Kill me, kiss me, fuck me

6 месяцев спустя Июнь 2014 года Ньютон, штат Айова

      В городе на пятнадцать тысяч жителей, в котором самое высокое здание — это суд, снайперу особо не разгуляться.       Лютеранская церковь «First Elca» находилась (наверное, и сейчас находится) в центре этого маленького городка. Постройка из белого кирпича с красной крышей и треснувшими окнами состояла из одноэтажного нефа, в котором проходили службы по воскресениям, и четырехэтажной башни, в которую двум горе-путешественникам и надо-то было попасть.       Это был вторник. На дворе час дня — перерыв на обед. В церковь в это время, разумеется, никто не ходит, а вот в кафе, которое располагается дальше по третьей авеню — можно и заглянуть. От церкви до кафе всего триста метров и почти все дома в городе одно- или двухэтажные — обзор отличный.       — Ну как? Видишь его?       — Пока нет.       Ксено простонал нечленораздельный мат и вернулся к своей учёной книженции. Ну и скукотень же в этом Ньютоне. Предпоследний город и такой разочаровывающий, ещё и проторчали здесь целую неделю.       — Если устал, можешь вернуться в гостиницу, — предлагает Стенли. За весь час он ни разу не оторвался от прицела и, похоже, вообще не устал. — Ты мне сегодня ни к чему, — неприятно, но правда. — Иди отдохни.       Ксено всерьёз раздумывает над этим предложением. Все «за»: если уйдёт, наконец-то свалит с этого пекла, перекусит и завалится под кондиционер. Все «против»: в этой башне четыре этажа и — что логично — отсутствует лифт, с такой-то ногой спускаться Ксено будет дольше, чем Стенли работать.       — Я подожду.       — Как хочешь.       Ньютон — шестой город на их маршруте. После взрывов в Трентоне в министерстве обороны настали трудные времена. Знать об угрозе террористических актов и упустить сразу три бомбы на одном объекте — это надо было постараться. Ожидаемо, по голове господам военным настучали все, у кого были достаточно длинные руки, и пока Уингфилд со Шнайдером торчали в больнице во внеплановом отпуске, на территории всех Штатов была развёрнутая масштабная антитеррористическая операция. В январе было задержано шестнадцать человек, в феврале — двадцать три. Вырисовывалась неприглядная картина, которую можно было бы назвать: «Министерство обороны США проглядело рассадник радикалов-анархистов у себя под носом». То-то же было шуму. Не на широкую общественность, конечно, но знающие люди наблюдали за происходящим как за постановкой в театре абсурда, разрываясь между новой страховкой и покупкой попкорна.       В конце февраля официальная часть эпопеи подошла к концу. Миссия была выполнена, тридцать девять потенциальных террористов задержаны и изолированы от общества. Живи спокойно, учёный народ, работай на благо американской науки, не думай ни о чём!       С момента второго теракта и на время расследования деятельность в шести крупнейших научных базах страны была приостановлена и возобновилась только в марте. Но пока коллеги возвращались на работу, Уингфилд сидел в кабинете психиатра и в дохуя-какой-раз выслушивал, почему ему не могут вернуть пропуск и почему оплачиваемый больничный не может быть закрыт в этом месяце.       «Я вижу значительный прогресс по сравнению с нашей прошлой встречей, однако поймите, доктор Уингфилд, пока что я не могу подписать документ о Вашей полной профпригодности. Вы и сами прекрасно знаете, что нам ещё есть, над чем поработать».       Да, вы всё правильно поняли. Уингфилд повелся на разговоры придурка-военного и пришёл с повинной в психиатрическое отделение. «Я не сплю, у меня кошмары, помогите мне». И вот, во что это вылилось — отстранение от работы, профнепригодность и бессрочный отпуск. Пришёл полечиться, называется. Как будто посттравмат — это такая уж серьёзная проблема. Нет, серьёзная, конечно, но не настолько же, чтобы от работы отстранять! Он физик, а не врач!       