Kill me, kiss me, fuck me

      — Доктор Уингфилд не из тех, с кем можно «просто поладить», — Стен отлично помнил каждое слово инструктажа, прочитанного ему полторы недели назад. — Люди его не понимают, он не понимает людей, между ним и людьми — пропасть, и я настоятельно не рекомендую тебе пытаться её пересечь, — первый сержант чиркнул зажигалкой, подержал на весу пару секунд, а потом закурил. — Доктор Уингфилд два года отстаивал предложение по легализации опытов над людьми, мол, так эффективнее. Понимаешь, что это значит?       — Что лет сто назад ему цены бы не было.       — Ему и сейчас нет, но я не об этом. Ему поебать на людей, он смотрит на нас как на крыс. Сдохнешь ты или нет — твои проблемы, он может только поспособствовать.       Шнайдер тоже курил, заложив руку на руку, и медленно переваривал услышанное. Он думал о пытках в концлагерях, думал о газовых камерах и плавильных печах, в которых сжигали заживо. Думал о теории эволюции и расового превосходства. Думал о пока не знакомом ему докторе Уингфилде и его выдающихся достижениях — состоявшихся и пока нет.       В голове рисовался портрет первоклассного нацистского учёного. Мечта романтика.       — Отток сотрудников из технической лаборатории — тоже его рук дело. Они просто не выдерживают и переводятся на другие места, так что в лаборатории «№17-220» учёные сменяются чаще, чем мои дети переходят в новый класс.       Садист-сумасшедший, замучивший коллег до полусмерти.       — И никто ничего не предпринимает?       — Ну, ему пытались сократить зарплату…       Стен не сдержал смешок.       — Короче, да. Никто ограничивать его не собирается. Я читал его личное дело, и, должен сказать, слухи не так уж и преувеличены. Пока он делает свою работу, ему всё сходит с рук, так что если всё-таки возьмёшься за это дело, постарайся его не провоцировать. Сомневаюсь, что мы сможем тебе чем-то помочь, если этот монстр решит сделать твою жизнь короче.       Первый сержант явно знал, о чём — о ком — говорил, но свою миссию он не выполнил. Стенли надо было предостеречь, а не заинтриговать.

***

      Из плюсов навороченных космических лабораторий: здесь не нужно идти и искать медпункт. Здесь каждый второй — врач, и каждое помещение имеет аптечку круче, чем иной военный госпиталь.       Руки обработали за десять минут, семь из которых ему велели стоять у раковины и лить воду на ладошки. Потом побрызгали какой-то пенкой, замотали бинтами и отпустили с миром.       «Лёгкий ожог, за пару недель ничего не останется», — вот, собственно, и всё.       Стен ожидал большего. Он ожидал взрыва, который оторвёт ему руки, а не поцарапает кожу. Он ожидал химии, которая разъест мясо и прожжёт плоть до кости, а не «лёгкий ожог, который пройдёт через неделю».       Снайпер сидел задницей на голом бетоне и курил третью по счёту сигарету. Руки жгло и покалывало, картинка перед глазами расплывалась, как от теплового удара. Думал, на свежем воздухе полегчает, но Ксено постарался, чтобы он мучился хотя бы до вечера. Лучше бы оторвал руки.       «Отдохните, полковник. Сегодня за Доктором Уингфилдом присмотрит сержант Гарсия».       Что делать с неожиданно свалившимся на голову выходным было непонятно. Ещё меньше было определённости в отношении «что делать с Доктором Уингфилдом?». Можно было ничего не делать, но это грозило скукой и плеванием в потолок.       Их элитный отряд находился в Америке третью неделю, полторы из которых прошли в стенах NASA. Все, кто не был слепым, глухим или тупым (смертельные качества для военного), заметили, какая здесь была атмосфера — такая же, как в разбомбленном городе, только масштаб был явно не тот. Отлично оборудованные корпуса стояли новёхонькие, никаких «камня на камне не осталось» или «сотни жертв под завалами». Нет, только одно слегка покорёженное здание, грязным пятном чернеющее у светлого полигона, но в остальном — мирный объект, в котором живых больше, чем мёртвых. Но почему-то живые всё равно выглядели как дело рук некроманта-любителя.       Стен, в принципе, понимал, как это работает. Эти люди привыкли к взрывам в лабораториях, но не привыкли, чтобы взрывались сами лаборатории. Каждый думал, что взрыв повторится, и каждый боялся, что в эпицентре этого взрыва окажется он сам. Люди боялись, люди драматизировали, люди шугались каждого шороха и незнакомого лица. Люди плевали на теорию вероятности и каждый был уверен, что жертвой следующего теракта станет он сам.       