, она впервые словно умоляла не опоздать, прийти вовремя. Изуку решил для себя, что это своеобразное ответвление, связанное лично с ним: его мыслями, чувствами и днк. Легче от этого знания не становилось, хотя, не будь ситуация такой безнадёжной, какой ощущалась, Мидория бы обязательно исследовал новую возможность, тщательно расписав всё, что сможет понять. Но теперь оставалось молиться, когда кучу лет не уповал ни на бога, ни на милосердную вселенную с её законами и правилами. Потому что если Деку не успеет… Тогда он перестанет существовать. Без вариантов. Он знал это, как и всё остальное. «Ты ведь такой чертовски умный, Изуку». Да, он умный. И плохо будет тем, кто попадёт под его анализ не из-за восхищения причудой, а только лишь для того, чтобы сделать последние минуты жизни как можно больнее. — Каччан! Каччан! — Изуку кричал, надрываясь, пытаясь лишь по звукам определить, что происходит в этом столпе дыма. Либо это из-за причуды Бакуго, либо из-за того, с кем он сейчас сражается. Деку знал примерное местоположение бойни: у них с Бакуго был договор, что такое между ними никогда в тайне не держится. Оба осознавали, что, так или иначе, сорвутся спасать, но поиски на огромной территории или официальные запросы в агентство могли стоить жизни. И не одной. — Каччан, чёрт возьми, где ты?! Дым рассеивался, а где-то рядом с полуразвалившейся стеной одноэтажного здания стоял преступник. Вроде бы он обвинялся в серии умышленных поджогов жилых домов, потому что считал это красивым, особенно крики людей, сгорающих заживо. Псих и садист. Каким-то образом сбежавший из-под ареста. Который сейчас даже издалека казался ужасно довольным, хоть и покалечен был страшно. У Деку зачесались кулаки. Кажется, злодей на что-то отвлёкся, получив через мгновение взрыв в спину. Только не такой сильный, раздавшийся откуда-то снизу из груды бетона и просто не тот. Кацуки так не взрывал… Даже в то время, когда оказался проткнут насквозь непонятными красными «шипами» Шигараки. Воспоминания о последней битве в небе и не дышащем Кацуки всколыхнули то тёмное, что Изуку пытался успокоить какой месяц подряд. Он рванул к тому месту, где должен был быть Бакуго. — Посмотрите-ка, преданная шавка Динамита прибежала его спасать. Жаль, что ты опоздал, герой Деку, — голос с хрипотцой, словно ожившее радио с помехами, резал по ушам этим мерзким пренебрежительным тоном, от которого хотелось вскрыться. Деку без промедления захватил в Плети смеющегося психопата, неосознанно сжимая крепче в районе груди и шеи, перекрывая доступ к кислороду. Он кинулся к Кацуки, подальше убирая преступника, чтобы не мешал. — Каччан, эй, — Деку коснулся его щеки, пытаясь привлечь ускользающее внимание. Бакуго сквозь трепещущие ресницы пытался сфокусировать взгляд на родном лице, но раз за разом проваливался, различая лишь тускнеющие зелёные глаза и искривлённые губы. — Чёрт, кх… я не успел. — Не говори этого, умоляю! Мы… мы справимся, не волнуйся, всё будет хорошо! Я помогу, я не позволю тебе ум– — Изуку, — Кацуки закашлялся. Из самой груди шёл сухой, ломающийся звук, словно не кашель, а хруст молодых веток под ногами. В Плетях очередной раз дёрнулся поджигатель. Деку сжал их сильнее, — Ты бы вышел за меня? — Чт… — переспрашивать не имело смысла, потому что лишний раз заставлять Кацуки говорить казалось бесстыдным. — Хах, ты шутишь что ли, чёрт тебя побери? Конечно да, Кацуки. Я бы не смог отказать, ты ведь знаешь. Бакуго захрипел, и Изуку попытался помочь, но, кажется, уже всё было бесполезно. — Тогда… достань из моего, пха.. потайного кармана в рук-каве кольцо. Прошу. Изуку лишь кивнул один раз, окончательно захлёбываясь слезами. Он достал из неприметных складок ткани украшение — простое серебряное кольцо с огранённым изумрудом. Бакуго смог дотянуться дрожащей рукой до груди, нащупать ещё один карман и достать точно такое же. Деку когда-то рассказывал ему, что, искав способ уменьшить влияние психических расстройств на качество своей жизни, забрёл в итоге на сайт со значением драгоценных камней. Изумруд по разным преданиям помогал браку быть долгим и счастливым, оберегал от порчи и ссор, оказывал положительное влияние на нервную систему человека. И Кацуки купил кольца именно с этим камнем, специально — Деку