Kill me, kiss me, fuck me

      Обычно — в нормальную безветренную погоду без метеоритных дождей, солнечных вспышек и ядерных вихрей — NASA — это закрытая тусовка для более или менее одарённых и обычно наименее бесящих представителей человечества. Обычно — важное слово — это прекрасное место для работы учёного.       Было им, до этого месяца.       Шестое октября 2013 года не стало днём превращения Солнца в красного гиганта или днём начала Третьей мировой. Знаете, обычный день, в который ты, как обычно, приходишь на работу, завариваешь себе кофе и идёшь батрачить на благо человечества и космической науки.       Обычный день, обычное утро, и этим прекрасным октябрьским утром в лабораторию, самую ближнюю к ракетному полигону, зашёл человек в штатском. А через четыре минуты прогремел взрыв, и прекрасное октябрьское утро перестало быть таким уж обычным и таким уж прекрасным.       «Теракт» — звучит паршиво. Но самое паршивое не то, как оно звучит, и даже не то, как оно выглядит. Самое паршивое — что никто толком не знал, был ли это именно теракт, или так, такой какой-то прикол с оборудованием, техникой, химикатами, человеческим фактором и так далее.       Как бы то ни было, для публики это было названо «террористическим актом, направленным на дестабилизацию военно-оборонительной мощи великого американского государства». Много слов, мало смысла, всё как и полагается в американской политике. По-хорошему, вообще не надо было ничего объявлять, но на этой неделе проводилась проверка безопасности (как иронично), и в зданиях было много гражданских. Тут понимаете, молчать — значило бы открыто рыть себе могилу, ещё и с особым энтузиазмом (с Бостонского марафона прошло меньше полугода). Рисковать собственной шкурой никто в Министерстве обороны не собирался, поэтому поспешные выводы были сделаны, куча проблем была обеспечена.       На улице уже конец месяца, а в лаборатории до сих пор режим повышенной опасности и пахнет потом. Правительство не додумалось ни до чего лучшего, как согнать на сверх-засекреченное предприятие пару сотен военных. Умно, ничего не скажешь. Вы не уследили за тысячей человек — почему бы не пригнать ещё сотню-другую? Это же так логично. Но почему-то когда Ксено спросил, в каком классе учится школьник, подавший эту блестящую идею, никто не засмеялся.       — Доктор, позвольте представить, полковник Шнайдер. С этого момента он будет приставлен к Вам в качестве личного телохранителя.       Ксено отсканировал груду мышц, именуемую полковником, с головы до ног. Горячие стервы таким взглядом читают в магазинах этикетки в отделе ПП и закатывают истерики консультантам: «Это невозможно есть, вы травите людей, здесь слишком много глютена». К чести полковника, он достойно выдержал этот взгляд. Ему как было до лампочки, так и осталось.       — И как много сотрудников получили вашу так называемую «личную охрану»?       — Не считая Вас, ещё двое в центре запуска, один в испытательном и трое в разработках. Того шестеро.       Он ещё и везучий. Пиздец. Доктору Уингфилду резко перехотелось быть солнцем нации и гордостью Америки. Чего-чего, а продуктивно работать под постоянным наблюдением Ксено ненавидел. Ненавидел, потому что не умел.       — От «этого», — учёный неопределённо махнул в сторону новоиспеченного телохранителя, — можно избавиться при случае?       Начальник охраны постарался улыбнуться как можно вежливее, чтобы в него не полетело первое, что попадётся Ксено под руку. В данный момент рука Ксено была ближе всего к армированной трубе газоснабжения.       — Боюсь, это невозможно до окончания расследования. Приносим свои глубочайшие извинения за предостав-       — Так, я понял. Можешь исчезнуть.       Ещё одна улыбочка, и вот самого храброго из всех воинов армии США и след простыл. На мостике посреди испытательного центра остались двое: Доктор Зло и… Собственно, а кто?       — Как тебя там?       — Стенли Шнайдер, сэр.       Ксено жёстко усмехнулся. Непроизвольно. Тоже немец и тоже Стенли — такое гунявое совпадение нарочно не придумаешь.       Было дело, на втором курсе Ксено работал над проектом с одним парнем — не очень выносливым и не очень сообразительным третьегодкой по обмену из Германии. Парень подал документы на прекращение стажировки через два дня после защиты. И да, первый студенческий секс был сплошным разочарованием.       — Шнайдер, значит… Иди за мной, правила объясню по пути.       «Иди за мной» можно было и опустить. С момента получения и до момента отмены приказа Шнайдер не имел права выпускать Ксено из поля видимости в рабочее время. Три исключения: ванная, туалет, личная комната. Любое исключение можно было нарушить по усмотрению исполняющего в случае необходимости, то есть исключений не было. Просто сказка, ничего не скажешь. На него повесили портативный жучок, не реагирующий на команду «отвались от меня нахер».       — Мой стандартный рабочий график: двенадцать часов с восьми до восьми. Большую часть времени я провожу в лаборатории на шесть человек: помещение шесть на восемь, тридцать шесть квадратных метров, восемь метров на каждого, с учётом тебя — пять и один. Будешь сидеть где-нибудь в углу и не отсвечивать. Никаких вопросов и обращений в течение рабочего дня. Чем меньше я тебя вижу, тем для тебя же лучше. Мне до экзосферы плевать, чем ты будешь заниматься. Если решишь вообще не приходить — отправлю открытку на день рождения, но вряд ли мне улыбнётся такая удача, так что правила сводятся к «молчать, пока не спросят» и «не бесить, пока не похоронят». Фирштейн?       — Natürlich.       — Gut. С этого момента, чем реже я тебя вижу, тем больше у тебя шансов на долгое и счастливое существование. Вопросы?       Шнайдер не торопился с вопросами. Он, похоже, вообще ни с чем не торопился. Флегматик чистой воды.       — Как мне к Вам обращаться?       — Ты не знаешь, как меня зовут?       — Знаю. Вы предпочитаете имя, фамилию, определённую часть фамилии или статус? Может, какой-то позывной, ник, кличка…       — Мне всё равно.