Какой толк выписывать его из больницы, если он не может вернуться к работе?! Он в жизни ничего кроме работы не знает, как вы не поймёте! Чем прикажите ему заниматься? Целыми днями играть в шашки со Шнайдером, пока тот проходит реабилитацию? Первые недели только так и делал, но скучно же, товарищи, скучно!       — Хорошая погодка сегодня, — Стенли сидел на лавочке во внутреннем дворе больницы и, откинувшись на решетчатую спинку, пускал в небо сигаретный дым. Было как раз самое начало марта, погода и правда стояла хорошая, температура держала стабильный плюс. Стенли уже мог сам выходить на прогулки. «Сам» в смысле «без костылей», на своих двоих.       Ксено сел на лавочку рядом и выдернул из пальцев Стенли сигарету. Обычно Ксено не курит. Курит, только когда нервничает, и сейчас был именно такой случай.       — Что-то случилось? — Стенли даже не повернулся. Продолжил сидеть в том же положении, только теперь без сигареты.       — А сам как думаешь? Меня не пускают на работу. Опять.       — Вот оно как…       Личная трагедия Ксено давно стала трагедией всей больницы, включая Шнайдера. Мозг Уингфилд выносил первоклассно.       — Сочувствую.       Легко сказать: «Работай из дома, обычно у тебя это получается.» Но, во-первых, дома ни у одного учёного нет оборудования, чтобы работать полноценно, как в лаборатории, во-вторых, у Ксено забрали коды доступа от насовских архивов, у него теперь вообще нет данных для работы.       Да и домой Ксено вернуться не мог. Его так называемый «дом» находился на территории засекреченного объекта, так что эти месяцы после выписки приходилось кантоваться в гостинице. Учёный мирового уровня оказался бездомным из-за проблем с башкой. Застрял в Трентоне, ходит к психиатру, продолжает проводить часы с военным, о котором планировал забыть раз и навсегда ещё два месяца назад. Нет, конечно, он мог бы и свалить в другой штат, податься к другому врачу, отвалить за это кучу денег и не факт, что получить положительный результат. Но стоило бы всё это его драгоценнейших нервов? Об этом он уже не узнает, потому что тогда ничего из этого он не сделал.       Что там Стенли говорил, когда Ксено выписывали? «Надеюсь, мы ещё встретимся»? Ну вот, встретились. Встречались теперь минимум раз в неделю каждый раз, когда Ксено приходил докапываться до лечащего врача по поводу справки о своей вменяемости и, в очередной раз получив отворот-поворот, шёл к Шнайдеру жаловаться на жизнь.       Но ладно, хватит ныть. Подумаешь, стал безработным. Зато теперь свободы в действиях — хоть отбавляй. Ни тебе этических ограничений, ни круглосуточного надзора — красота. Ксено теперь птица свободная. Жаль, что всё ещё петух (они, как известно, далеко не летают).       — Как там обстоят дела с Синрикё? — вопрос пришёл в голову совершенно внезапно. Ксено давно не следил за расследованием, его интересовали только лаборатории, которые позакрывали из-за расследования.       — Ну, официально дело закрыто, — Стенли, не глядя, достал из пачки ещё одну сигарету. — Но мне сказали, что среди задержанных не было лидеров. Рассосались по всем штатам, теперь будут пытаться залечь на дно.       Бесполезные подробности. Какой толк от задержаний и преследований, если работать ему всё равно не дают.       — Меня выпишут через полторы недели и, думаю, сразу отправлюсь на задание, — а вот это уже неожиданно.       — Что за задание?       Стенли не имел права отвечать: ни Уингфилду, ни кому бы то ни было. И всё-таки он отвечал под угрозой военного трибунала:       — Поеду отстреливать их лидеров.       — Прям-таки «отстреливать»? Почему не задерживать?       — Это вопросы не ко мне. Я только исполняю приказ.       — Почему именно ты? У них закончились здоровые снайперы?       — Несколько человек уже занимаются этим делом. Считай, я опаздываю на вечеринку.       — Ясно.       