видел это по глазам. Он улыбнулся, насколько получилось, надевая одно из них на палец Изуку. Тот повторил действия, не отводя взгляд от бледнеющего лица. — Тебе идёт, задрот. Давай… просто сделаем вид, что уже, кх, поженились. — Конечно, Каччан. — Спасибо, что пришёл. Теперь не так страшно умереть. — Ты не умрёшь! Не говори этого! Пожалуйста… Прошу тебя, я ведь не… — Всё будет хорошо. — Нет-нет-нет. Нет, Кацуки, умоляю, я не справлюсь. Я не смогу больше. Не в этот раз. Пожалуйста, не оставляй меня, — Изуку шептал, но ему казалось, что он кричит, пытаясь перекрыть словами колотящееся сердце. Рука Кацуки с кольцом слабела в его собственной с каждой секундой. Изуку трясло от рыданий, пока фоном задушено восхищался этой сценой всё ещё живой поджигатель. — Прости, Изуку. Я рад, что ты стал моим мужем. — Я тоже. Не представляешь, насколько. Я так… — Мидория затих, когда понял, что ему больше не ответят. Теперь никогда. Ни через неделю, ни через месяц, год, два, десятки лет. Кацуки улыбался, прикрыв глаза, но больше не дышал. Его страдания закончились самым счастливым событием в жизни, пусть и случившемся в таком виде. Изуку притянул к себе мёртвое тело, последний раз прижался в поцелуе ко лбу, словно баюкая парня на руках. Сердце перестало громыхать в груди — кажется, биться тоже, — нервно дёрнулась верхняя губа, слёзы холодными каплями стекали с подбородка и падали на собственные окровавленные ладони, сжимающие чужое тело. На пальце сверкнул изумруд, а гнев вспыхнул в Деку подобно спичке, загорающейся от коробка. Он аккуратно положил Бакуго на землю, посмотрел последний раз на кольцо, надетое на его руку, и развернулся в другую сторону, молча волоча за собой «прицеп». — Куда ты тащишь меня, обмудок! Что, обидно? Сдох любимый и ненаглядный хозяин, да? Отвечай! — тишина нервировала психопата, заставляя говорить. Изуку не проронил ни звука до тех пор, пока не добрался до ещё одного разрушенного здания — оно было в лучшем состоянии, но тоже теперь могло пойти лишь под снос. Здесь было тише, а расположение позволяло больше распустить руки. Он приволок ближе к себе поджигателя, без эмоций разглядывая его полученные травмы. — Знаешь, что бывает, когда преданные теряют «хозяина», ублюдок? — Деку произносил не речь, а приговор. Загробным и спокойным голосом намекал на скорую расправу. — Они убивают. Всё просто. — Ты не посмеешь… Герои не убивают! — Я больше не герой. — Не трогай меня! — Изуку сдавил грудину Плетьми, ломая одно из рёбер. Поджигатель истошно завопил, забился в чёрных путах. Следующей оказалась рука. Деку методично вывернул каждый палец. — А я так же ломал пальцы ещё в пятнадцать. Было больно. — Псих! Ты же чёртов маньяк! — Для тебя, пожалуй, да. Изуку всё ещё чувствовал слёзы, бегущие по щекам, дрожащие губы и нестерпимую боль, расползающуюся по внутренностям. Ему надоело, что червяк слишком сильно брыкался. Голень звучно хрустнула от удара. Это вроде было около двадцати процентов, но, кажется, кость была раздроблена. Как жаль, что теперь поджигатель никуда не убежит. Он кричал и кричал, проклинал Деку, пока тот медленно подходил ближе. Плети после раздробленной ноги больше не были так уж необходимы. Изуку ощущал неправильное, чёрное, густое удовольствие, похожее на мазут, когда череп в руках трещал с двух сторон от силы, с которой его сдавливали. Он хотел прикончить ублюдка побыстрее, чтобы вернуться к Каччану, значит, надо было заканчивать с этим «мщением». — Лучше бы ты сидел в тюрьме. Лучше для тебя. Руки свернули шею в считанные секунды. Что-то липкое как будто покрыло всю кожу, заставляя неприятно поморщиться. Изуку оставил труп на том же месте, плетясь обратно. Какая-то нездоровая часть мозга (была ли в его голове хоть одна здоровая — Деку был не уверен) надеялась и шептала, что Кацуки жив. Он же не мог так его бросить! Не тогда, когда сделал предложение, надевая кольцо и улыбаясь. Но вокруг Кацуки кружила бригада скорой, которая уже была бесполезна. Его закрывали плотной тканью, унося в машину, а Деку очередной раз прощался с собственной жизнью, провожая удаляющиеся мигалки. Его, кажется, о чём-то пытались спросить многочисленные корреспонденты, но он просто взлетел вверх и исчез в зелёной вспышке света вслед за машиной скорой помощи.

