Штормовое предупреждение

Couldn't really love you anymore You've become my ceiling I don't think I love you anymore

Кацуки впервые боится не увидеть блеск в чужих глазах. Он всю свою жизнь провел в свете одного единственного взгляда, который никогда не отворачивался от него. За ним следили, им восхищались, горели его судьбой, планами, будущим. Горели сильнее, пожалуй, чем он сам. Деку всегда был тем, кто удерживал свет рядом с ним. Он бежал позади, а Кацуки слышал возгласы восхищения от статистов по бокам, но в голове всегда оставалось лишь неуверенное: «Каччан, подожди!» Кацуки держал его за руку, когда отгонял ту бродячую собаку, когда оба, промокшие под ливнем, неслись обратно домой, когда тащил к матерям и утирал слезы после стычки со старшими недоумками. Он держал его за руку, а сердце громко стучало от самой искренней похвалы: «Вау, ты такой сильный, Каччан! Ты победил трех взрослых ребят!» Кацуки заклеймил единственный источник неподдельного света бесполезным и никчемным, словно желая доказать самому себе, что ничем не хуже. Как будто он может быть хоть на долю не так хорош, как какой-то беспричудный пацан. Вот только это был Деку, а не простой статист, и ребра каждый раз перемалывало в пыль, стоило лишь бросить гневное оскорбление в его сторону. Его злость не унималась — разгоралась сильнее, потому что легче от этого не было никому. В мыслях стоял образ пухлощекого маленького Изуку, когда Кацуки засыпал и просыпался. Бакуго ненавидел тот момент, когда они познакомились, потому что не мог избавиться от главной слабости в своей жизни. А Деку все горел, смотря на него. Горел, когда получил причуду огромной силы. Когда соревновался с Кацуки впервые в жизни на равных, хотя Бакуго понимал, что он и до этого был не позади, а совсем рядом — догонял и смущенно улыбался на очередную насмешку над главной мечтой. Деку светился, анализируя бой Кацуки, когда у самого было шесть причуд, словно его больше ничего не волновало в принципе, кроме нового удара и дальности чужих взрывов. Он сиял ярче звезд, получив автограф Динамита, хотя мог попросить в любой момент, но дождался своей, черт побери, очереди, простояв больше часа в толпе фанатов. Кацуки слишком поздно понял, что влюбился. Он не успел, пока его ждали около двадцати лет. Его любили в ответ, долго и искренне, понимали без слов, принимали любым. Изуку любил его до двадцати четырех. И Бакуго тоже, оказывается, любил. Сложно, неосознанно, отчаянно и неправильно, но любил. В двадцать четыре что-то сломалось в обоих. Кацуки пришел к осознанию, а Изуку догорел дотла. Его взгляд был лишь блеклой подделкой того, что сияло раньше при виде обожаемого Каччана. Он вдруг стал улыбаться ему как остальным друзьям, не искал глазами в толпе так пристально. В двадцать пять Деку разослал всем приглашения на свадьбу с Ураракой. У Кацуки лопнуло что-то внутри. Изуку пришел к нему лично лишь на следующее утро, мялся на пороге, как будто не обжил эту квартиру получше самого владельца, опускал взгляд, то ли боясь встретить эмоции на лице друга, то ли смущаясь такой темы разговора. Задрот всегда оставался задротом — хоть что-то было неизменным. Кацуки встретил его в молчании, заварил любимый кофе, себе в кружку еще и коньяк из холодильника плеснул. Пить по утрам как-то не вписывалось в обычную рутину, но сегодня ужасно хотелось. Деку, кажется, в недоумении разглядывал Кацуки, но тот лишь многозначительно стукнул дном кружки о стол, давая понять, что ждет. Изуку сконфуженно улыбнулся, почесывая подушечки пальцев. Он нервничал. — Тебе, конечно, пришло приглашение, но я хотел бы попросить еще кое о чем. И это обязательно нужно сделать лично, как мне кажется. — А без этого я бы удостоился только электронного письма, круто, — Бакуго пробурчал в кружку, усмехаясь. Вот оно как, значит, не быть больше особенным. Не быть любимым. — Прости, я не расслышал, Каччан, — Кацуки махнул рукой, мол, неважно. Изуку поджал губы, но продолжил, — Так вот. Я хочу, чтобы ты был моим шафером. Ты самый близкий из всех моих друзей. — Думаю, Тодороки лучше подойдет на эту роль. Я испорчу все своей недовольной рожей. — Ничего ты не испортишь! Мне это очень