9. Understand me
29 марта 2023 г., 00:00
Примечания:
19 страниц.
Много времени прошло с тех пор, как Стенли в последний раз так тяжело открывал глаза. Он хорошо был знаком с этой головной болью, тошнотой и слабостью. В первые секунды, когда открываешь глаза после общего наркоза, сожалеешь только об одном — что вообще проснулся.
Стенли лежит на кровати, позвоночник утопает в непривычно мягком матрасе, а голова раскалывается не на армейской подстилке, а на казённой пуховой подушке. Сразу чувствуется уровень обслуживания. Вокруг все такое яркое, белое, словно его затащили прямиком в Рай. Словно это «всё» замочили антипятином и выстирали с «Ласка — магия цвета» — вот настолько белое.
Сейчас вывернет.
Не пытайся держать глаза открытыми. Лучше закрой и думай о чём-нибудь хорошем — так станет легче. Думай о тонких испанских папиросах со вкусом вишни, о новой флисовой униформе с отличным теплообменом, о «Хатсане», который поступит на вооружение уже в марте и о баночке пива в выходной. Да, жизнь наладится, это только сейчас тебе хочется разбить себе голову о дверной косяк. Ничего, это пройдёт. Вот, видишь? Уже легче. Можешь попробовать открыть глаза вновь.
Открывай, давай же.
Хорошо, открыл.
Ох блять-
Нет, нахер, закрой обратно.
Стенли жмурится и пытается открыть глаза, не блеванув. С тех пор, как он прошёл центрифугу и барокамеру, казалось, такое больше не повторится, но мозжечок у него приколист — решил, что жизнь стала слишком скучной.
Приходится закрывать рот рукой и мысленно считать до десяти, чтобы сдержать рвотный позыв. Вряд ли там есть, что сдерживать, но само по себе отвратительно, когда ты не можешь контролировать собственное тело.
Считает — раз, считает — два, считает — три…
— Лежи спокойно, мы в медблоке, — Стенли слышит этот голос где-то на периферии сознания.
Считает — пять, считает — шесть…
— Слышишь меня? — знакомый голос, очень знакомый.
— Уингфилд? — а это уже не голос, а какой-то хрип умирающего калеки. Его Стенли слышит хорошо, прямо у себя в голове.
— Он самый.
Стенли пытается приоткрыть глаза и убедиться, что фамилия, сорвавшаяся с его губ, совпадает с воспоминанием. Сходится ли название с картинкой? Но мозгу настолько плохо, что попытка заканчивается, даже не начавшись. Мозгу настолько плохо, что он намерен ретироваться посредством самоуничтожения. Плохо, плохо, очень плохо. Так плохо Стенли не было блядскую вечность и даже дольше.
— Не паникуй, через пару минут станет легче.
Стенли хочет открыть глаза, правда хочет, но наравне с этим желанием есть и второе — выдрать их к чёртовой матери.
— Тш-ш, расслабься, — голос неожиданно становится ближе и тише. Слышится какой-то щёлкающий звук, словно о кафельную плитку бьётся что-то резиновое, потом тихий хлопок, звук выдвигающегося ящика, снова хлопок.
Стенли чувствует холодное прикосновение к холодному лбу. Чувствует, как его волосы убирают с лица и прикладывают на покрытую липким потом кожу что-то ледяное и как будто бы мокрое.
— Это компресс со льдом, — голос, такой спокойный и — теперь — невероятно приятный. Из-за компресса, или из-за этого голоса Стенли чувствует в себе силы отвечать на реплики доктора. — Ну как самочувствие?
— Хуёвее некуда.
— Ожидаемо.
Слышит тихий смешок. Чувствует, как тёплая рука поглаживает его по волосам. От этого тошнит ещё сильнее, ощущается как морская качка, но Стенли не смеет возражать.
— Держи компресс сам, я позову врача. Держи, держи. Хватит зажимать рот. Ты трое суток не ел — думаешь, там есть, что выблевывать? — смеётся, а голос немного дрожит. Или Стенли только кажется, что дрожит. Мало ли что придумаешь себе в таком желеобразном состоянии. — Давай, дыши глубже, хватит пиздастрадать, — стебётся и говорит грубости, но не уходит, пока Стенли не начинает дышать глубже и реже. — Молодец, — «молодец, что дышишь, так держать». — Я отойду, слышишь? Я быстро.
Спокойный — да, терпеливый — да. В этом голосе что-то есть. Что-то настолько приятное, что хочется продолжать слушать его, пока из ушей не потечёт кровь.
Можно послушать ещё?
— Мозги поплыли, я понял.
Он произнёс это вслух?
— Да, вслух.
Неудобно.
— Забей. Просто лежи спокойно, скоро вернусь.
И это «скоро» происходит действительно скоро. Через пару минут приходит медсестра и Стенли уже лучше. Немного, самую малость, но он уже не чувствует себя так ужасно. Может открыть глаза в конце-то концов.
Медсестра подходит к кровати, задаёт какие-то вопросы, которые Стенли с трудом переваривает и ещё с большим трудом пытается на них отвечать. Затем женщина поднимает одеяло и осматривает перебинтованное тело, но своё тело Стенли в тот момент особо не интересует. Вообще ни черта не интересует, если уж по-честному. Ни что случилось, ни что с ним делали. В голове девственно пусто — так пусто там не было с тех пор, как Шнайдер-младший выучил слово «die Hure».
Всё время, пока его осматривают, Стенли смотрит на Ксено, оставшегося стоять за спиной медработницы. В правой руке у учёного трость, и видно, что стоять ему больно, но на кровать он не садится. Уингфилд следит за движениями женщины, ловит каждое её слово и судорожно выдыхает, когда та говорит: «Всё хорошо, это из-за наркоза. Подождите пятнадцать минут, должно быстро пройти».