Да, вы всё правильно поняли. Семь городов — семь человек, имеющих отношение к секте и террористической группировке Аум Синрикё. Ньютон — шестой город — часть этого задания. И вы спросите: «Что здесь забыл Уингфилд?». Вопрос хороший, очень даже правильный.       — А не рановато тебе на задание? С нижними конечностями еле справляешься.       После некрэктомии пришлось проводить ещё одну операцию по наращиванию тканей. Знаете, когда отрезаете человеку кусок ноги, было бы неплохо приживить на это место что-то взамен. У Стенли такая операция была в первых числах января. С тех пор прошло два месяца, и он до сих пор плохо работал ногами. Странно было бы ожидать чего-то иного. Оптимальное время восстановления — четыре месяца, а его выписывают через два с половиной.       — Может, и рановато, но мне без работы тоже никак.       Ксено понимал его, как никто другой. Без работы никак.       — То есть калеку-военного пустят убивать людей, а учёного с ПТСР в лабораторию не пустят. Чего-то я точно в этом мире не понимаю.       Краем уха Ксено услышал, как Стенли смеётся. Его тихий прокуренный смех. Ксено уже ни раз подумывал записать его на диктофон, но гордость не позволяла. Пока.       — Поезжай со мной, раз заняться нечем. Будешь моим координатором.       — Прикалываешься надо мной?       — Нет, я серьёзно. На каждое задание на территории США нам выдают человека, который отвечает за связь со штабом. В принципе, ты гражданский, но имеешь опыт работы в гос. секторе и на засекреченных объектах — почему нет? Если заморочиться, можно выбить тебе разрешение.       — Я учёный.       — Мой предыдущий координатор раньше вообще был юристом. Потом, конечно, ушёл в политику, но… Egal. Моё дело — предложить, дальше думай сам.       Ну и вы понимаете, чем это кончилось.       Отправиться со Стенли на задание — решение далеко не самое логичное. В любой момент врач мог передумать и подписать справку и допуск, а так, наряжаясь добровольцем в компаньоны киллеру, Ксено по-любому оставался без своей любимой работы на долгие месяцы. И тем не менее, он согласился. Один из тех немногих случаев, когда доктор Уингфилд проигнорировал голос разума и поддался эмоциям.       (Звучит как неудачная попытка включить в повествование элементы фантастики, понимаем, но что есть, то есть, никак по-другому это не описать).       Но вернёмся на крышу церковной башни. Электронные часы показывают половину второго. Ветра нет, солнце стоит прямо над их головами и пытается согреть их своими тёплыми лучами до состояния мангальных угольков.       Стенли лежит животом на разложенном по крыше плотном брезенте. Голова непокрыта, хотя надо бы. Температура на улице перевалила за тридцать.       Ксено сидит поодаль и читает «Краткую историю» Хокинга, которая появится на полках книжных только в октябре этого года. Рядом с Ксено лежат трость, сумка, бинокль и пустая бутылка воды. Голова мутная и пить хочется ужасно, но когда Стенли говорит:       — Вижу цель.       Ксено немного оживляется. Ну наконец-то! Не прошло и года!       Уже откалиброванный бинокль Уингфилд берёт в руки и смотрит в лицо мудаку, из-за которого они торчат здесь уже неделю. Японец — да. Стрижка «ёжиком» и татуировка на шее — имеются. Левша? — Левша!       Надо сделать фоточку на память, чтобы позже приложить к отчёту и отправить «наверх».       — Цель подтверждаю.       Не успевает Ксено договорить положенную по протоколу фразу, как раздаётся хлопок. Секунду картинка в бинокле оставалась всё та же. Проходит ещё секунда — и человек с татуировкой на шее пошатывается, как задетый манекен, и валится навзничь. Через секунду он уже мёртв, и под ним начинает растекаться тёмная лужа. С такого расстояния выходное отверстие должно быть сантиметров пятнадцать, не меньше. Можно только посочувствовать бедолагам, которые будут оттирать кровь и внутренности террориста с белого пола кафетерия.