***

      Шнайдер, как компактная тумбочка, в которую поместятся только смазка и тонометр, занимал минимально возможное пространство в соответствии со своими габаритами. Он притащил стул, поставил стул в угол между дверью и шкафом и большую часть времени то ли спал, то ли просто сидел с закрытыми глазами.       «У двери он, конечно, больше походит на мусорку, чем на тумбу, но мусорки такими красивыми блядями не бывают».       И это, кстати, не Ксено так думает, это его дражайший коллега. Знакомьтесь, Андрес Ларсон — учёный, швейцарец, козёл и немного ебанутый, в общем, как и все здесь. Доктор Ларсон имел два серьёзных недостатка: первый — говёный словарный запас, второй — член, которым Доктор Ларсон временами имел привычку думать вместо головы. И если с первым ещё можно было смириться, то второе доставляло всё больше хлопот. Ну хочешь ты потрахаться с этим A/B/C, ну подойди, ну предложи, пусть тебя отошьют и убьют в подворотне по пути с работы, какого хуя ты Ксено-то мозги ебёшь?!       Кхем. Возвращаясь обратно к нашим баранам.       Если опустить внешность, которую обычно ожидаешь увидеть у порно-актёра, а не у военного, и тот факт, что два из шести сотрудников лаборатории были девушками и один — геем, главной проблемой присутствия Шнайдера был его внешний вид. Ну, по мнению Ксено. Почему-то телохранителям по уставу было положено ходить в чёрной спец. форме. И почему-то эту отвратительную спец. форму нельзя было прикрыть прекрасным белым халатом. И вот сидит это чёрное пятно в их девственно чистой лаборатории, портит всю гармонию помещения и даже не подозревает об этом. Тут хочешь-не хочешь, а глаза сами упадут на это безобразие. Да хотя бы чтобы показать, как оно тебя бесит. И вовсе неважно, чем ты в этот момент занимаешься: сидишь ли в бумажках, рисуешь ли чертёж или думаешь над орудием космических пыток, взгляд всё равно упадёт на Шнайдера, хочешь ты того или нет. Ксено не хотел, Ксено смотрел, Ксено злился.       Тумбочка не по фэн-шую — это хуёвая тумбочка.       Уже через пару дней этот дизайнерский провал всем коллективом было принято называть: «негативным фактором внешнего воздействия на научно-исследовательскую работу внутри лаборатории». А ещё через два дня доктор Уингфилд написал жалобу от лица всех сотрудников лаборатории «№17-220» на тему присутствия в их рабочем пространстве раздражителя, вредного для результатов исследований и здоровья космонавтов. Понимаете, эта сложная логическая связь: вы бесите Ксено —> Ксено ненавидит человечество —> Ксено изобретает что-то новое —> человечество ненавидит Ксено. «Наверху» эту связь понимали, так что пару дней Ксено был уверен, что что-то будет предпринято. Но нет. Надежды были тщетны. К концу недели пришёл ответ. В интерпретации Ксено ответ звучал как-то так: «Доктор Хьюстон-Уингфилд, мы понимаем, что в скором времени вы захотите убить этого охранника, но охранников у нас много, а вы один. Живой доктор Уингфилд лучше мёртвого доктора Уингфилда (по сугубо субъективному мнению Министерства обороны США), поэтому будьте взрослым человеком, не пытайте космонавтов, будьте законопослушным гражданином, ведите себя хорошо».       Ксено думал, что решил проблему. Ксено думал, что всё будет не так сложно, ведь не могут же в управлении безопасностью сплошь и рядом сидеть мазохисты и самоубийцы. А вот нет, очень даже могут.       Трижды «ха» и трижды «блять». И после каждого «блять» по восклицательному знаку.       От этого раздражающего фактора пора было избавляться. Он долго терпел — целую неделю терпел — но на этом его терпение лопнуло. Договориться с начальством не получилось, придётся договариваться со Шнайдером лично. А если и с этим возникнут проблемы, что ж, тем хуже для Шнайдера.

