Штормовое предупреждение

Бакуго двадцать три, а сердце, собранное заново в далекие шестнадцать, шалит, как в семьдесят. Врачи в унисон печально твердят, что он в лучшем случае дотянет до тридцати с хвостиком. Это не то чтобы расстраивает, скорее чего-то такого он и ожидал, работая героем со своим отсутствием нормальных страхов во время битв со злодеями. Но думать о такой близкой смерти все равно неприятно. Представлять, как однажды сердце просто прикажет долго жить и остановится уже навсегда, все равно страшно. Каждый день Кацуки закидывается таблетками, принимает двойные дозы перед сложными операциями по устранению очередных ублюдков и висит над пропастью на тонкой, но прочной леске. Ее концы, привязанные с двух сторон, натужно скрипят, на последнем издыхании держат его тело. Это больно. До дрожи в пальцах и закушенной до крови нижней губы. Изуку поломан еще в свои подростковые годы, поэтому рост, стартанувший у него лишь ближе к восемнадцати — тоже больно. Он даже не понимает, почему практически ощущает, как каждая кость растет в его организме, но кровать в это время каждую ночь пропитана холодным лихорадочным потом, а Изуку рыдает во сне от боли. К двадцати трем это все уже давно в прошлом, но иногда вспоминается, и Мидория передергивает плечами, словно пытаясь согнать это наваждение. Ему диктуют неутешительное: «У вас уже было множество предупреждений, но руки все еще уязвимы больше остальных частей тела. Вы можете скоро перестать их чувствовать совсем». Что-то еще говорят про нестабильную работу некоторых частей мозга, проблемы со спиной и суставами. Сломается, как ссохшееся полено, или сойдет с ума. Он знает об этом с тех же условных шестнадцати, может, больше, поэтому лишь понимающе кивает и выходит из кабинета. Иногда ему чертовски хочется, чтобы Один-за-Всех хотя бы раз до него передали человеку с исцеляющей причудой. Кацуки на том же медосмотре как раз получает очередное заключение об ужасном состоянии сердца и попорченном к херам зрении после долбежки головой о камни и той самой стычки с Шигараки и ухмыляется, разглядывая выписку Деку. У них эти проверки уже третий год выдают стабильно одни и те же результаты. Смешно, но больно, потому что где-то в ребрах колет, пока Кацуки не глотает маленькую желтую таблетку. Радует в этом всем, что они как бы одинаково поломаны, хотя кажется, что ничего общего нет. Но дело не в сравнении травм и дальнейшего кошмара с их телами, а в том, что глаза одинаково устало смотрят на отчеты в агентстве. Искрят, когда другой делает что-то будничное, вроде спасения жизни, но это все равно настолько захватывает дух, что хочется только смотреть и впитывать, запоминая до мельчайших деталей. Сходство в том, что голова забита одним и тем же, ладони одинаково грубые и нечувствительные, но поцелуи горячие и правильные, с какой стороны ни посмотри. У них разные поломки, но сдохнут они одинаково рано. Все же с барахлящим, развалившимся однажды сердцем долго не живут, работая в поле, а носители Один-за-Всех редко доживали даже до сорока, если не прятались в горах, медитируя (честно, это не выпад в сторону прошлых владельцев, Изуку, угомони свою психбольничку в башке, ради, блять, бога!) Кацуки все равно пишет подробное дотошное завещание со всеми нюансами по поводу его мертвого тела, денег и прочего, пока Деку под боком строчит такое же, так еще и умело подписывает что-то мелким шрифтом, как будто собрался впихнуть кому-то кредит под семьсот процентов годовых. Они смеются с нелепости их серьезных заявлений в завещании, но в глазах ни капли веселья. Никто не хочет умереть первым. Поэтому глупая детская клятва на мизинцах помогает успокоить бушующее пламя внутри каждого. Потому что сдержат. И смерть уже не кажется чем-то настолько страшным.