***

      Остаётся последний штат на зачистку. Надо забронировать гостиницу и билеты на самолёт, написать отчёт в Штаб, созвониться с генералом Бэнетом и Ишигами надо звякнуть, раз уж их «миссия» уже подходит к концу. Кстати, об Ишигами. До конца июня Уингфилд точно будет свободен. Надо бы воспользоваться случаем и наведаться в гости.       — У тебя есть планы во второй половине месяца? — чисто формальный вопрос, потому что ответ прекрасно известен Ксено заранее.       — До сентября я весь твой.       Замечательно. Тогда после Колорадо сразу в Денвер, а оттуда в Ханэда с пересадкой в Лос-Анджелесе.       — Что ты там смотришь?       Стенли не садится рядом, а заглядывает вверх тормашками в экран планшета и «пытается» понять надписи на японском. Будь там эльфийский, он, наверное, понял бы больше (немец всё-таки).       — Что за чертовщина?       — Не «чертовщина», Шнайдер, а «страна восходящего солнца». После Колорадо летим в Японию.       Стенли присвистывает и делает глоток воды из алюминиевой фляжки. После двух часов под палящим солнцем он пьёт на удивление мало. Не то что Ксено: пол-литра выдул за раз.       — К Ишигами что ли?       — Плюсик в карму за догадливость.       Стенли усмехается, наклоняется к Ксено, чмокает в щёку и сваливает в душ. Совсем обнаглел. А Ксено совсем потерял гордость, иначе как объяснить, что его возмущает не сам «чмок», а то, что чмок был даже не в губы? Впрочем, ничего, хрен с ним. Выйдет из душа — отработает, а пока что надо определиться с багажом. Отправлять заявку на перевозку оружия или не отправлять — извечный вопрос. Тяжело таки путешествовать со снайпером. Надо на всякий случай посмотреть таможенный кодекс Японии.       Стенли выходит из душа ровно через две минуты. Вот всегда у него так. Ксено не успел даже вкладки переключить, а он уже умылся, помылся, побрился и в зеркало себе улыбнулся. Мог бы между делом ещё и одеться, а не разгуливать по комнате в одном полотенце, но на такое — грех жаловаться.       Хотя прочитать нотации надо обязательно.       — Ты давно не отмораживал яйца? Прикройся, тут холодно. И тапочки надень.       Даже дети имеют большую бытовую осознанность, чем этот так называемый военный. Как он в походах выживал? Ужас просто.       — Сейчас оденусь, — он подходит к туалетному столику напротив кровати и отодвигает один из верхних ящиков. Достаёт ампулу, салфетку и шприц. — Сделаешь по-быстрому?       Ксено хмурится и откладывает планшет на прикроватную тумбу. А надо бы было бросить им в Стенли.       — Говорил же, что рано тебе ещё бегать по утрам, — не говорит, а шипит.       Пригреть бы Шнайдера чем-нибудь тяжёлым за такое безалаберное отношение к своему телу, но тогда Шнайдеру пришлось бы прибить его в ответ, потому что больно часто Ксено занимается тем же.       И всё же!       Одно дело, когда медленным самоубийством занимаешься ты. Другое — когда этот придурок, с которым у вас вроде как что-то есть.       — Это не из-за пробежек.       — А из-за чего тогда? Просвети меня, ну же, — поговаривают, что капли яда в голосе Ксено хватит на одного взрослого слона или одного маленького мамонтенка. — Тебе нормальным английским языком сказали: «Никаких излишних нагрузок». Что делаешь ты? Бегаешь по три километра каждое утро!       На лице Стенли зависла улыбка. «Три километра — это разве много? Это немного, дорогой, вовсе не много». Но всё закончилось на улыбке. Вслух он только повторил:       — Сделай укол, пожалуйста.       Ксено не может отказать. Не та просьба, на которую можно ответить «нет».       — Ложись. Я пока руки помою.       В ванной пахнет его одеколоном. На полочках почти пусто. Они въехали сюда шесть дней назад и уедут уже завтра утром.       