***

Его допрашивали, когда церемония прощания и кремация завершились. Тело преступника нашли и почти сразу поняли, как он оказался в таком месте с такими травмами. Изуку особо не отпирался, он вообще толком не реагировал на происходящее, всегда был спокоен и отчуждён: отвечал на вопросы, проходил какие-то тесты у психиатров, давал показания, наблюдался в больнице на случай последствий вмешательства в битву. После недели всех этих экспериментов он сдал лицензию, про которую словно все кругом забыли или удачно сделали вид. Серьёзно, думал Изуку, убил умышленно и с особой жестокостью, а героем быть ещё не запретили? Его поступок ошарашил знакомых и просто работников, которые в то время были в комиссии по безопасности. Новый глава лишь хмыкнул, покачал головой и после сдачи полномочий грубо попросил покинуть его кабинет. Изуку с радостью вышел из стеклянной высотки с пуленепробиваемыми окнами. Радость, конечно, была довольно искривлённая и поломанная. В душе смерчем вырывало деревья из земли. Деку официально перестал быть героем. Надежда нового мира потеряла свою собственную, развеяв пепел в том самом лесу их общего детства. Изуку обещал ему это. Кольцо теперь обжигало, болтаясь на цепочке. Оно не должно быть с ним, но вот он, Мидория — растоптанный, потерявший самое дорогое, исхудавший, болезненно серый и с двумя серебряными кольцами. Один изумруд тускло мерцает поверх шрамов на руке, а другой слишком неправильно касается кожи на груди. Это кольцо ему не принадлежит. И никогда не будет. Изуку постепенно погружается в ад и тьму, но для начала он заберёт с собой туда всех тех, кто этого заслуживает.