Страх — достойная причина, чтобы выглядеть как жертва не состоявшегося убийства, потому что в мыслях ты уже успел убить себя десятки и сотни раз.       Стен понимал, как это работает.       Стен знал, что никакая логика не заставит людей успокоиться, пока в башке у них только мысли о собственной смерти.       Стен привык быть единственным человеком с холодной кровью и головой на мили вокруг.       И тем сильнее его удивил приказ совет доктора Уингфилда не приходить на работу, потому что, видите ли, это его раздражает.       Огонёк третьей сигареты дошёл до фильтра.       Раздражает? Что за несуразная отговорка.       Чем больше Стен думал об этом, тем страннее всё выглядело. Доктор Уингфилд — не последний человек в научном мире. Мозги у него точно имелись и работали в своём стандартном нечеловеческом режиме. Неужели Хьюстону не хватило ума прикинуть на пару шагов вперёд и позаботиться о своей безопасности? Да хотя бы на волне всеобщей паники, он должен был не забить на себя. Но нет, забил как миленький и сверху хорошенько присыпал землёй.       Судя по тому, как доктора Уингфилда описывают в народе, и тому, что Стен успел увидеть за две недели, слухи и действительность расходились только в красочности происходящего (слухи порой не могли в должной мере передать весь тот ужас, который накатывал на очевидцев выходок Хьюстона).       Да, доктор Уингфилд был той ещё тварью. Помешанный на работе, аморальный, без пяти минут психопат, полнейший эгоист, и вообще в мире не один психиатр плачет по такому прекрасному пациенту. Люди вроде Уингфилда заботятся только о себе. Он и заботился только о себе. По всем параметрам он первым должен был запросить для себя-любимого охранника, да не одного, а парочку. Что он сделал вместо этого? Вывел из строя того единственного, которого к нему приставили пинками и уговорами. Как ни крути, получался какой-то сюр. Пока Стен мог только предположить, что доктор Уингфилд возомнил себя богом и свято верил в свою неуязвимость. Только вот для Бога он был как-то… прост?..       Стен усмехнулся и затушил третий окурок. Надо же назвать Хьюстона «простым». Мыслепреступление какое-то. Никак крыша поехала вслед за Доктором.       «Прост» — не то слово. «Логичен» — уже лучше, но тоже мимо.       У Стена сложилось впечатление, что Доктор Уингфилд живёт по давным давно написанной и ни разу за всё время не изменившейся программе. Человек абсолютной привычки. Он существует по заданному алгоритму и включается в жизнь только тогда, когда дело доходит до науки. В остальном — ничего интересного. Каждое утро один и тот же кофе в одной и той же кружке, одно и то же количество ложек сахара, одинаковый угол поворота ручки относительно руки доктора, одинаковое количество недопитого кофе на донышке, всё одинаково до тошноты.       «Дотошный» — вот оно, слово.       А потом в программе происходил сбой, и вся программа вместе с его предсказуемостью, логичностью и «простотой» летела куда-то в тартарары.       Да вот хотя бы позавчера.       Они вышли из кабинета в начале девятого, как обычно, и пошли на парковку. Как обычно, спустились по лестнице и остановились напротив машины, но док не спешил открывать дверь.       — Что-то случилось?       — Нет. Но мы пойдём пешком.       И вот они полчаса пиздюхали до корпуса, просто потому что Хьюстон так захотел. По пути они завернули на служебный склад и зачем-то взяли оттуда совок и баклажку растворителя. А потом Стен стоял с фонариком над газоном, пока светило космической науки рассматривал под лупой какого-то коричневого жука и капал на него растворителем из пипетки.       «Самый трудный период в жизни мальчика — первые сорок лет жизни».       Ксено Хьюстон Уингфилд не был богом. Считал ли себя им? — это уже другой вопрос. Но он не поддался всеобщей панике — это точно. Он не боялся повторного взрыва и, даже если считал себя центром вселенной, не думал, что взрыв произойдёт именно в центре.       Стен смотрел на дрожащие на весу перебинтованные руки. Левую задело сильнее правой — она слушалась хуже. К какой категории отнести произошедшее? «Хорошо»? Или «плохо»? Хорошо, что ему не оторвало конечности. Плохо, что жив. Хорошо, что он может продолжить работать. Плохо, что ожидания не оправдались.       Всё-таки он надеялся на более серьёзный подход.