Ксено тщательно вытирает руки полотенцем и возвращается в спальню. Это номер на двоих и кровать здесь одна. Стенли лежит на животе на своей стороне кровати не только без полотенца, но ещё без трусов. На тумбочке рядом с ним — набор домашнего доктора. Ксено ненавидит этим заниматься. Противосудорожные, конечно, не такие болезненные, как гормоны или антибиотики, но их надо колоть обязательно в мышцу. Каждый промах — это невероятная боль. Стенли не роняет ни звука, но может по полчаса лежать в той же позе на животе, уткнувшись лицом в подушку, и не шевелиться, потому что ему просто пиздец как больно. Ксено на его месте выл бы в голос. Да и любой выл бы. Но Стенли терпит и продолжает настаивать, чтобы уколы делал Ксено, даже если после такой терапии остаток дня придётся прихрамывать на одну ногу.       Ксено набирает три кубика препарата из ампулы и протирает место под укол холодной спиртовой салфеткой.       — Задержи дыхание и не дёргайся, — короткая инструкция каждый раз одинаковая. Ксено мог бы и не произносить её вслух, но так ему спокойнее хоть немного.       Игла пробивает кожу, входит в бедро под прямым углом. Вводить надо постепенно, чтобы избежать скопления раствора и ненужной боли.       — Готово.       Ксено снимает иголку со шприца и убирает бардак на тумбочке, пока Стенли приходит в себя. Первые пару минут лучше всё-таки полежать и дать лекарству спокойно рассосаться.       — Ты чего нервничаешь? — голос Стенли немного приглушён, так как говорит он в подушку.       — Я не нервничаю.       Пизди больше.       — Злишься, что пришлось делать укол?       — Не злюсь, но-, — …но боюсь. — Неважно. Просто давай осторожней с этой хернёй.       Ксено выбрасывает использованный шприц, салфетку и ампулу в урну и возвращается на кровать. Стенли так и лежит голой задницей кверху. Ну что он за человек… Застудится, потом самому же и мучиться, и Ксено заодно.       — Балда, сказал же прикрыться, — и сам накрывает его пододеяльником. В этом штате обычно жарко и нормальных одеял тут днём с огнём не сыщешь, а между тем кондиционер в номере сломан и работает на минимальной температуре. — Нормально? Бедро не сводит?       — Немного.       Раз немного, значит, полежи.       Ксено ложится на кровать рядом с ним и возвращается к своему предыдущему занятию — надо заказать билеты. На чём он остановился? Ах да, таможенный кодекс… Ксено чувствует, как на него смотрят, но это особо не мешает и легко игнорируется до тех пор, пока Стенли не решает поговорить.       — Ты пьёшь таблетки?       Ксено морщится. Даже не старается скрыть, насколько это неприятный вопрос.       — Пью, — раз в пять дней при условии хорошей погоды, плохого настроения и правильной фазы лунного цикла. И желательно, чтобы Стенли не было рядом. Стенли, который сейчас смотрит Ксено в лицо и прекрасно знает, что ему врут.       Нихуя Ксено не пьёт — вот вам правда. Пить таблетосы от психиатра раз в пять дней? С таким же успехом можно пытаться наесться едой из кукольного набора или расплатиться в магазине листочком крапивы.       — Лучше бы ты реально их пил.       Лучше бы. Но от таблеток уже тошнит. Обезболивающие таблетки, таблетки для желудка, чтобы не сжечь его обезболивающими, таблетки для печени, чтобы не посадить её обезболивающими, таблетки для поджелудки, чтобы что? Чтобы не посадить её обезболивающими! И ко всему этому куча витаминов, снотворного, какие-то ампулы, капсулы и пилюли. Ещё и антидепрессанты? Вы издеваетесь?       — Я забронировал нам билеты на одиннадцатое число. Вылет из Денвера в восемь сорок. Можешь взять с собой пистолет массой не более килограмма с кобурой и прикладом. Обязательно с лицензией.       Стенли мычит «угу» и больше никак не реагирует. Блять, Ксено всё-таки задел нерв? Опять? Вот поэтому он и ненавидит делать уколы! Он не врач, не медбрат! Нашли, кому шприц в руки давать! Ладно ещё крыс обкалывать, но Стенли…       — Ты в порядке?       Вернётся в Хьюстон — запишется на медицинские курсы.       — Geht's gut.       — А звучишь не gut.       Смеётся. Поворачивается голову в сторону Ксено и смотрит на него снизу вверх. Лицо бледное, как у свежего трупа.       