***

Возвращаясь в общую квартиру, Деку ещё около недели бредил, что Кацуки был здесь. Вот сейчас зазвенят в прихожей ключи, зашумит вода в ванной, с кухни будет литься тёплый свет, а Изуку прибежит на запах чего-то вкусного, что готовит Каччан. Но в ванной вода лишь неприятно капала из-под крана, а Мидория слышал это в другом конце дома. На кухне не горел свет, а единственный запах, который там остался — успокаивающий травяной чай. Изуку честно пытался не полностью забивать на собственную жизнь, а чай этот ему покупал Бакуго, чтобы он пил его вместо кофе. Под окнами дежурили журналисты. Деку каждый раз удивлялся, насколько они безбашенные, когда дело доходит до какой-нибудь сенсации. Понимая, что бывший герой явно не в духе, так ещё и прикончил человека не так давно, они всё равно продолжали пытаться с ним поговорить. Деку не понимал, зачем. В целом… никогда не понимал вообще всех этих охотников за новостями. Ему было противно тогда, а сейчас и подавно. Он болтался в таком состоянии по городу, в основном по ночам, чтобы не пугать никого лишний раз. Размышлял о том, что теперь делать и как дальше жить. Его ведь не посадили… кажется, теперь убийство комиссия списывала на несчастный случай, просто на смерть из-за битвы и прочее. Людей в том месте почти не оказалось, а все записи с камер, на которые могла попасть расправа, изымались. Изуку вновь не понимал. Зачем его отпустили? Чтобы не поднимать панику в обществе? Чтобы у людей оставалась надежда? Но ведь в СМИ всё равно просочилась информация о том, что Мидория сдал лицензию, он уже видел, как люди заполонили предположениями интернет. Одной из главных причин фанаты называли смерть Бакуго. Это было не так далеко от истины, если не вдаваться в подробности. Через месяц Изуку осознал, что собирается делать дальше. Он был благодарен самому себе и Кацуки в частности за то, что на счетах была приличная сумма из-за геройской работы. Первым делом была покупка нового дома. Такого, чтобы подальше от основной части города, в тихом и малонаселённом районе. Деку делал всё быстро и без лишних людей. Сам перевёз все вещи в новую, ещё не обжитую квартиру, отдал старую на продажу знакомой, которая была риэлтором. Он выручил за неё деньги и полностью распрощался с этим местом. Больше его ничего здесь не держало: все вещи Кацуки уже были на новом месте. Когда Изуку только-только начал обживаться на новом месте, он и представить не мог, что это будет так больно. Думал, что спустя почти два месяца всё немного притупилось внутри, но пока он раскладывал вещи, принадлежавшие Бакуго, его штормило, как при морской болезни. Психотерапевт говорил, что Изуку так может сам себя наказывать за смерть любимого человека, потому что не спас — значит, виноват. Деку понимал, что какая-то его часть именно этим и занимается, но другая просто не могла остаться одна. В квартире, наполненной чужими коллекционными карточками, одеждой, безделушками, хотелось хоть немного жить. Хотелось держаться. Изуку бы не смог существовать в каком-то ином месте без напоминаний о Каччане. Это было слишком тяжело для него. По крайней мере сейчас. И ближайшие годы до собственного конца.