Женщина оборачивается к Ксено и говорит с ним лично, а Стенли продолжает смотреть, смотреть, смотреть на человека в больничной пижаме, с невероятно уставшим лицом и слипающимися глазами. Ксено выглядит просто ужасно.
— Главврач сейчас занят, поэтому осмотр проведём чуть позже. Я зайду минут через сорок: как раз наркоз выветрится, полегчает.
Примечательно, что это она говорит не Стенли, а именно Ксено. Словно они партнёры или женатая пара. Словно Уингфилд действительно несёт за него какую-то ответственность, а не просто сторонний наблюдатель. Словно Уингфилду ни разу не всё равно.
— Понял, — учёный слегка кивает головой и указывает на графин с водой, стоящий на тумбе рядом с кроватью. — Ему можно пить? Вода или чай?
Стенли не понимает, что происходит. В силу своего состояния или вообще не понимает — пока не ясно. Зачем Ксено спрашивает о такой чепухе? С каких пор его интересует что-то кроме работы? Тем более что-то столь незначительное.
— Можно воду, но небольшими глотками. И всё-таки подождите минут десять, пока не пройдёт тошнота.
— Что насчёт еды?
— Ближе к вечеру. Пока, пожалуйста, проследите, чтобы он не курил и не спал. Я вернусь через сорок минут. Рассчитываю на Вас, Доктор Уингфилд.
Женщина улыбается Ксено, затем Стенли и выходит из палаты. Дверь за ней тихо захлопывается, и Ксено вздыхает снова, на этот раз громче. Левой рукой потирает переносицу. Такой сонный, словно прям сейчас возьмёт и заснёт стоя.
Но вместо сна он — сама серьезность — поворачивается к Стенли, подходит ближе и останавливается рядом с койкой больного. Тот рад бы встать или хотя бы сесть, но может только пялиться снизу вверх на человека в больничной пижаме и тростью в правой руке. Ксено смотрит таким взглядом, что все тараканы в голове Стенли поднимают лапки кверху и кричат «пощади».
— Ну и видок, Шнайдер.
Стенли молчит, потому что слова и связная речь подняли лапки вместе с тараканами. В голове пусто, но от этой пустоты она и взорвётся.
— Ощущения так себе после общего наркоза, знаю, — он усмехается и садится на край кровати на таком расстоянии, что Стенли до него не дотянуться. Дотянуться хочется. Хочется, очень хочется. Зачем? Опять-таки, непонятно. — Трое суток без сознания, четыре операции на ногах. Даже интересно, что происходит в твоей белобрысой башке после такой ударной дозы седуксена.
Операции?
На губах Ксено вырисовывается улыбка выжившего — человека, который должен был умереть первым, но по какой-то нелепой случайности до сих пор жив. Стенли знает эту улыбку, слишком хорошо знает.
— Нас достали спустя три часа, у тебя по ногам пошли пузыри от обморожения, их пришлось вскрывать, заливать это дело спиртом, удалять эпидермис, а там начался некроз, на правой ноге дошло до некрэктомии. Обширной некрэктомии в несколько подходов, которую в сумме делали часов шестнадцать. Собственно, поэтому тебя так колбасит сейчас, — он объясняет это спокойно, без жестикуляции и перепадов голоса, словно читает лекцию по бумажке. В конце снова усмехается и обращается к Стенли: — Ты меня вообще понимаешь? Можешь не отвечать, просто кивни, если да.
Под алтарём принято отвечать положительно.
Кивок.
Ксено улыбается и смотрит куда-то не на Стенли. Крутит в руке белую больничную трость с белым набалдашником и с минуту о чём-то думает, а потом говорит:
— Речь шла об ампутации. Тебе сохранили ноги, но ты тут надолго застрял. В ближайшее время будешь передвигаться только на коляске.
Ему не впервой.
— А вот меня выписывают через неделю, я почти в норме, — звучит так, словно он сожалеет о том, что «почти в норме». Побелевшие, почти посиневшие губы трогает улыбка. Пусть не слишком живая, Стенли всё равно впервые видит, чтобы Ксено так часто улыбался, а не скалился. — Три дня ждать — это, конечно, пиздец. Чуть крыша из-за тебя не поехала, скотина.
Ксено встаёт, но ему приходится опираться рукой о кровать и крепко держаться за трость, чтобы не рассыпаться по полу, как анатомическая моделька без каркаса. Стоять тяжело и вставать больно, эта боль отчётливо проступает на складках лба и в отблесках слезящихся глаз.
— Да-да, сейчас свалю, не пялься ты на меня так.
Стенли и не думал «пялиться», но Ксено не оставил ему выбора. А Стенли просто не сопротивлялся. Это достаточно просто, когда ты не контролируешь конечности, а прозорливый учёный целует тебя в губы, будучи в здравом уме и трезвой памяти. Вся ответственность на нём, а тебе только и надо — что отвечать.
идиот гений, которому часов в сутках не хватает, то сейчас он не спал, потому что не мог.
Первые дни Стенли тоже не мог: из-за боли, когда начала возвращаться чувствительность. Он был свидетелем, как Ксено в холодном поту просыпается посреди ночи, встаёт с кровати и идёт греть руки к обогревателю, потому что ему холодно. В палате было почти жарко. Стенли спал без маек и футболок, в одних бинтах — и то запаривался. Ксено закутывался в пижаму, кофту и одеяло и, по его словам, всё равно мёрз. Даже если при этом он весь горел, а по лицу градом катился пот — ему было холодно.
