Штормовое предупреждение

Изуку устал. Это единственное, что крутилось в голове с тех пор, как он покинул академию. Единственное, что удерживало внутри тот гнев, копившийся с последней битвы с Шигараки. Единственное, что поспособствовало тому, что Изуку вновь вернулся. Он просто устал. Ничего ведь, если он передохнет пару дней? Ему всего лишь нужно восстановить силы, проспать сутки и поесть нормально, чтобы опять уйти, не беспокоя этим никого. Теперь зато записки оставлять не придется — все уже всё знают. Вот только план осуществить никак не удается, потому что повсюду за ним следует тенью Каччан. Мидория пытался улизнуть ночью — был пойман с поличным руками Бакуго, который, словно только этого и ждал, в пасмурную ночь решил прогуляться по территории. Хотя ни разу не нарушал режим ради обычных «прогулок». Изуку недовольно брыкался, но организм, еще не доспавший свое, просто отрубился во время возни с Кацуки. Вторая попытка была днем, пока у всех шли занятия. Остаться в общежитии под предлогом плохого самочувствия с его внешним видом Изуку было легче легкого, хотя Айзава недоверчиво прищуривался — хотел поймать на лжи, но просто вздохнул тяжело и выдал лишь: «Отдохни хорошенько, ребенок». Не поверил, но не стал настаивать. Деку обожал своего классного руководителя, если быть честным, даже если на того могли потом наброситься с вопросами, как же он не заметил. Все он замечал, но остановить Мидорию теперь было не так просто, а дежурить около него курицей-наседкой не разрешил бы сам проблемный ребенок. И эта дневная попытка тоже не увенчалась успехом. Кацуки нюх, что ли, натренировал? Как он появился здесь именно в самый неподходящий момент, думал Изуку, сверля недовольным взглядом руку друга, тащившего его обратно в комнату. Это невыносимо! Третий раз Деку планировал целых три дня. В знаки он не особо-то и верил, просто так случайно совпало. А потом Каччан просто устроил с ним драку, потому что «Деку его заебал». Прямая цитата. И устроил он ее, казалось бы, на пустом месте, вот только они оба понимали, что Бакуго предотвратил побег. И пусть драка и помогла ненадолго прочистить мысли, да и Деку вроде перестал пытаться раствориться между полуразрушенными высотками огромного города, вот только… Изуку устал. И эта усталость не уходила вообще. Во время всех попыток сбежать, во время драки, разговоров с друзьями, малочисленных уроков, что еще не успели отменить в связи с чрезвычайным положением. Он не ощущал вкуса еды, не реагировал почти на шутки Урараки и Каминари, что старались его расшевелить. Изуку спал по двенадцать часов, либо не спал вообще, и ничего не мог с этим сделать. Он машинально отвечал, ходил, ел, когда напоминали, дышал даже как будто по просьбе или приказу. Усталость и истощенность не пропадали, а Деку просто терялся с каждым днем все больше, не зная, как обличить свое состояние в обыкновенные слова. (Кажется, именно это называли депрессией на нескольких сайтах, которые отыскал Мидория). Он молчал или сдержанно тянул губы в улыбке, когда Очако уже со слезами на глазах спрашивала в сотый раз все ли в порядке. «Все хорошо, Урарака-сан». «Не волнуйся, Тодороки-кун, я правда поел». «Айзава-сенсей, я спал сегодня… Да, я знаю, что до этого не мог уснуть два дня. Но ведь сегодня же смог!» — и улыбался. Улыбался. Улыбался. Кацуки в основном молчал. Он плохо мог выражать настоящие чувства в словах, что Изуку прекрасно понимал на собственной шкуре, но вот действовал всегда почти самый первый: готовил вкусную еду, словно с рождения зная все вкусовые предпочтения Деку; давал подзатыльник или устраивал бой, бил в плечо ощутимо, когда Изуку уплывал в мысли с остекленевшим взглядом и неживым лицом; шикал на одноклассников, угрожая взрывами на ладонях, если понимал и ощущал, что у Деку сдают нервы и едет в очередной раз крыша. Айзава с такой неприкрытой гордостью в глазах смотрел на Бакуго в эти моменты, если был где-то поблизости, что Изуку самому даже становилось немного лучше. Урарака как-то шепталась с Тсую, что скучает по улыбке Деку. И Изуку не понимал — он ведь улыбается… Он ведь все это время улыбался, черт возьми, когда разговаривал о чем-то, что должно было быть веселым, когда пытался поддержать других, когда снова и снова отвечал приевшееся уже, прилипшее к языку «все в порядке». Мидория тогда задумался, но не видел проблемы. Не