***

Мидория Изуку, как и Деку, пропал с радаров. Он не выходил на связь ни с кем из друзей, после похорон лишь пару раз ещё заглянул к чете Бакуго, потому что не мог отказать в такой момент, и съездил единожды к Инко. Деку стыдился сам себя, пытаясь не показываться собственной маме на глаза: он знал, что вновь будет лишь несколько часов рыдать у неё на груди, а потом они почти без слов заснут вместе на диване. Так было и в тот единственный раз. Изуку не хотел тревожить мать известиями о том, чем собирается теперь заниматься, но исчезая из её жизни на неопределённый срок, тоже подвергал волнениям чуть ли не хуже. Неизвестность всегда страшнее всего. По сути своей Мидория собирался продолжить выбранный путь, просто он больше не желал плясать под чью-то дудку, писать объяснительные о жестоких методах по задержанию самых опасных преступников; не хотел и не мог снова раздавать интервью с улыбкой на лице, уверяя жителей в том, что всё в порядке. Все прекрасно понимают, что в порядке как таковом никогда ничего не было, но любят жить в иллюзии того, что именно к ним помощь успеет обязательно, что герой окажется рядом ещё до того, как успеешь пострадать. Но Деку знал официальную статистику, работая в этой системе изнутри. Он видел смерть того, кого однажды уже почти похоронил. Только теперь возродиться из пепла у Бакуго бы не получилось, будь он хоть сотню раз фениксом или обладая причудой взрывов. Когда сердце, и так работающее с перебоями после давних событий, перестаёт биться вновь… нет никакого смысла пытаться что-то исправить. Изуку всё равно бы не успел. О линчевателях достаточно долго никто не слышал. Они словно в один момент пропали: кто-то стал официальным героем, когда время беззакония и послаблений прошло, кто-то погиб в битве, кто-то завершил карьеру и стал гражданским. В настоящем Изуку о них почти ничего не знал. Даже обладая собственными навыками и геройскими базами данных в своём распоряжении, он не находил о линчевателях и крупицы полезной информации. Люди знали, кто это такие, знали, чем они занимались и почему линчевательство незаконно, но самих этих «героев без имени» не встречали вообще. Изуку этот вариант подходил идеально. Никто особо не захочет водиться с линчевателем, опасаясь последствий. Работа из тени всё же подходила ему больше, особенно сейчас, когда улыбка на лице стала походить на гримасу боли и отчаяния, когда осточертела комиссия, запреты на убийства тех, кто убивал сотнями. Мидория боролся с моральной стороной вопроса слишком долго, но никак не мог для себя решить, совершает он зло, если убивает того, кто убивал для удовольствия и наживы сам, или относительное добро, спасая потенциальных жертв. В итоге Изуку подумал, что даже если он автоматически причисляется к убийцам и душегубам, от своей цели больше не отступит. Не важно, чего ему это будет стоить.