важно, правда. Я ужасно волнуюсь, а с тобой мне всегда спокойнее. Подумай, пожалуйста, если ты все же не захочешь, то просто приходи. Как обычный гость. Я бы не хотел… Не хотел бы провести этот день без тебя, Каччан. Кацуки смеется, перекатывая по стенкам остатки кофе, смешанного с алкоголем. Ему больно дышать, потому что эти слова звучат до ужаса неправильно. Что-то подобное с такой интонацией и лицом нельзя произносить, нельзя совмещать. Он смеется и хрипит, потому что воздуха не хватает. Деку пугается, протягивает руку, чтобы коснуться, а Кацуки позволяет, умирая окончательно. — Буду я твоим шафером, Изуку. Только смотри на нее так же, как смотрел когда-то на меня. Иначе все это было бессмысленно. Изуку вздрагивает, отдергивая ладонь, у него трясутся пальцы, когда он надевает обратно ветровку, собираясь уходить. Деку не поворачивается, чтобы взглянуть, как делал это раньше. Кацуки ужасно этому рад, потому что у него дрожат губы и мокнут ресницы. Идиот бы обязательно бросил все и остался, заметь он чужие слезы. Нет, он бы остался, если бы заметил слезы Кацуки. Свадьба вроде и не самая пышная, но гостей как будто целое море. Счастливая Урарака пищит в который раз в комнате для подготовки невесты, вытирает слезы бумажными платочками, а Кацуки хочет выдрать ей волосы и впечатать в стену. Она бесит неимоверно, кажется фальшивой, хотя явно ждала и планировала все это еще со времен академии. Кацуки вообще не понимает, что он тут забыл, но прилежно помогает минут двадцать приводить платье в порядок. Все остальные два часа до начала церемонии он успокаивает Деку, исходившего такую же комнатку раз двести по кругу. В конце концов ему надоедает это нервное хождение и бормотание. Бакуго выгоняет всех, включая Тодороки, и останавливает Изуку за плечи. — Успокойся. — Я так ни разу не нервничал, мне кажется. Кошмарное ощущение, — Деку опускает понуро голову и скукоживается. — Хватит накручивать, болван. У вас все будет хорошо. Она любит тебя, ты любишь ее — этого вполне достаточно, поверь. Изуку смотрит на Кацуки, улыбается как-то грустно, сжимая запястья и отводя их от себя. Он обнимает Бакуго, опуская голову на плечо, тихо шмыгает носом. Кацуки говорит себе не сметь отвечать, но обхватывает чужое тело руками и незаметно дрожит. — И чего ты ревешь, глупый? Перестань переживать по пустякам. — Мне так больно ее любить, Каччан. Она счастлива, я знаю, да и я тоже тысячу раз обдумал все это, но мне ужасно тяжело. Я как будто ломаюсь изнутри. Что мне делать? Кацуки начинает плакать тоже. Он думал, что рассыпался вконец уже давно, но сейчас сердце выжигают кислотой, а мозги взбивают миксером. Деку мнет его пиджак на спине и оставляет темное влажное пятно на плече, а Бакуго старается не испортить свадебный костюм, но слезы все равно капают на плотную ткань. Кацуки понимает, что до начала буквально пятнадцать минут, но не может толком успокоиться сам еще целую вечность. — Изуку, тихо-тихо, перестань. Все станет лучше, обещаю. Просто ответь, ты ее любишь? Честно скажи мне, что ты к ней чувствуешь. — Я, — он всхлипывает, — Люблю. Но, Каччан… Кацуки нежно касается его губ, на секунду задерживается и отстраняется, не дав договорить. Изуку замолкает, хлопая глазами. — Люби ее, хорошо? И будь с ней счастлив, глупый Деку. Пусть она тоже узнает, каково это — быть любимой тобой. Ты заслужил счастья, как и она. Изуку плачет до тех пор, пока до начала не остается ровно две минуты. Его кое-как приводят в порядок, а Кацуки стоит рядом все венчание, наблюдает за ним сбоку, одним лишь взглядом оказывая поддержку, чтобы не тряслись коленки и не дрожал голос. Он опускает глаза вниз во время поцелуя, потому что просто не может этого вынести. Изуку ему это простит, обязательно. Бакуго пишет Деку сообщение, понимая, что сказать подобное в речи будет непозволительно. Изуку ловит его взгляд, улыбаясь. Его глаза горят, как и десять лет назад, но теперь свет попадает и на ново провозглашенную жену. Кацуки больно, однако он рад, что Деку сдержал обещание смотреть также. «Прости, что понял все слишком поздно. Спасибо за твой свет, Изуку. Люби ее настолько глупо, насколько умеешь только ты, задрот».