Эта ночь — пятая по счёту. Старшая медсестра прошлась по палатам и предупредила об отбое, в коридоре выключили свет, и только в их палате на тумбочке между кроватью Ксено и аппаратом искусственного дыхания у кровати Шнайдера до сих пор горит жёлтый ночник. Ксено что-то читает. Стенли сидит в телефоне и залипает на объявления о продаже кальяна. Его до сих пор не сняли с задания, но когда снимут, он возьмёт отпуск. Арендует участок на месяц где-нибудь в Далласе, купит себе кальян и десять ящиков пива по двадцать бутылок и не выйдет из дома-запоя-закура, пока не кончатся отпускные.
Время к часу, пора бы и спать, но Уингфилд о сне и не думает.
Стенли берёт в руку один из приставленных к кровати костылей. По назначению он ими пока не пользуется, а вот выключатель щёлкнуть — это пожалуйста.
Щёлк.
— Шнайдер! — орёт шёпотом, потому что тихий час. Лампочку обратно не включает, потому что знает, что Шнайдер выключит её снова.
— Спать, док.
Ксено шипит, ворочается. Стенли слышит, как он бросает книгу на стол и заворачивается в одеяло.
— Сладких снов, — Стен говорит это каждый вечер и каждый вечер — всё бестолку.
Стенли лежит и вслушивается в ритмы чужого дыхания. Ксено долго засыпает и минут тридцать лежит спокойно, а потом дыхание учащается, вдохи становятся громче, перерастают в хрипы, и прекращаются только тогда, когда Ксено открывает глаза. Поэтому он не спит. Он садится на кровати и пару минут смотрит перед собой, а потом встаёт босыми ногами на пол и идёт умываться. В самом начале Стенли пытался с ним разговаривать, но Ксено не вступал в диалог, делал вид, что не слышит и молча кутался в одеяло. А Стенли ничего не мог сделать. Не может до сих пор. Он прикован к постели, и пока Ксено не захочет, он ни на что не способен.
Эта ночь точно такая же. Ксено возвращается из уборной за стенкой и, свесив ноги, садится на матрас к Стенли спиной. Голова опущена. Стенли знает, он не плачет. Ксено вообще плакать не умеет, хотя надо бы. Вместо слёз или хоть каких-то эмоций Уингфилд сидит так по полчаса. Ему холодно, он как будто намеренно себя морозит. Даже без «как будто». Он делает это специально, Стенли почти уверен.
Проходит n-ное количество минут, и Ксено снова ложится. До утра он может ещё несколько раз так засыпать и просыпаться, а в восемь подъём, и он похож на новобранца, просидевшего в окопе первые сутки — такой же постаревший лет на десять.
— Тебе принести завтрак?
Он почему-то всегда спрашивает, хотя ответ из раза в раз одинаковый.
— Если несложно.
Ему никогда не сложно.
На завтрак яичница с панкейками. И Уингфилд, опять сидящий на его матрасе и ждущий, пока закончится трапеза. В этот раз в руках у доктора книга. Стенли не уверен, читает ли он или просто скользит взглядом по страницам. Кэтли был прав, Уингфилд практически не спит и, хуже всего, даже не планирует обращаться за помощью. Просто верх сознательности.
— Не пробовал просить у врачей снотворное? — подыгрывать утопающему и ждать, пока он утонет — определённо, очень заманчиво. Однако хотя для вида можно попробовать подать ему руку. — Не думаю, что бессонница пройдёт сама собой, если ты просто будешь ждать.
— Я просил твоих дурацких советов?
— Нет.
— Вот и не лезь ко мне с ними.
Замкнутый, надменный, самоуверенный. Взять бы этот поднос с подоконника и шлёпнуть им по зазнавшейся макушке — может, тогда там прибавится благоразумия.
***
Когда болеешь, мир начинает играть новыми красками. Как в детской раскраске. Корь красная, ОРВИ зеленая, туберкулёз чёрный и так далее. Стенли, по сути, ничем не болел. Ему просто срезали мясо на ногах, как барашку на шаурму, и, собственно, всё. Но если таки и давать цвет его больничному, то пусть это будет белый. Он не пробыл в сознании и часа, а этот белый уже раздражал. Бинты, которыми ему замотали ноги — белые, стены — белые, таблетки — белые, и сам он —белый снеговик с недовольным лицом и красноречивым взглядом: «Пиздец, весна». Сначала между первым и вторым приходом медсестры в палату заглянул врач. Он осмотрел Стенли ещё разок: покрутил, повертел на кровати, как курицу на вертеле, и ушёл. Потом снова пришла медсестра и посадила его в кресло-каталку, в котором он едва мог держаться и не падать. Наверное, «смузи» в блендере чувствует себя так же. — Простите, что мы Вас так дёргаем, но у нас такая политика: чем раньше поднять пациента с кровати — тем для него же лучше. Организм начинает восстанавливаться быстрее, когда стремится адаптироваться к внешней среде, так что это всё ради Вас! Почему-то звучало как бред. Даже в казармах больных не трогают, в то время как врачи авангарда науки не дают отлежаться после операции и лошадиной дозы наркоза. Какое-то издевательство. Стенли привезли в кабинет на другом конце коридора. «Главный врач. Джон Кэтли» — гласила дверная табличка. Доктор Кэтли — человек с лицом потрошителя в отставке — стоял у раковины и намывал руки. В чертах его лица было что-то, напоминающее Уингфилда, хотя на первый взгляд у них не могло быть ничего общего. Да и Кэтли на три добрых десятка старее Доктора Зло. — Приветствую, полковник! Как самочувствие? Уже ощущаете что-нибудь? — скорее всего, речь шла о ногах, которые Стенли накрыли покрывалом то ли чтобы согреть, то ли чтобы скрыть от него, как они теперь выглядят. — Добрый день. Нет, ниже пояса — ничего. Кэтли разулыбался, закивал. Он и так знал, что до чувствительности там ещё далеко. — Ну, ничего страшного, столько ледокаина в Вас втюхиваем. — С какой целью? — Обморожение, знаете… Некрэктомия, конечно, позволила нам избежать худшего, но если сейчас мы снимем Вас с анальгетиков, Вы сойдёте с ума от боли. Мда. Бывали в его жизни времена и получше. — Ну-с, давайте глянем, что тут у Вас. Врач присел на корточки у коляски пациента, задрал низ больничной рубашки и размотал бинт ниже колена. Вот Стенли и увидел, что там от него осталось. Осталось, в сущности, не так уж и много. Только кость не торчала — уже хорошо. Но в остальном ободранная конечность без мяса выглядела как реквизит качественного хоррора. — У доктора Уингфилда то же самое? Губы главврача растянулись в улыбке. — И это первое, что приходит Вам на ум? «Что у доктора Уингфилда»? — Док разматывает левую ногу, там ситуация намного лучше. — Не одобряю я такую дрессировку. Сегодня Вы отмораживаете за него свои яйца, а завтра он пускает Вас на опыты — с учёными только так и работает, — вздыхает, словно на личном опыте во всём убедился. — Но можете не переживать, Вашими стараниями с Уингфилдом всё в порядке. Переохлаждение, обморожение первой степени; но мы растёрли его танином, вкололи успокоительных — и как новенький. Осталось убедить его пройти психологическое обследование, и можно вышвыривать его отсюда к чёртовой бабушке. — Что за обследование? — Стандартная процедура, Вас это тоже ждёт. Вы чуть не умерли, это сильный стресс. В таких случаях нас обязывают показать Вас специалисту и убедиться, что хотя бы психологически всё с Вами в порядке. — После этих слов док встал, выглянул в коридор и крикнул медсестру. Через пару минут ему прикатили металлический столик с бинтами, стеклянными пузырями и медицинскими ножницами. Стенли замотали обратно, а доктор уселся писать описание приёма. — Возвращаясь к психологическому освидетельствованию, Вам тоже предстоит его пройти. В любое удобное для Вас время, разумеется. И не советую отказываться, как это делает доктор Уингфилд. Могут быть неприятные последствия. — Например? — Например, Вас не допустят до службы, а доктора Уингфилда не допустят к тяжёлому оборудованию и сильнодействующим реагентам, потому что в отчёте об оказании первой помощи ему накатали букет неуравновешенной истерички с явными признаками агрессии — таких в лаборатории не пускают. Истеричка с признаками агрессии? Хотите сказать, у него были силы на всё это после нескольких часов в морозильной камере? Врач отправил описание приёма в принтер, и тот загудел, заглатывая листы. — Не знаю, сказали Вам или нет, но Вы пробыли в бессознательном состоянии трое суток — это очень много. — Он забрал тёплые листы и по очереди поставил печать на обоих. — Хотите что-то спросить? — Не о себе. Доктор сдерживает смех. — Я не являюсь лечащим врачом доктора Уингфилда, так что можно и потрепаться. Вас интересует, что произошло три дня назад и чем эти три дня занимался доктор Уингфилд? Хорошо, слушайте. Когда вас вытащили, Уингфилд был без сознания, но скоро пришёл в себя. Дал нам точное время, когда Вы вырубились, сколько провели в беспамятстве, описал ситуацию с перепадами температур, сказал о лекарствах и непереносимостях (ей богу, не хочу знать, откуда у него эта информация), ну и в общем был полезен первые секунд тридцать, пока не начал бредить, порываться провести обследование, заменить врачей и всё в таком духе. Мы вкололи ему валиума, его вырубило на час, в себя он пришёл уже адекватный и согласный на все обследования, кроме «мозгоправов», как он выразился. — Вы же сказали, пройти обследование можно в любое удобное время. Почему его торопите? — Потому что у меня есть подозрения, что с момента, как отошёл от валиума, он практически не спал. В коридоре круглосуточно дежурят медсёстры, и по их словам, когда бы они не зашли, он сидит в ноутбуке, работает. — Обычный Уингфилд. Вы не нагнетаете? — Возможно и нагнетаю, пока нельзя сказать точно. Возможно он переживал за Вас, и поэтому не мог уснуть, а возможно у нас тут посттравматическое расстройство (что вполне возможно, учитывая обстоятельства), и я бы очень не хотел допускать человека в подобном состоянии до работы с космонавтами. Я не его лечащий врач, но его врач находится в моём прямом подчинении. Чуть что — именно моя голова полетит с плеч, понимаете? Доктор поставил подпись поверх голубых штампов печатей и отдал один из листов Стенли. — Этот отдадите медсестре, она поставит ещё одну печать в регистратуре, и можете забирать с собой. Кстати, я сказал, что это доктор Уингфилд потребовал положить вас в одной палате? Ну вот, говорю. Счастливо, полковник. К сожалению, ещё увидимся.***