***

      Ксено скрестил руки на груди, прокрутился в кресле на колёсиках и жестом велел головорезу на полставки подойти ближе. Дело было вечером, в помещении — уже никого. Ксено всегда приходил первым и уходил последним, а телохранитель был обязан подстраиваться под его график.       — Я говорил с твоим начальством.       Шнайдер кивает. Его уже проинформировали и о жалобе, и о намерении Доктора Уингфилда непременно спустить в ад всех, кто мешает ему работать.       — И я хочу, чтобы ты сам отказался от работы со мной.       По лицу наёмника трудно что-то определить. Расслабленная улыбка и пустой взгляд — сочетание, с которым можно и признаваться в любви, и стрелять в голову — и всё с равным успехом. Чёрт разберёшь, что у него на уме. Ксено не любит таких людей. Он вообще никого не любит, но люди вроде Шнайдера как-то особенно давят ему на миндалину. Производят впечатление живых трупов и крайне плохо поддаются манипуляции.       — Откажусь я — придёт кто-то ещё.       Резонно, но если бы Ксено убедил этот аргумент, отдел безопасности жил бы спокойно уже неделю.       — Я прочитал все личные дела. Любой кандидат будет лучше тебя, так что проваливай.       Светлые брови едва заметно приподнялись.       — Я слишком плох для Вас? — ничто на это не указывало, но прозвучало как какое-то издевательство.       Ксено чуть было не сказал: «Нет, скорее, слишком хорош», но успел вовремя заткнуться. Это что такое вообще было? Он только что едва не сказал, что какой-то там солдатик слишком хорош для него? Для него, великого и прекрасного? Ну и ну.       — Ты образцовый солдат, к тебе лично претензий нет, — пока что, — Однако, я не могу нормально работать под постоянным наблюдением. Вас всего два снайпера, и второй уже прикреплён к Доктору Шуан. Уйдёшь ты — ко мне прийдёт артиллерист или танкист с куда меньшей выносливостью и концентрацией внимания. Кто бы это ни был, он не будет действовать мне на нервы так, как это делаешь ты.       Шнайдер молча обдумал слова доктора, но почему-то не пожелал войти в его положение. Ошибка. В этой лаборатории есть место только для одной бесчувственной твари, и ею в итоге точно будет не Стенли.       — Меня приставили к Вам, так как «сверху» считают, что Вам нужна повышенная охрана. Вы слишком ценный кадр. Уйду я — Вам не назначат штурмовика или артиллериста, Вам найдут другого снайпера. Ничего не изменится. Рыпаться бесполезно.       Ксено скрипнул зубами и снова прокрутился на кресле, на этот раз поворачиваясь к Стенли спиной.       — Если завтра явишься на работу, мы будем говорить по-другому. Я тебя предупредил.