***

Через полгода о новом ночном «герое» говорили на каждом телеканале, школьники обсуждали то, насколько круто тот расправляется со злодеями, пока их родители ахали от порой ужасной жестокости некоторых убийств. Детям эта жестокость даже нравилась, они ставили это в один ряд с хоррор играми. — Спасибо, Мэй, — Изуку проверял работоспособность и удобство новых перчаток. Он уже привык приходить к Хатсуме домой за обновкой костюма или снаряжения. Девушка была ему хорошей знакомой с тех пор, как они познакомились в академии. Ему нравилось то, как Мэй просто приняла его новый вид деятельности, как согласилась помогать, понимая, что без специально обученных людей Изуку далеко в своём старом костюме не уедет. Да, он мог сам многое исправить в различных приспособлениях, но вот полностью собрать что-то новое было ему не особо под силу. — Ну что, Мидория, удобно? Я сделала этих малышек даже лучше предыдущих! — Они замечательные, спасибо огромное ещё раз. — Обращайся! Ты мой самый неприхотливый клиент. Ох, я же не рассказывала тебе о том парне из агентства Тодороки, пойдём-пойдём, ты обхохочешься!

***

— Вы же понимаете, кто этот линчеватель, госпожа Мидория? — К чему вы клоните? — Инко твёрдо спросила у мужчины, который представился просто как Сагасу. Женщина однажды поняла, что иметь сына-героя и самой не быть достаточно решительной и уверенной — слишком легко и нечестно по отношению к ребёнку. Ему нужна была опора в её лице, и она наконец могла предоставить всё, что для этого было необходимо. — Поговорите с ним, иначе говорить будем мы. Он нарушает закон, убивает людей, вы можете это осознать? — Господин Сагасу, не нужно угрожать мне или моему сыну. Думаю, будь у вас силы, вы бы уже говорили с Изуку, а не пытались добиться чего-то от меня. Мне жаль, но я ничем не могу помочь. Всего доброго. — Как знаете, госпожа Мидория. Деку был в ярости, когда услышал, как Инко плачет в трубку. Эти ублюдки не могли достать его, поэтому решили отыграться на матери? Угрожать той, кто до последнего верит в него, слишком глупо и самонадеянно. Более абсурдной ситуация могла быть только в случае с Кацуки: тот просто взорвал бы рожу подобному нахалу, вышвырнув из собственного дома. Изуку пришлось ехать к матери уже ночью, но он не собирался ждать до утра. Она в любое время выслушивала его и пыталась понять, поэтому Деку хотел стать таким же для неё. — Мама? — Ох, привет, дорогой. Как ты? — Это я должен спрашивать. Этот мужчина был один? Он не навредил тебе? — Изуку держал маму за плечи, оглядывая с ног до головы. Вроде никаких повреждений видно не было. — Не волнуйся, Изуку. Он просто хотел, чтобы я с тобой поговорила. Насчёт… линчевательства и прочего, — она неопределённо взмахнула рукой, как бы обозначая это «прочее». Изуку это всё не нравилось. Если его собираются арестовывать — хорошо, он даже сопротивляться не будет. Только вот не сходилось, какого чёрта комиссии было нужно от его матери. Они могли прийти к нему домой, а он знал, что про его новое место жительства тайну долго держать не получилось. Комиссия уже пару раз следила за тем районом, особенно тщательно наблюдая за квартирами в доме, где жил Мидория. Его могли сотни раз поймать во время очередной расправы, во время того, как он притаскивал к полицейскому участку мелких преступников или пока не «заслуживающих» смерти. Им не составило бы труда просто подойти на улице, так же арестовав на месте. Изуку понимал, чем заканчивается линчевательство, он был готов нести наказание. Но его не ловили, не сажали в заново отстроенный Тартар за многочисленные убийства. Он чувствовал себя Ястребом или, скорее, леди Наган — зачищал мир от тех, на кого покажут, без лишних вопросов. Только вопросы были, на правительство он вообще не работал, да и убивал лишь тех, кого сам решит. — Если они вновь придут, просто позвони мне, хорошо? — Они ведь арестуют тебя, сынок! — Если бы так этого захотели, я бы и пары месяцев на свободе не прогулял, учитывая то, что я делаю и как. Инко смотрела на совсем взрослого Изуку. Его волосы стали темнее, вместо детских щёк давно были скулы, широкие плечи и приличный рост добавляли виду какой-то угрозы, если Изуку хотел, но обычно они означали защиту, безопасность, надёжность за его спиной. Она стопроцентно назвала бы его очень красивым, но глаза вызывали желание отвернуться. Они были пустые, наполненные зачастую злостью, усталостью или печалью. Только на неё и на некоторых своих друзей Изуку смотрел с теплотой. Той самой теплотой, которая согревала изнутри. Женщина видела в своём сыне настоящего мужчину. И ей было невероятно жаль, что он навсегда останется один с покалеченной душой в придачу. Инко не сомневалась почему-то в том, что после Кацуки больше никого не будет. Она хорошо знала Изуку — такие эмоции, какие вызывал Бакуго, вызывать никто больше не мог. — Прошу, Изуку, будь осторожен, ладно? Я знаю, что ты им сдашься, если они захотят тебя посадить, но… — Я постараюсь, мам. Не бойся насчёт меня. Я справлюсь, ты ведь знаешь, — Деку улыбнулся. Он наконец-то мог вновь это делать, но, увы, теперь только редко и в исключительных ситуациях. Мама была исключительной ситуацией всегда. — Знаю, дорогой. Поужинаешь? — Ночью? — Я приготовила сегодня кацудон. — Эх, нечестная игра, мам, — Изуку бормотал, пока уже плёлся на кухню. Видимо, он останется на ночь.