Два часа спустя, когда наркоз почти выветрился, а котелок снова заварил кашу, жизнь стала существенно лучше. Стенли уже мог сидеть, не заваливаясь на бок, и даже читать, не боясь выплюнуть желудок через рот. Хотя чтиво было не из приятных, после еды лучше за такое не садиться. — Что такое гастроэндоскопия? Ксено сидит на соседней кровати, уткнув нос в экран ноутбука. Что-то бубнит про отчёт и неправильное заполнение журнала, отвечает с неохотой: — Это когда тебе через глотку лезут в желудок. Ставят в рот кляп с отверстием, пускают по пищеводу трубку, отдирают от желудка кусок, отправляют в лабораторию и исследуют на предмет патологий. Доходчивое описание из достоверного источника. У Стенли только-только начал появляться аппетит, но Ксено мастерски отбил его какой-то парой предложений. — И зачем мне «это»? — Полагаю, они думают, что я тебя между делом накачал и, возможно, сжёг тебе внутренности, пока мы занимались брачными играми. Полюбовались на тебя на операционном столе, посмотрели анализы, впечатлились моей работой и решили на всякий случай провести полное обследование, а то «мало ли что». Хорошо. Ну, в смысле, ничего хорошего, но это объясняет наличие в «заданиях квеста» пульмонолога, флеболога и сурдолога. Ясности в жизни стало немного больше. — Тебе тоже назначили кучу всего? — Нет. Я совершенно здоров и готов возвращаться к работе. «Твой внешний вид говорит об обратном». Вслух Стенли ничего не сказал, но мысленно вспомнил слова врача о состоянии Уингфилда. Выглядит он и правда печально. Ксено работал прямо из кровати, вёл онлайн-конференции, постоянно созванивался с кем-то по телефону и требовал сотрудников к себе в полевой офис. Если не приглядываться, то ничего необычного: просто работающий человек, так невовремя оказавшийся на больничном. Но посмотрите поближе, и вы увидите, что рядом с ним даже альбинос покажется негром. А вены, так четко выступающие из-под кожи — их видно даже при плохом освещении с приличного расстояния; вблизи так и вовсе жуть. Уингфилд выглядит как курсовая начинающего некроманта, который стабильно проёбывает практику. Одним словом, да, Уингфилд выглядит именно как человек, просидевший три часа в морозильной камере и переживший катастрофический кризис на грани жизни и смерти. И это не говоря уже о том, что полчаса из этих трёх он провёл в компаньонах с бессознательным телом. При такой температуре и настолько замедленных метаболических реакциях, он вполне мог думать, что сидит рядом с трупом, но он не отсел и не перетащил Стена в другой конец камеры, как сделал бы нормальный человек. Он продолжил сидеть, возможно, будучи уверенным, что охраняет мертвеца. Да, это его решение — остаться на месте и сохранить остатки тепла — спасло Стенли жизнь. Счёт шёл на минуты, на последние джоули. Если бы Ксено ушёл, он бы не дожил до прихода спасателей. И всё-таки Ксено не знал, что спасает его. Ксено сидел с трупом. «Похоже, случившееся произвело на него сильное впечатление…» «Мы опасаемся, что это могут быть только первые звоночки серьёзной проблемы…» «Вы же понимаете, о чём я, полковник?» Ещё бы ему не понимать. Ксено захлопывает ноут и тянется за водой. Дотягивается, везунчик. У Стенли всё пространство вокруг койки заставлено аппаратурой, и попить воды — это целое приключение. Ксено встаёт с кровати и убирает ноутбук в сумку. Он уже может ходить, в отличие от «некоторых» с кучей осложнений, замедляющих восстановление. Ожоги, воспаления, растяжения — и это только малая часть того, что Ксено положил себе на душу. Но Стенли не злится на него за этот цирк. Стенли вообще не злопамятный. Был полезен? — замечательно. Остальное оставим за скобками. — Я в столовую. Тебе взять? — спрашивает Ксено, уже стоя на выходе из палаты. — Если несложно, — отвечает Стенли. Ксено кивает, ничего больше не говорит, уходит и возвращается с подносом минут через тридцать. Отдаёт его Стенли в руки, садится на край кровати и ждёт, пока трапеза кончится. Сам при этом ничего не делает. Смотрит куда-то перед собой, взгляд вроде на что-то направлен, но не поймёшь, на что именно. — Ты в порядке? — отвратительный вопрос. Вообще худший, который можно задать раздолбанному и уставшему человеку, но что поделать, когда других вопросов на языке нет. Стенли не может молча есть, когда Ксено в такой кондиции. Учёный поворачивается к нему и смотрит так, словно впервые видит. Секунда. Он смаргивает с глаз дымку, и взгляд становится немного яснее, но всё ещё не до конца. — Да, нормально. Доедай уже, я отнесу поднос. Конечно же, «нормально» — это наглая ложь. Ксено не был ни в норме, ни в порядке, ни, тем более, в этом неопределённом «нормально», но и Стенли вроде бы не в том положении, чтобы его расспрашивать. Они не пара, даже не друзья. Кто они друг другу вообще такие? Да даже не любовники. Стенли не стоит так переживать, а Ксено не стоит заботиться о нём, словно между ними что-то есть. А если и правда есть, то почему Стенли чувствует себя выброшенным за борт? Ужин окончен. За ним — вечерний осмотр. Врач хвалит Стенли, говорит, что он быстро отошёл от анестезии и уже выглядит «вполне себе ничего». Это хорошо. Скоро он сможет ходить в столовую вместе с доком. — А Вы, Доктор Уинфилд, поменьше работайте! Я понимаю, исследования не ждут, но телу нужен отдых. Отдых нужен — и это факт. У Уингфилда обычно не бывает проблем с так называемыми «фактами». Если факт превращается в предписание — просто следуй ему, и будет тебе счастье. Но что же сейчас? У Уингфилда образовалась проблема, и ещё какая проблема! Однако Стенли заметил её не сразу, а только на следующие сутки после того, как пришёл в сознание. В первый день он слишком устал и уснул в девятом часу. Уингфилд ещё работал над какими-то там тезисами. А когда Стенли проснулся в начале восьмого следующего дня, Ксено — догадайтесь сами — уже занимался презентацией для январской