Ксено передёргивает. Неправильные сравнения. Неправильные мысли. Нет-нет-нет, давайте держаться подальше от трупов и всех речевых оборотов, с ними связанных.       Стенли переворачивается на спину и принимает сидячее положение, опираясь на локти. Стыд и срам. Берёт Ксено за руку и тянет на себя. Невозможный мужчина. Наглый до безобразия. Сиди теперь рядом с ним, на поцелуи отвечай. А там, между прочим, отчёт не дописан!       — Ты становишься похож на человека, когда переживаешь за меня, — шепчет прямо в губы и не боится, что Ксено укусит его за язык при следующем поцелуе. Совсем страх потерял.       Ксено щипает его ледяными пальцами за бок. Ухватиться особо не за что — сплошные мышцы. Для него это не больнее щекотки.       — Ну переживаю, и что теперь? Чем мне ещё заниматься, когда после иголок ты выглядишь как отпизженная секс-кукла?       Звучит слишком сентиментально. Для Ксено во всяком случае.       — Прошу прощения, что заставляю Вас волноваться, доктор Уингфилд, — нельзя извиняться таким сексуальным голосом. Нельзя во время извинений лезть своими длинными ручонками учёному под рубашку. Нельзя извиняться и смотреть так, словно извиняться тут должен не он, а перед ним. — Не окажете ли мне честь? — это ведь даже не вопрос.       — Не много ли в тебе сил после работы? — а это даже не ответ.       Ответ — это когда Ксено упирается ладонями в плечи Стенли и опрокидывает его обратно на подушку. Быть сверху как-то комфортнее. А когда под тобой Стенли… Это трудно описать словами. Само то, что Ксено может завалить Шнайдера на кровать и оказаться сверху — уже возбуждает. Будоражит так, что кровь кипит в жилах, и всё в теле вскипает, бурлит, вырывается. Ксено хмелеет без алкоголя, а Стенли лежит довольный, как чёрт.       — Так бы и выебал.       — Ну так вперёд.       Смеёшься, Шнайдер? А у самого-то стояк. И тебе придётся поднять задницу, чтобы потрахаться, потому что Уингфилд долго стоять на коленях не может.       Ксено не может, всё верно. Из-за переохлаждения поясницы полгода назад у него произошло защемление седалищного нерва — неприятное явление, поверьте на слово. Чтобы вылечить эту парашу, надо подписываться на полугодовой курс лечения со всякими ЛФК, массажами, физиотерапиями и так далее. Чтобы жить относительно нормальной жизнью достаточно пить анальгетики и ходить с тросточкой.       В общем, да, старость — не радость. Когда у одного партнёра болит коленка, а у другого сводит ноги судорогами, поз в сексе на выбор остаётся не так уж и много.       — Что зеньками хлопаешь? Пиздуй за резинкой и смазкой.       — Всё уже здесь, — не поднимаясь с подушки, Стенли подхватывает стоящий у кровати рюкзак и достаёт из переднего кармана пачку презервативов и тюбик формата «мини». Вот, значит, как он на задания комплектуется.       — Ты в этом кармане разве не запасной магазин носишь?       — Сегодня, как видишь, нет.       Получается, сегодня приоритеты были расставлены по-другому, а Уингфилд об этом и не догадывался. Где же по мнению этого гения они должны были перепихнуться? В церкви? До или после убийства?       Да неважно. Вы бы знали, как Ксено похуй. Ксено перепихнулся бы даже на алтаре. Даже под ликом Девы Марии. Даже при Папе Римском.       Стен покупает на удивление качественные презервативы. Ксено никак не запомнит марку, но открываются они быстро и натягиваются легко.       Надо поставить подушки стоймя и самому сесть, откинувшись на них спиной. Затылок упирается в стену, Стенли уже напирает спереди. Он знает, что делать, отлично знает. Кончить можно от одного этого хищного взгляда.       Стенли перекидывает одну ногу через его бедро, седлает его сверху. Не садится всем весом, конечно, только трётся пахом о пах и целует так глубоко, что у Ксено перед глазами проплывает десяток сверхновых. Поцелуи со вкусом табака немного отдают вишней. Так по-блядски и так хорошо. «По-блядски» и «хорошо» вообще отлично описывают их секс. Впервые они переспали в Северной Каролине, потом в Джорджии и Алабаме. Каждый раз они ночевали в подобных гостиницах: дешёвых и неприметных, и каждый раз секс был подобным: спонтанным и нереальным. Нереально ахуенным и нереальным, потому что Ксено долго не мог поверить, что действительно трахается со своим бывшим телохранителем. Кто вообще в здравом уме трахается с военными? Ксено трахается.       