***

Очередной отброс молил о пощаде. Ему для жизни с подобной причудой просто необходима была вода, без неё он высыхал и, как понял Деку, процесс этот был не из приятных. Вот только и своих собственных жертв тот никогда не щадил: издевался, ломал личность, а потом наслаждался пытками над ними. Теперь насладится Изуку. Хотя внутри ему уже хотелось прочистить желудок и помыться, даже если его открытой кожи маньяк не касался. Деку казалось, что его хриплое дыхание оседает на костюм, просачивается сквозь волокна и разъедает мягкие ткани. Он уже не может кричать, поэтому в стенах какой-то заброшки разносятся только всхлипы, возня и тихие шаги самого Мидории. — Умоляю, прекрати..! — Ты оставил хоть кого-то из убитых тобой в живых, Саме Шимоку? — Откуда ты знаешь моё имя? — хороший вопрос, думал Деку, жаль, что говорит этот человек сейчас не то, что нужно. — Это уже не важно. Однако, по моим данным, ты убил всех до единого. Даже тех близнецов: брата и сестру, которых похитил. Им было всего тринадцать, Шимоку. — Заткнись! Мне наплевать, сколько им было! Отпусти меня! — Ты не доползёшь в таком состоянии никуда дальше нескольких метров. Увы. Изуку даже не использовал больше причуду. Он просто оттащил маньяка в темноту, оставив там умирать. Ему оставалось совсем немного, но это время он должен будет прочувствовать сполна. Уходя, Деку ни разу не повернулся на сорванный крик. Кажется, Саме Шимоку не прочь был послушать мольбы тех детей и видеть их глаза с угасающей надеждой на спасение. Изуку в его глаза смотреть не собирался. Он ещё ни разу не посмотрел в глаза умирающих ублюдков. Зато наблюдал за ужасом в их взгляде, пока только начинал и загонял в ловушку. Деку просидел в душе целый час, оттирая несуществующие пятна на коже. Ему с каждым новым делом казалось, что разум и тело собственноручно им оскверняются всем, что он творил. Единственное, что радовало во всём этом — Изуку чувствовал, что долго не продержится. У него начинались проблемы из-за Один за Всех, хотя, как беспричудный, парень не должен был особо испытывать всё это вплоть до самой старости. Но что-то явно было не так. Казалось, что эта сила противится выбранному Мидорией пути, выходит из-под контроля и вот-вот разорвёт владельца на части. «Это справедливо». Ведь подобная сила направлена на то, чтобы защищать, а не убивать пачками, даже если убитые гроша как люди не стоят.

***

Изуку каждый год приходил в тот лес, где развеял тогда вместе с Митсуки и Масару прах Бакуго. Он любил сидеть под огромным клёном, рассказывая Кацуки о своей жизни. Так ему казалось, что его слушают, он мог ощущать себя как раньше — любимым, беззаботным. Почти чистым… — Знаешь, Каччан, я скоро тоже умру. Может, лет через пять максимум, хотя, думаю, даже раньше. Причуда давно уже сбоит… Не уверен, что ты бы обрадовался, скажи я об этом подобным тоном, но какая уже разница? Деку усмехнулся, откидывая голову на широкий шероховатый ствол. Небо сегодня было по-весеннему светлым. — Мама в курсе, если что, а то вдруг подумаешь, что я опять все скрываю от близких людей. Она была так расстроена, могу понять — не каждый день узнаёшь, что переживёшь собственного сына… Опять я всех подвожу, хах. Ничего нового в общем, как ты понял. Воспоминания вновь и вновь наплывали размытыми картинками в голове. Изуку начинал забывать какие-то моменты из жизни, которые больше не становились чёткими в подсознании, а были лишь дымкой прошлого. Это поначалу пугало, но постепенно он привык, как привыкал ко всему остальному. Ему скоро двадцать восемь, а Кацуки нет уже шесть долгих лет. И Изуку не врёт, называя их долгими. Они были бесконечными и пустыми, лишь поддержка матери не дала упасть на самое дно. Слёзы стояли в глазах, когда Изуку рассказывал куда-то вверх, в прозрачное яркое небо, как будет скучать по маме, что не хочет умирать, оставляя её одну, как постоянно скучает по Кацуки. Он ужасно устал, хотелось просто прожить последние пару лет жизни спокойно, с любимым человеком, зная, что оставил после себя только хорошие воспоминания, улыбки и светлую грусть. А по итогу до конца своих дней Изуку будет рисковать этой самой жизнью, убивать, отправляя в ад, пытаться не развалиться на глазах у матери. Он оставит после себя разочарование, безнадёгу, распри в геройских кругах и обществе. Но Изуку знает, как и всегда, что в следующей жизни всё будет по-другому. Они с Кацуки будут жить долго-долго, будут ужасно счастливы. И Каччан обязательно успеет сделать ему предложение. А Изуку расплачется, упадёт рядом на колени и обязательно ответит: «Да», — пока будет обнимать смеющегося Кацуки и целовать его лицо. В следующей жизни у Деку не будет висеть кольца на груди, не исчезнет радость из глаз и кусок души из тела. В следующей жизни он спасёт Кацуки. Обязательно.