***

      День Стенли начинался в шесть. Пробежка, душ, завтрак, встреча с командованием, инструктаж. На этом безопасная часть расписания подходила к концу. К семи Стен ехал на другой конец базы забирать дракона из замка, чтобы к двадцати минутам восьмого доставить его в центр убийства несчастных принцесс.       К самим лабораториям прилегало несколько жилых корпусов. Доктор Уингфилд по праву признанного гения и ещё более весомому праву опасного для общества субъекта жил в самом дальнем из всех самых дальних корпусов. Кроме него в трёхэтажном полу-коттедже пребывало ещё восемь сомнительных личностей. Почему этот коттедж до сих пор не обвесили предупреждающими знаками, Стенли не знал. Объективно, место было максимально опасно как для посетителей, так и для самих обитателей, и временами и тем, и другим стоило об этом напоминать.       Не успел Шнайдер поставить «Джип» на ручник, за зданием прогремел взрыв. Но на улицу никто не выбежал, сирены не завизжали. Это был «нормальный взрыв», здесь таких не боятся. Здесь это обычная практика — взрывать что-нибудь утром, если это не разносит лаборатории рядом с полигоном. Скорее всего, кто-то из коллег доктора Уингфилда, а может, и сам доктор Уингфилд, не усидел на попе ровно и начал воплощать безумные идеи в жизнь до конца тихого часа. Вот и получился «бум», который кому-то сегодня заменил утреннего петуха.       Стенли прошёл через пост охраны, под пристальными взглядами камер поднялся на второй этаж и остановился напротив самой дальней двери. Три стука — ответа нет, как обычно. Уингфилд никогда не отвечает, но после семи утра дверь в комнату открыта, и Стенли проходит внутрь. Обычно он ждёт в прихожей. Как только рабочий день начался, он должен держать Ксено в своём поле зрения. Обычно в семь, когда Стенли заходит внутрь, Ксено уже готов, и через пару минут они выходят из апартаментов. Но в этот раз Уингфилд не был готов. На этот раз Уингфилд — злой, не выспавшийся, с синяками под глазами — вышел в прихожую в одной рубашке и с большим кухонными ножом в правой руке. Остановился и с минуту смотрел на Стенли в упор, как на навязчивую галлюцинацию.       — Ты дебил? — наконец прозвучал вопрос. Достаточно закономерный. Вот вы бы пришли с утра пораньше к человеку, который вчера взорвал у вас в руках неисправную модель турбины, заправленную химикатами? Если только с целью сделать с ним то же самое.       — Никак нет, сэр.       На лице Ксено — сплошной скепсис.       — Ладно, попробуем по-другому. Какие выводы ты сделал из «вчерашнего»?       — Моя задача — охранять Вас, а не делать выводы.       На лице Ксено: «Ну точно дебил». Он потирает веки свободной рукой и вздыхает: парень опять идёт на двойку по логике.       — Я недостаточно доходчиво объяснил? — его голос — спокойное презрение. Медленно закипающий антифриз.       — Нет, я понял, что Вы не хотите меня видеть.       — И?       — И я не собираюсь бросать задание только из-за Вашего «не хотения».       Теперь доктор Ксено верит в реальность и больше не смотрит на Шнайдера, как на пустынный мираж. В воображении Доктора Ксено такой херни никто не скажет. В его воображении люди понимают намёки в виде химических ожогов и многократного «катись отсюда баранкой, да побыстрее».       — Это последнее предупреждение. Попрёшь дальше — пеняй на себя.       Где-то Стен это уже слышал.       По-умному, надо было молчать. По-хорошему, надо было забить. Но Стенли Шнайдер не умный и не хороший, он смотрит на Ксено тем же взглядом, что и Ксено смотрит на него. Руки чешутся закурить сигарету и пустить плотную струю дыма Ксено в лицо.       — И что Вы мне сделаете? Убьёте?       — Вполне вероятно, — по лицу доктора проскальзывает усмешка. Кровожадная улыбка маньяка. — Нет, вероятнее всего.       — Тогда буду ждать.       — Элегантный способ самоубийства, — Ксено угрожающе перехватил нож в другую руку и развернулся к Стенли спиной, — жди под дверью, — «плохой пёс».              