Насколько у него здравый ум, судить не ему и не вам, но в этой истории не так уж и важно. Будь он хоть сто раз сумасшедшим, он сходит с ума снова и снова, когда Стенли выдавливает дохуя смазки на его член и на выдохе опускается на него так медленно, что Ксено готов выть. Член входит в хорошо растянутый анус с влажным хлюпом и с таким же хлюпом выходит, когда Стенли приподнимается и опускается вновь. Он обхватил Ксено за плечи, чтобы держать равновесие, а Ксено обхватил его за бёдра, потому что, блять, какой же он сексуальный, этот Стенли. Пальцы впиваются в кожу с такой силой, что там не могут не остаться синяки. Синяки Стенли идут. Ему и кровь к лицу, и шрамы его не портят. Чтобы испортить Стенли, надо его убить. Хотя нет, даже этого будет недостаточно — он и мёртвый красив. Ксено знает, Ксено видел его бездыханное тело в морге каждую ночь в течение целого месяца и до сих пор иногда видит.       — Заведи руки за спину, — голос Ксено хрипит, причём сильно, но не переживайте, его не просквозило под кондеем, просто стояк давит на голосовые связки. — Шевелись.       Шнайдер исполняет. Послушный до невозможного. Он выпрямляет позвоночник как по стойке смирно и заводит руки за спину, обхватывая локти длинными пальцами. Эрегированный член упирается красной головкой во влажный живот, слегка дёргается, когда Ксено касается его, обхватывает всей ладонью и ведёт от основания вверх. Размазывает мутный эякулят, давит на головку и снова ведёт вниз.       Постепенно увеличивая силу нажатия и сохраняя определённый темп, можно довести до оргазма за минуту. Но мы ведь не за быстрым оргазмом здесь собрались, правда? В очередной раз скользя вниз, Ксено сжимает пальцы ближе к мошонке, чтобы не дать кончить. Стенли делает брови домиком и рвано выдыхает.       — Ну ты и мудак…       В Шнайдере есть что-то по-особенному красивое в такие моменты. И даже речь не о красивом теле или лице. Скорее, о выражении этого лица. Злость вступает в реакцию с собачьей преданностью… У Стенли такое несчастное лицо, просто чудо. Он весь мокрый, весь. А ещё он до сих пор сидит на его члене и ёрзает бёдрами. Фаллос в заднице начал доставлять некоторый дискомфорт.       Хочешь кончить, дорогуша? Отлично, Ксено тоже хочет. Всё, что тебе надо — это немного поскакать у него на члене и не кончить раньше времени. Справишься? А ты постарайся.       Ксено хлопает его по бедру, в которое пару минут назад холодной рукой делал укол.       — Работать будем или как?       Стенли склабится, готов укусить, стоит только приблизиться ближе, но Ксено, конечно же, не будет этого делать. Не стоит давать ему ощущение власти. Главный здесь Ксено: был, есть и будет, а если и случится, что когда-нибудь он разрешит Стену поправить балом, то будет это ещё не скоро. Пока не заслужил.       Стенли слегка приподнимается и тут же опускается, опасаясь упасть на Ксено и что-нибудь ему переломать. У Стенли трясутся поджилки, и ноги дрожат так, что он едва смог бы на них стоять. А Ксено так и продолжает держать его член, зажав у основания, но проводя большим пальцем по стволу, раздражая ещё сильнее. На лице Шнайдера написано всё: от «я тебя ненавижу» до «еби меня до конца жизни». Где твоя выдержка, вояка? Ай-яй-яй, какой позор.       — Быстрее.       Он стискивает зубы и исполняет приказ. С заведёнными за спину руками выполнять упражнения по приседаниям тяжеловато, но ничего, тренируем координацию.       Каждый раз, когда Стен до упора опускается на его член, смазка хлюпает у него в заднице и ягодицы со смачным хлопком бьются о бёдра Ксено. Ксено больно, но недостаточно, чтобы отказаться от подобного развлечения. Жаль, здесь нет ни верёвок, ни нормального оборудования: тогда бы Шнайдер не отделался просто скаканием на смазанном члене.       