замечал, что что-то не так с его улыбкой. Он спросил у Кацуки одним тихим вечером, через пару дней после того, как услышал разговор подруг. Тогда он только в странном, немного нервном жесте помотал головой, растрепав волосы, и без слов велел идти за ним. Изуку лишь непонятливо моргнул, когда они пришли в комнату Бакуго, а тот уселся на кровать, хлопая лишь раз ладонью рядом с собой. Деку устал, чтобы снова думать, поэтому он растекся вблизи сосредоточенного на чем-то Кацуки. — Ты и правда не улыбаешься. Больше нет. — О чем ты, Каччан? Я ведь так часто улыбался, когда проводил с вами время, — Изуку почему-то только после его слов начал вспоминать, как тепло и правильно ощущалась обычная старая улыбка и как жгутом стягивала щеки эта новая. Оу… — Изуку, это гребаный оскал, вымученная улыбка, уставшая, выгоревшая. Но не твоя. — Я… — Ты ведь просто не можешь больше этого делать, так? Черт, поверить не могу, что из всех людей именно ты, блять, перестал улыбаться, — Кацуки опускает голову, горько усмехается, не смотря на Изуку. И Деку больно. Кацуки жив и здоров, а больно из-за него так, что кричать хочется. Как тогда, когда Мидория подумал, что тот уже не жилец. — Каччан, я могу улыбаться. Просто… не хочется? — Изуку выдавливает смешок в конце и сам же им захлебывается. Не получается сделать новый вздох, паника медленно растекается в голове ледяным кипятком. — Изуку? — отвлекается Бакуго на звук. — Блять, Изуку, успокойся! Слушай меня, ладно? Просто слушай меня, задрот, давай. Бакуго дрожит тоже, когда прижимает к себе Изуку, паникующего и растерянного, такого сейчас маленького и ужасно беззащитного в своей оголенной мякоти. То, что скрывало уже пару месяцев реального Изуку, сейчас рассыпалось, слезло чешуйками с кожи, оставляя чувствительный эпителий и воспаленные нервы. Деку накрывает, выворачивает наизнанку, он неосознанно пытается руками зацепиться за свои волосы, рвет их, как только касается. — Не надо, Изуку, — Кацуки крепко держит чужие запястья, пока заводит их за спину. Ногти впиваются в кожу, царапают позвоночник, но лучше так, чем вредящий себе Деку, — Ты не улыбаешься, но ты не обязан. Если не хочешь и не можешь — хорошо. Так тому и быть. Я не виню тебя за это, никто не винит. Они лишь скучают, Изуку. Всего лишь скучают по прошлому, которое осталось в прошлом. — Каччан… — кажется, Бакуго слышит треск ткани позади себя. Изуку порвал ему футболку. Он воет и почти кричит, но крик обрывается хрипом. Дикий, отчужденный взгляд мечется недолго по лицу Кацуки, а потом Деку весь подбирается, словно пытается стать меньше, исчезнуть окончательно, утыкаясь лицом в грудь. — Ты сильный. Ты чертовски сильный, Изуку. И улыбаться начнешь вновь, обещаю тебе. Я, блять, найду тысячу причин, чтобы ты улыбался. Мидория невпопад кивает головой, икая. Он не может ничего сказать, пока горло раздирает от спазмов, нос заложен, а голова звенит и лопается из-за перенапряжения. Говорить ничего и не хочется. Только спать, и чтобы обязательно рядом с теплым телом, чтобы переплетаться со знакомыми с детства руками и ногами, фыркать от лезущих в лицо светлых волос. — Кач- — Я здесь. Всегда здесь, Изуку. Через час Мидория замолкает. Резко так, неожиданно — Бакуго вздрагивает, но через секунду замечает, что Деку просто уснул у него на коленях, пока рыдал. Его дыхание прерывистое, неровное, хриплое и полузадушенное, но сердце не пытается вырваться из груди, губы не дрожат в новой волне истерики, а тело расслаблено. Кацуки улыбается, подтягиваясь выше, к подушке. Изуку не просыпается, когда его укладывают рядом, накрывают одеялом, обнимают. Он в принципе не просыпается до самого утра. А с утра лениво открывает глаза, поглядывая на вставшего уже Кацуки, который все еще лежит сбоку и заботится о чужом сне. И губы дергаются в привычном, почти забытом уже жесте. Изуку улыбается одними уголками. Но его глаза вновь сверкают впервые с тех самых пор, как он ушел. Деку чувствует, как в груди все сдавливает, но боль совсем другая. Он просто заново осознает все то, что успел похоронить в закрытом гробу с надписью «ответственность». — Спасибо… — голос не слушается, но Кацуки лишь хмурится многозначительно, останавливая Изуку. — Девятьсот девяносто девять причин осталось. Кацуки фыркает на собственное замечание и закрывает глаза. Деку не против вновь поспать, если рядом будет Каччан.