конференции. Или всё ещё занимался? Мозг у Стена работал по-прежнему на минимальных мощностях и два плюс два как-то не сложилось. День он прожил в неведении, ну а потом… А потом был вечер. — Ты не будешь спать? — Стенли ждал уже часа два, когда Ксено наработается и можно будет выключить свет, но даже у снайперов терпение может быть ограничено. Тем более у больных снайперов со слипающимися от НПВП глазами. Ксено делает глоток крепкого чёрного чая из пластикового стаканчика и отвечает коротким: — Нет. Исчерпывающий ответ. — В смысле «нет»? Уингфилд и не думал закругляться. Не то чтобы для него это было чем-то из ряда вон выходящим, просто на протяжении всего дня он вот-вот и готов был уснуть, постоянно тёр глаза и зевал, а тут… — Ложись, мне надо доделать. Я лягу попозже. — Насколько «попозже»? — Тебя не касается. Что правда, то правда, с этим и впрямь не поспоришь. Сейчас Стенли даже не его телохранитель и отмаза «я просто забочусь о Вашем здоровье» не может служить предлогом для вторжения в чужой распорядок дня. — Ладно, — скрепя сердце пришлось идти на попятную. Сейчас он не может ничего. Даже встать и захлопнуть его ноут — и то не может. — Не засиживайся. — Ага, ага. И Стенли лёг, но не уснул. И не зря. Или, наоборот, зря? Меньше знаешь — крепче спишь. А он узнал явно то, чего знать был не должен. В начале третьего Ксено всё-таки выключил свет и лёг спать. Стен спокойно выдохнул и попытался уснуть, но тут уже у него не получилось. Больно много мыслей копошилось в голове. Пришлось лежать и ждать, пока организм соизволит вырубиться. Первые минут сорок всё было тихо. Стенли смотрел в потолок, а Ксено вроде как спал. Но потом всё пошло наперекосяк. Стенли досчитал до сто сороковой овцы, когда в комнате стало слишком шумно. Он заметил, да, учащённое, сбивчивое, прерывистое, рваное, как подорванный фюзеляж, дыхание. Стенли похолодел. Он сначала не понял, в чем дело. Дошло только когда Ксено, дыша через раз, подскочил на кровати и, задыхаясь, попытался нащупать на тумбе пластиковый стакан с водой. Стакан упал на пол, Ксено бессильно застонал и рухнул обратно на подушку, зажимая лицо руками. Стенли затаил дыхание, боясь хоть звуком выдать своё присутствие. Прошла вечность, которую в народе назвали бы «пять минут», и Ксено встал с кровати на пол босыми ногами. Загремела трость. За стеной загудела вода. Это была палата на две койки и отдельным санузлом, в котором не запиралась дверь. Стенли слышал, как щёлкнул выключатель, и видел, как погас свет. Уингфилд стоял у двери ванной в пяти шагах от кровати. Босыми ногами на холодном полу. Он не шевелился пару минут, не издавал звуков и почти не дышал. Это могла бы быть сцена из хоррор фильма, если бы жанр основного произведения не был ромком с элементами трагедии.***
Вот так у них обстояли дела. Та же ситуация повторялась каждую ночь следующие четыре дня. Если раньше Уингфилд не спал, потому что упрямый***
На девятый день больничного Ксено таки прошёл психологическое обследование, и — как удивительно — никаких отклонений выявлено не было. Стенли, если честно, с трудом в это верилось, да и главврач остался недоволен, но формальность была соблюдена, а значит, Ксено подлежал выписке. — Через два дня можете быть свободны, доктор Уингфилд. Но, помните, при ухудшении состояния надо незамедлительно обратиться к специалисту. — Разумеется. Разумеется, он это знает, и разумеется, он это проигнорирует. Точно так же как игнорирует Стенли, уже неделю уговаривающего его хотя бы ромашку перед сном пить, а не пуэр с пятью ложками сахара. Врач свалил в закат, Уингфилд вернулся к работе. Наблюдавший эту сцену Стенли продолжил решать кроссворд в газете двухгодовалой давности. «Млекопитающее из отряда насекомоядных, фигурирующее в названии пьесы Шекспира». Пять букв. — И ты просто так выпишешься? — А почему не должен? — Ну, как тебе сказать. — Знать бы ещё названия пьес Шекспира на английском… — Ты ведёшь себя немного по-детски. От недостатка сна всякое может случится. Станешь агрессивным или, наоборот, вялым, мозг перестанет работать, начнёшь падать в обмороки, разовьётся какой-нибудь сомнамбулизм или ДРИ, того хуже. Смотрел «Бойцовский клуб»? — Нет. — Тогда без спойлеров. Пять букв, первая «s»… — Кое-кто из моих командиров после возвращения на гражданку не мог спать. Говорят, помогают только рецептурные снотворные, так что особо не рассчитывай на то, что в свободном доступе, — мягкий намёк, что пора перестать выкобениваться. — Ты сравниваешь меня с военными? — А ещё с жертвами сексуального насилия, заложниками и детьми из неблагополучных семей, — Стенли вертит в руках карандаш и делает вид, что не замечает направленного на него взгляда. — Ты не знаешь млекопитающих на «s» из названий пьес Шекспира? — Землеройка. — Кто? — Spitzmaus. По-английски пишется: «S-h-r-e-w». Подходит! — И из какой это пьесы? — «Укрощение строптивой». Shrew — строптивая женщина. Строптивая землеройка… Кого-то Стенли это напоминает.***