Шнайдер так раскраснелся, даже смешно. И речь тут далеко не только о лице. Член так налился кровью, разбух, что это уже выглядит болезненно. Глаза слезятся, взгляд помутнел. О, как же он хочет разрядки.       Хорошо, так уж и быть.       Говорят, кончить одновременно крайне трудно. Пиздёж. Достаточно вовремя разжать руку.       — Scheiße.       — Fuck.       Стенли тихо рычит в губы, но продолжает стоять. Слезать не разрешали.       — Что надо сказать? — Ксено сам хочет уже завалиться, но силы на последнюю пошлось ещё остались. На неё всегда найдутся.       — Спасибо.       — За что?       — За то что дал кончить.       Уингфилд только усмехается и хлопает его по бедру, на этот раз полегче. Хороший мальчик.       Получив позволение, Стенли приподнимает бёдра и с характерным хлюпанием вынимает из себя член. Надо бы снова идти в душ, но вместо этого он заваливается на соседнюю подушку рядом с Ксено и тянется за сигаретами. В номере нет дымовых датчиков, он закуривает прямо в кровати. Выглядит бодрячком, а вот у Ксено веки слипаются после оргазма. Надо хотя бы презик снять, а то так и уснёт ведь.       — Ложись, — предлагает Стен, — я в душ схожу и тоже приду.       Ксено кивает и забирается под одеяло. Ну, под эту пародию на одеяло. На самом деле, обычный пододеяльник, который тюленя не согреет, что уж о Ксено говорить.       Стенли тушит сигарету в пустом стеклянном стакане и целует Ксено в висок прежде чем уйти в душ. За стенкой загудела вода, можно засекать две минуты.       Во сколько там у них вылет в Колорадо? Надо бы перепроверить билеты, да и отчёт всё-таки неплохо было бы написать… И Ишигами, точно, надо позвонить Ишигами. Если послезавтра они будут в Колорадо и, скажем, за два дня разберутся с целью, то останется ещё несколько дней, чтобы связаться со Штабом и задокументировать окончание миссии…       Ксено не успевает додумать мысль. Вода за стенкой замолкает, Стенли снова выходит с голым торсом, но на этот раз хотя бы в трусах. Эксгибиционист чёртов.       — Обычно ты засыпаешь до того, как я выйду из душа.       Снова поцелуй, на этот раз в лоб.       «Обычно ты засыпаешь…» Как давно у них появилось в обиходе слово «обычно»? Именно в этом смысле — «обычно ты то-то и то-то». Ксено ведь тоже его использует и не сказать, что редко, но, если подумать, они знают друг друга меньше года, просто путешествуют вместе, даже не состоят в отношениях. А это «обычно» — оно прям как у женатиков. «Дорогой, обычно к этому времени ты уже дома». «Дорогой, обычно же я готовлю ужин». «Дорогой, всё хорошо? Обычно ты пинаешь хуи, а сегодня хуи пинают тебя».       Стенли ложится под одеяло и со спины прижимает Ксено к себе.       — Замёрз?       Угадал. Ксено до сих пор не может спать в холоде. Если, конечно, не хочет словить паническую атаку. Надо всё-таки вернуться к таблеткам. Пока он может нормально спать в обнимку с этой большой грелкой, но кто знает, сколько ещё продлится такое соседство.       Стенли прижимает его к себе под тонким одеялом — так теплее — и гладит по спине — так спокойнее. Клонит в сон.       В такие моменты нормальные люди говорят что-нибудь типа «я люблю тебя», но Стенли не чувствует ничего похожего на любовь, а Ксено ничего похожего на любовь и не ценит. Может, со стороны это и выглядит как «то самое», но на деле… Ладно, название происходящему можно дать и попозже. Сейчас достаточно просто повернуться к Стенли лицом, обнять в ответ и сказать, чтобы не обольщался, что всё это временно и что через месяц они точно разойдутся, как в море корабли.       Обязательно разойдутся. Так это и бывает. Сначала вы просто общаетесь, потом целуетесь, потом занимаетесь сексом, путешествуете, думаете друг о друге каждую свободную минуту, а потом «просто расходитесь». Да-да. Всенепременно так и будет. Когда-нибудь потом.