После подобных разговоров обычно стараешься не садиться с этим человеком в одну машину и не находиться с ним в одном помещении с утра до вечера. Было бы у Стена чувство меры, он бы обязательно так и сделал. Но чувства меры не было, и Стен довёз Уингфилда до лаборатории и остался с ним, как обычно делал это последние две недели.       Вторник кончился свалившимся на Стенли шкафом. В том шкафу хранились все журналы наблюдений за несколько лет. Несколько лет — несколько центнеров чистого веса, под которыми скоро рухнут полки, которые сломают вам руки, ноги и голову. Простого смертного раздавило бы в лепёшку. Бац — и всё. Минус часть тела. Вы похудели на тринадцать килограмм, поздравляем, вам не нужно садиться на диету, заберите вашу ногу во втором операционном, как только разберётесь с устройством инвалидной коляски.       Так было бы в любом другом случае, но Стенли — скотина везучая, выносливая, не убиваемая. Поймать шкаф весом в шесть его весов? Пожалуйста. Он отделался синяками и поцарапанной ладонью.       — Мне кажется, нам надо найти тебе замену, — говорит начальник. — Чтобы вы могли чередоваться, и от Уингфилда не доставалось тебе одному.       Но Стенли сказал: «Нет». Стенли было так-то плевать, что с ним сделает Уингфилд. В Стенли не палили из дробовиков и не пытались сжечь заживо огнемётами. То, что делали с ним — почти не больно. Это была не пытка раскалённым металлом и не мучительная смерть от параквата. На него просто свалили шкаф — трогательный жест новой дружбы.       — Забейте, ничего серьёзного.              Среда — это метан.       Резкая головная боль, тошнота, головокружение, тахикардия, удушье. Народная мудрость гласит, что отравление ядовитым газом — плохое начало дня. Сначала может показаться, что ты умираешь, но это быстро проходит, если убраться подальше от источника. На самом деле, всё не так страшно.       «Вернусь через час, подмените меня кто-нибудь».       Тошнота быстро проходит, но в глазах какое-то время ещё мутно.       — Ты какой-то бледный сегодня, — не глядя на него, говорит Ксено. Смотрит в свои бумажки, прячет за ними лицо, но по глазам видно, что он улыбается.       — Плохо спал ночью.       — Аккуратнее.              Четверг — это термический ожог. Прямо поверх не зажившего химического.       Кипящее масло на плотно забинтованную руку — начало хуже, чем от метана, но народная мудрость об этом умалчивает. В народе нет таких дураков, которые льют масло на ожоги после окислителя.       Марлю надо разрезать, чтобы прекратить контакт раскалённой жидкости с кожей, а это трудно, когда в глазах темнеет от боли, а руки трясутся так, что рискуешь отрезать что-то кроме марли.       Ксено стоит рядом. На лице — абсолютное спокойствие. Он смотрит на яркую картинку. Ему нравится происходящее и он не спешит помогать.       «Блять, док!» и «Вернусь через двадцать минут, подождите».       Добраться до уборной и сунуть руку под воду. Терпеть. Разрезать марлю и посмотреть на то, что осталось от предплечья. Его левая рука — это «уберите детей от экрана». Видок у него — «зрелище не для слабонервных».       Белые волдыри расползлись по левому предплечью и адски жгли изнутри. Но под повязками — ничего, под повязками никто не увидит. Изуродованные слои дермы и эпидермиса успешно были скрыты проклятой марлей, прикрыты рукавом униформы, и вау-ля, их нет. Температура сбивается таблетками, боль купируется уколами. Нет ничего невозможного, если ты упрям, как осёл, и вынослив, как бык.       «Являйся на работу только в том случае, если в тебе есть, что добивать.»       И через двадцать минут после произошедшего «несчастного случая» он вернулся в лабораторию. Через двадцать минут ничего не произошло. Четыре — ноль в пользу Стена.              Пятница — это удар током и потеря сознания.       Особенно неприятно, потому что после этого его держали в медпункте полдня, а потом не давали вернуться на службу. «Ты с ума сошёл?!», «Он же тебя убьёт!». И лаконичное: «Так в этом и идея».       Из приятного: у Уингфилда начался нервный тик на правое веко, когда Шнайдер всё-таки вернулся в начале восьмого.       «Что за взгляд, док? Соскучились?»       «Псих», — презрительный комплимент, на который Стен отвечает пустой улыбкой. У него до сих пор кружится голова.

