Пятый всадник

В доме Чумы всегда пахло так, что хотелось тотчас же выскочить оттуда, заткнув нос, рот и на всякий случай зажмурившись, потому что Загрязнение едва ли не на слезу прошибало. Каждый раз, навещая старика, он делал глубокий вдох, подавлял накатывающую волной тошноту и, падая на диван, поджимал под себя ноги в грязных кроссовках. Ещё пара минут — и желание вывернуться наизнанку утихало. К Чуме Загрязнение приходил не потому, что был мазохистом: просто тот окружил себя самыми отвратительными для Скверны запахами. Может, потому что был сварлив и нелюдим. Может, чтобы раздражающий «подросток», из карманов которого вечно сыпались липкие обёртки от мороженого, а под ногтями залегли несмываемые чёрные полукружья, не задерживался надолго в его обители, служившей ещё и лабораторией. Но скорее всего, Чуме было плевать на то, что чувствовал Загрязнение. Просто так уж совпало, что роль белого всадника передалась от педантичного поборника чистоты к буквально воплощению грязи и беспорядка. И, несмотря на резкий запах формалина, на спиртовые испарения, от которых через десять минут начинала кружиться голова, на покалывание в носу и почему-то в затылке от ионизированного воздуха, Загрязнение раз за разом возвращался в эту проклятую квартиру. Всё менялось, когда её хозяин сам выходил к нему. Чума мог бесконечно отрицать, обливать себя всеми возможными антисептиками, облачаться в лабораторный халат и перчатки, но от тонкого чутья Загрязнения правды не скрыть: не зря же он умел в одну секунду, лишь втянув воздух, безошибочно перечислить содержимое любого мусорного контейнера. Ничто не могло перебить стойкий запах гнили, крови и прочих человеческих выделений, шлейфом тянувшийся от Чумы. И, ощущая его, Загрязнение успокаивался: мир ещё не рухнул, солнце не погасло и Рай с Адом остались на своих местах. А бывший всадник остался тем же Мором, который долгими столетиями держал невежественное человечество в тисках страха. Сам Чума морщился, учуяв тяжёлый, бензоловый и забивающий нос запах Загрязнения, но не выгонял. Даже если тот подходил совсем близко, окунаясь в естественный — восхитительно безобразный — аромат Чумы.