***

      Сколько дурака не пугай, проку особо не будет. Особенно если этот дурак — снайпер — они вообще народ недоверчивый.       Стенли явился на работу, да. Ксено в нём и не сомневался. В нём, его упёртости и его глупости. Для разговора «по-другому» требовалось пойти в другой корпус, так что утро прошло относительно мирно. Зачем разговаривать словами с непонятливым человеком? Можно же говорить действиями — это более доступный язык для примитивных форм жизни. Его предупредили, его почти уговаривали, у него было время съебаться. Видит Эа, Ксено пытался быть милым и пушистым, но люди — ох уж эти люди — по-хорошему не понимают.       В двенадцать они совершили прогулку в испытательный цех — максимально опасное место, особенно когда ты оказываешься здесь в первый раз и особенно когда ты оказываешься здесь с Ксено Хьюстоном-Уингфилдом.       — Доктор Уингфилд, доброе утро! Вы по поводу ТНА?       — Да. Расход в газогенераторе всё ещё выше нормы. Надо что-то с этим делать.       — Понял, понял. Тогда нам в третий ангар, если я правильно понимаю. Там сейчас работают с главной турбиной, но, думаю, мы разберёмся. Подождите минутку, я принесу второй пропуск для Вашего сопровождающего.       На этой базе существовало всего семь уровней доступа. Условно, разно запрограммированные карточки открывают двери от разных помещений. Седьмой уровень имели уборщица и сантехник, первый уровень имел доктор Уингфилд и исполняющий обязанности руководителя NASA. У Шнайдера был третий уровень. Должны были дать тот же, что и у Ксено, но первый уровень — это какая-то больно калорийная плюшка для простого охранника. А возможно, просто решили его ограничить. С таким богатым послужным списком, Ксено не удивился бы, окажись это так.       — Не отставай, — короткий приказ. Стен и не собирался, но теперь зашагал ближе.       В народе поговаривают, что КПД двигателя пропорционально его размерам. На самом деле, это всё выдумки, но, смотря на этого монстра, можно было и засомневаться в своих познаниях. Турбина в третьем ангаре имела КПД сорок восемь процентов. Поистине впечатляющее зрелище. Ксено впервые видел, чтобы Стен что-то так тщательно рассматривал.       Они обошли испытательную команду и остановились в задней части ангара с игрушками поменьше: редко больше метра.       На столе, который когда-то был белым, лежали инструменты и уже готовые макеты. Даже не столько макеты, сколько уменьшенные копии готовых двигателей. На этих копиях отрабатывались варианты по улучшению оборудования: вроде бы так дешевле, экономичнее и экологичнее. Ксено особо не вникал, пока с этим было удобно работать.       Справа, в специальном отсеке внутри стола лежали прозрачные шприцы с цветными жидкостями — цветная вода. На самом деле, только что-то из этого — настоящее топливо, растворители, окислители и так далее. Без знания дела тут лучше ничего было не трогать.       — Шнайдер, сюда, — «Шнайдер, место», «Шнайдер, дай лапу».       Уингфилд отдал макет в руки своего непонятливого телохранителя и взял в руки шприцы с прозрачной жидкостью. Он взял их откуда-то из ящика, в котором было много надписей не на английском и не на немецком.       — Док.       — А?       — Вам, конечно, виднее, но вон тот штатив вроде бы неплохо подходит, чтобы держать эту штуковину, — он кивнул на установленный на стене держатель за бронированным стеклом. Ксено не стал поворачиваться. Конечно же он знает про этот штатив. В том-то и прелесть, что сегодня он не собирается им пользоваться.       Прозрачная жидкость заполняет какие-то трубки в верхней части макета.       — Это клапаны. Вот здесь, откроешь их, как только я отойду. Желательно одновременно.       Забавно. Забавно смотреть, как этот упрямый вояка понимает, что что-то не так, но не отказывается от задания из принципа. Такой беспомощный и такой смелый. Таких, как он, называют дураками.       Стенли открывает клапаны, и горючее вместе с окислителем гонит по магистралям в смесительную головку. Всё происходит за считанные секунды.       Хлопок.       Неисправная моделька не просто так лежала в стороне от всех остальных.       Стенли стоит с окровавленными руками, к нему сбегаются другие сотрудники лаборатории. Химический ожог первой степени, немного порезался — жить будет. Конечно, если химия не попадёт в кровь, но это уже совсем другая история.       Это самый доходчивый способ сказать дураку, что он дурак. Лучший способ, который Ксено знает и который использует только он.