***

      Новый день — стандартная процедура: завтрак, кофе, умывание, снова кофе, можно идти в кабинет. Ровно в половину восьмого они были на месте. Доктор Уингфилд садился за стол: захламлённый и в то же время идеально чистый — видимость порядка в абсолютном хаосе. Прям как сам доктор Уингфилд.       С половины восьмого до восьми док приводил в порядок то, что требовало его внимания, но не было его достойно: то бишь занимался всякой формальщиной. В восемь он начинал работать, и в лабораторию подтягивались остальные члены команды.       В лаборатории «№17-220» на благо науки в интересах американского государства трудилось шесть учёных: Ксено Хьюстон-Уингфилд, Камелия Гарсиа, Лари Морган, Стефан Рено, Агата Хикс и Андрес Ларсон. Стен читал досье их всех: штрафы за парковку, превышение скорости, просрочку оплаты счетов, мелкое хулиганство, один случай домогательства, но в остальном всё гладко. Простые люди с такими же простыми и скучными тараканами. Читал досье всех, кроме главного босса. Интересно было бы узнать, что за тараканы в голове у Доктора Уингфилда, чем они занимаются по выходным и какую траву курят, но, увы, к такой информации у Стенли не было доступа. На личном деле Хьюстона стоял гриф «особо секретно».       «Не дорос ещё такое мракобесие читать», — сказали в штабе. Так пятикласснику говорят, что ему рано читать камасутру, а потом удивляются, почему все полки оказались заставлены именно ею.       Две девушки сидели за столами напротив Ксено, и Стенли отлично чувствовал на себе их взгляды в течение дня. Ещё одна пара глаз — правее. Мужчина, швейцарец, неприятное прошлое, но не настолько неприятное, чтобы впечатлить убийцу с многолетним стажем. Оставшиеся две фигуры нейтральны, интереса не представляли. Да и первые три тоже. Единственный интерес Шнайдера — доктор Уингфилд.       Единственный интерес доктора Уингфилда — эффективная работа.       «Шнайдер, обнови».       «Шнайдер, принеси».       «Шнайдер, подай».       Всё время, которое Стенли не проводил, отходя от неудачных покушений, он исполнял обязанности мальчика на побегушках. Док приноровился эксплуатировать «убийцу с многолетним стажем» как личную секретаршу. Шнайдер не возражал. Не хотел, да и не мог, потому что с момента вступления в силу приказа любые хотелки доктора Уингфилда, не нарушающие конституцию США или не делающие это слишком явно, должны были быть исполнены. Шнайдер не хотел, да и не мог не выполнять его хотелок, потому что «отныне ты выполняешь любые указания доктора Уингфилда» подразумевает, что если он захочет свить из тебя сырную косичку, ты должен будешь молча отдать ему все конечности и расслабиться, чтобы плести было удобнее.       — Подай чертежи. Второй шкаф слева от двери, первая полка от ящиков, стопка посередине, голубая папка.       Когда док не издевается, найти папку — не проблема. Следуй инструкциям, не будь дураком, не трогай закладки и не пытайся ничего открывать.       Над страницами голубой папки болтается сдохший розовый цветочек — кальмия. К третьей неделе на должности секретарши Стен так и не понял, как Ксено умудрялся протаскивать в лабораторию что-то «этакое».       — Ваши чертежи, — Стен кладёт папку на стол. Доктор Уингфилд не посмотрел ни в его сторону, ни в сторону принесённых бумаг.       Следующая команда:       — Нужен отчёт по изменениям в ТНА за декабрь две тысячи девятого. Достань вон в том шкафу, — и указывает на шкаф, в котором нет ни миллиметра свободного пространства. — Где-то в нём.       Док уже запомнил правила: Стен не может выполнить поручение, если для этого надо куда-то далеко ходить и оставлять Ксено «без присмотра». Так что теперь, как ни странно, большая часть квестов проходила в одном помещении.       И вот лучший снайпер элитного подразделения снова сидит на полу в куче бумажек. Половину слов Стенли вообще не понимает, потому что всё научные термины на неродном языке. Ладно, на родном он тоже вряд ли бы что-то понял, но читать слово и не иметь ни малейшего представления, что оно значит — это понемногу начинает бесить, но пока недостаточно, чтобы хоть что-то предпринимать.       Спустя три часа он так ничего и не нашёл. Спустя три часа рабочий день уже подходил к концу и во всей огромной лаборатории их осталось всего двое. Ксено уже давно выключил монитор и сейчас сидел что-то рисовал на коленке. Стен перебрал почти весь шкаф и, похоже, пропустил тот самый декабрь две тысячи девятого. И что теперь? Перебирать заново? Нет, он-то может, он может и не спать, и не есть, и вообще он скотина живучая. Проблема в том, что ему надо отвести доктора Уингфилда до его корпуса, желательно до его спальни, и желательно до десяти часов вечера — таков регламент.       — Даже такое простое задание выполнить не в состоянии, — издевается Ксено, но, кажется, Стенли уже понимает, что невсерьёз. Ни один человек «извне» не разберётся в этой королевской библиотеке хотя бы потому, что на документах не было ни единого маркера: всё навалено в кучу. Когда-то учёные знали, где какая папка только потому, что сами их туда клали, но эти чудесные времена кончились в прошлый вторник. Это был тот самый шкаф, который «случайно» упал на Стенли неделю назад. Содержимое, конечно, распихали по местам, но распихали в максимально рандомном порядке, так что теперь сам доктор Уингфилд вряд ли знал, где там искать тот самый две тысячи девятый.       — Раз я такой бесполезный, может, поможете? — Стен усмехнулся от собственного выпада: как будто живого единорога на день рождения попросил. — Или подсказку дайте, — уменьшим запросы.       — Ни на что не способен. Посмотри в коробке сверху, — велит учёный, не вылезая из комфортабельного кресла на колёсиках.       Стен встаёт и осматривает верх шкафа. Там не одна коробка, а целых три. Он помнит, что в прошлый вторник там не было ни одной. Когда на тебя падает шкаф, ты запоминаешь, если следом на голову сваливаются ещё и коробки.       — В которой из?       — В самой правой.       Если Ксено сказал поворачивать направо — крути баранку влево, если Ксено сказал съесть красную таблетку — ешь синюю, и так далее. Говорят, помогает с выживанием в экстремальных условиях.       Стен тянет на себя самую левую коробку.       Хруст.       У коробки разрывается дно.       Звон.       На пол летят десятки скальпелей. Одноразовые, стерильные, пиздецки острые.       Доктор Уилдфилд поднимает глаза от рисунка и тут же прикрывает их рукой с зажатым между пальцами карандашом.       — Ты не знаешь, где право, где лево? Снайперов такому не учат? Или ты в школу не ходил?       По лицу течёт кровь. Почти не больно. Стен вытирает подтёки тыльной стороной ладони, только размазывает, кровь начинает сочиться быстрее. Стекает по подбородку, и крупные капли падают на пол.       — Чего стоим? Кого ждём? Решил весь пол мне залить? Аптечка у входа в красном ящике.       Первый порыв — достать правую коробку и проверить, что там. Неужели и правда случайность? Или Док настолько проникся, что научился предугадывать его мысли?       Но коробку Стен не берёт, потому что кровь залила уже форму и начала капать на разложенные по полу документы. Порез глубокий. На лице это так не ощущается, но крови можно потерять прилично.       — Пошевелись, Шнайдер!       На часах почти десять, а единственное происшествие за сегодня — это дело случая? Ещё и за аптечкой гонит?       — Док, Вы какой-то добрый сегодня.       — Ага, очень, так что хватит отвлекать меня своими выходками, пока я не стал злым, страшным и ужасным.       Ну вот, убийство Шнайдера всё-таки променяли на науку. Рано или поздно это должно было произойти.       Что-то ты Шнайдер подофигел.       — Обычно Вы всегда находили время, чтобы хотя бы меня отравить, — Стен берёт аптечку и садится на стул, на котором обычно коротает часы ничего неделания. Как бинтовать себе лицо без зеркала — непонятно, но скоро уходить, и у него нет времени звать замену, чтобы отлучиться до туалета. — Работаете над чем-то важным?       — Да.       — Над чем же?       — У ребёнка проектная работа по ракетному моделированию. Всё, не отвлекай, и так на японском хер что напишешь. Заканчивай там и найди мне чёртов две тысячи девятый.       Ага. Ясно. У ребёнка проектная работа.