К вечеру кроссворд был благополучно заброшен. Стенли лежал на боку, устроив голову на согнутой руке, и со своего зрительского места наблюдал, как Ксено собирает монатки к отъезду (вечером следующего дня он надеялся отсюда свалить). Почему-то эти сборы давались Стенли тяжело, хотя он даже участия в них не принимал. На грудь давило и, увы, не физически. Когда тебя прижимает к земле камень, его можно сдвинуть в сторону; когда прижимает к кровати печаль — тут только вешаться. Вот в таком абсурдном мире, друзья, мы и живём. Стенли думал об этом весь вечер и мысль, что это последние их сутки вместе, не давала нормально заснуть. Послезавтра или послепослезавтра Ксено вернётся к работе и продолжит жить, словно ничего не было, в то время как Стенли продолжит отбывать свой больничный. К заданию полковник уже точно не вернётся, несмотря на то, что расследование продолжается. Второй взрыв за два месяца. Всесильных начальников штабов разведки и безопасности наверняка выебали уже во всевозможных позах, наверняка на объект пригонят ещё больше военных и ещё сильнее ужесточат систему безопасности. Только вот Стенли в строй уже не вернуть. «Сожалею, полковник, но на реабилитацию по самым оптимистичным прогнозам уйдёт не меньше трёх месяцев. Работу придётся отложить в дальний ящик, что бы там ни говорило Ваше начальство». А начальство ничего и не говорило. Больничный? Хорошо, Шнайдер, выздоравливай, не перенапрягайся. И, собственно, всё. Что будет с Уингфилдом и кого к нему приставлять сейчас — были не самыми важными вопросами на повестке дня, но наверняка его обвесят охраной, как датчиками на ЭКГ, и отправят в самую охраняемую лабораторию, в которой за ним будут следить двадцать четыре на семь, как за подопытной крысой. Почти наверняка так и будет. А Стенли, скорее всего, дадут пинок под зад и вышлют обратно на Восток. У него заберут пропуск, и вряд ли он снова попадёт на сверх охраняемый объект, на котором поселился Уингфилд. Уингфилд станет для него недосягаемой целью. Единственным способом до него «дотянуться» станет снайперская винтовка. Но Стенли ведь не этого хочет, верно? Верно. Он хочет дотянуться так, физически, и сегодня последние сутки, когда он может это осуществить. Это не так уж и сложно. С недавнего времени Стен встал на костыли и уже неплохо передвигается на них. Опять-таки, ему не впервой. Ближе к одиннадцати с паковкой чемоданов было покончено, пора было выключать свет, хотя бы верхний. Ксено мог бы и сам пройтись (трость — это вам не костыли), но кто Стенли такой, чтобы отвлекать великого учёного от ультра-важного мейла кому-то тоже ультра-важному? Чтобы выключить свет, приходится встать на костыли и отволочить себя к выходу, а потом приволочь обратно. Стенли уже неплохо передвигается. Во всяком случае лучше, чем пару дней назад: сейчас он делает это сам. Может, например, взять и сам приковылять к кровати Ксено, и сесть на край, якобы отдохнуть. Пройти ещё полтора метра до своей кровати — это же так много. Ксено сидит, свесив ноги в сторону окна, и набирает на ноутбуке какое-то письмо кому-то важному. В этой позе, с этого ракурса Ксено не похож на злого гения, стремящегося к власти и порабощению человечества. Скорее, на офисного сотрудника, загремевшего в больницу от переутомления, но ни на минуту не желающего оставить работу в покое. Забрать бы у него ноутбук, завалить на кровать и… …уложить спать. Можно даже с поцелуями и сказками на ночь, Стенли может организовать и то, и другое. А почему бы и нет? Время ко сну, господам учёным пора спать. Стенли приподнимается на костылях и передвигается ближе к Ксено, садится почти вплотную, но учёному глубоко пофиг. Ксено не поднимает голову, Ксено продолжает печатать, даже когда Стенли тянется через него к выключателю, чтобы выключить настенную лампочку. Щёлк. — Включи. Я не доделал. Конечно-конечно. — Подождёт до утра. — Шнайдер, ты шутишь или издеваешься? — Разве бы я посмел? — Рукой, которой не опирался о матрас, Стенли забрал у Уингфилда ноут и захлопнул, убрал на тумбочку. Эта громадина — ноут — весила килограмм пять. — Ну и что это значит? — Уингфилд не говорит, а шипит, разрываясь между усталостью, раздражением и желанием продолжать этот разговор. Трудно говорить, когда мысли разбегаются по углам и между собой не могут договориться, что уж говорить о людях «извне». — Не хочешь сделать мне пояснение? — Это значит, что сегодня ты ляжешь спать пораньше. — Спать? — звучит с такой едкостью, с такой иронией, словно он отвечает на дебильную шутку, а не на попытку о нём позаботиться. Именно что попытку. — Да, спать. — Ты уже понял, что я не могу спать. Чего ещё ты от меня хочешь? — снова потирает красные глаза с отчётливыми сетками полопанных капилляров и смотрит на Стенли из-под полуприкрытых век. Надеется, что этот разговор закончится вот прям сейчас, что Стенли отстанет, и они оставят обсуждение до лучших времён. Надеется, видимо, зря. — Пусти, — Ксено приказывает вполголоса. Не истерит, не кричит. Просто тихий приказ. — Нет, — просто тихий отказ этот приказ исполнять. На нет и суда нет. Ксено молча сидит, соприкасаясь плечом с плечом Стенли, и ждёт, что будет дальше. Пока с ним ничего не делают, а если и сделают, он, наверное, будет не против. Стенли придвигается совсем близко, неприлично близко. И самое неприличное во всём этом то, что Ксено даже не сопротивляется, когда снайпер тянет его к подушке и сам ложится рядом. Ксено не против, но предпочёл бы, чтобы до этого не дошло. Он не против близости и т. д. и т. п., но в этот момент немного не то состояние для нежностей. — Поскольку я ещё не до конца понял, дебил ты или нет, на всякий случай проговорю: если ты решил «закончить начатое», то давай не сейчас. У меня нет ни желания, ни сил, так что катись на свою кровать, я хочу просто перетерпеть ночь. — «Закончить начатое»? — Стенли хочет дать ему в лоб, но лежачих не бьют. — И в мыслях не было. Стенли не будет спать с тем, с кем ему осталось провести сутки. Он не занимается сексом с теми, с кем хочет остаться, но не может. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. — И что ты в таком случае вытворяешь? — Укладываю тебя спать. — Приехали… Они лежат на одной подушке, и Стенли прижимает Ксено к себе. Это уже не морозилка, не ледяной пол и не бетонные стены, а чистая больничная кровать со свежим хлопковым бельём, от которого пахнет стиральным порошком. Да, кровать узкая, ну и хрен с ней. Когда один из пилотов больше не может управлять самолётом, его надо либо привести в чувство, либо выставить из кабины. И в любом случае штурвал теперь на втором пилоте. — Может, объяснишь мне наконец, что с тобой происходит? — в этой реальности Стенли может требовать и не падать Ксено в ноги. Он может всё, потому что Ксено сдулся. — А что именно тебе надо? — Ксено задаёт вопрос, не ждёт ответа и задаёт следующий. — Хочешь знать, почему мы до сих пор не потрахались? Потому что ты инвалид, а я устал. Не понимаю, какого хера ты так уверен, что я хочу иметь с тобой дело, проведя полчаса в камере с твоим полу-трупом? Думаешь, это айс какой опыт? Представляешь, какие это ощущения? В жизни бы тебя после такого не видеть. Переводя на человеческий: «Да, мне хуёво, да, я испугался за тебя, да, теперь я вспоминаю, насколько это было страшно, чаще, чем ты можешь себе это представить». — Хочешь секса? Иди соблазняй медсестёр. Глупо и грустно. Ещё одно подтверждение, что они друг друга не знают от слова «совсем». Стенли не испытывает ничего, похожего на желание завоёвывать и покорять. Крепость взята, цитадель пала, войска разбиты, это — последний рубеж, и он пройдёт его так же, как и все предыдущие. Без лишних разглагольствований, без переживаний и- — С радостью. Только сосед по комнате мешает. Не подскажешь, зачем ты настоял на одной палате и до сих пор не съехал, раз тебе на меня поебать? Ксено молчит секунд пять, потом отвечает не слишком уверенно, но и не слишком робко. — Мне не поебать. Но не думай, что между нами может что-то быть просто по самому факту наличия какой-то симпатии. Во взрослом мире симпатии не всегда реализуются в отношения. Говори медленно, заворачивай всё в сложные слова — может, тогда собеседник ни черта не поймёт и отвалится. — Я вообще спросил не об этом, — Стенли переходит на полушёпот, потому что Ксено до этого говорил очень тихо. — Я спросил, что с тобой? Почему ты не спишь? На это Ксено нечего ответить. — Объясни, я попробую понять. Ксено молчит. — Конечно, понимаю, мы не пиздец как близки, но я, наверное, всё равно лучше рандомного мозгоправа из госсектора? — Лучше или нет, но точно навязчивее. Пытается огрызаться, но с темы не съехать. — Ну так? — Стенли слегка улыбается и тут же себя одёргивает. Ситуация не из смешных, лучше обойтись без улыбок. Но Уингфилд… О господи, этот Уингфилд. — Будем объясняться, мой дорогой доктор, или продолжим молчать в тряпочку? Уингфилд не обязан ничего объяснять и конечно же он может этого не делать. Может, без проблем. Но вместо лаконичного: «Да пошёл ты в пизду, Шнайдер», — наступает молчание намного дольше тех, которые были до этого. Ксено заговорит, осталось только подождать. Десять минут или двадцать — вообще похер. Стенли и десять лет подождал бы, но вряд ли у него есть это время. — Не знаю, как это описывать… — говорит тихо. — Давай как можешь, — «проговори это вслух, станет легче, обещаю». Ксено усмехается, и в этой усмешке нет ничего хорошего. — Когда мы были там, только и думал, что я не хочу умирать, и пока ты был в сознании, это было терпимо. Но потом ты вырубился, меня накрыло. Мне казалось, что всё уже решено, что мы обречены, что я умру там и всё такое. Хотя всё равно до последнего не закрывал глаза, потому что один придурок, — многозначительный взгляд на Стенли, — сказал, что ситуацию можно контролировать силой воли. «Ты жив, значит, это были не пустые слова». — Я отключился перед самым приходом спасателей, был без сознания недолго. Знаешь такой миф, что «перед смертью вся жизнь перед глазами проносится»? Знает. И не сказать, что это прям миф. — Я «перед смертью» смотрел фильм. — Что за фильм? — Протокол патологоанатомического вскрытия, — усмехается и молчит пару секунд, о чём-то задумавшись. Затем продолжает, — Мне «приснилось», как наши тела вытащили из камеры, привезли в морг, а потом проводили твоё вскрытие. Описать в подробностях? — смешок. — Помню всё до малейших деталей. Никаких перепадов интонаций, голос такой же спокойный, как если бы Ксено читал отчёт о лабораторной старшеклассника. — Из-за этого не спишь по ночам? — говоря это, Стенли кладёт голову ему на плечо. Поза очень напоминает ту, в которой они сидели в морозильнике. Ксено тоже это заметил. Попытался отстраниться, но Стен удержал. — Не можешь уснуть, потому что каждый раз, когда закрываешь глаза, кажется, что ты снова там. Ты просыпаешься посреди ночи, холодный и весь в поту, не понимая, где ты находишься. Кажется, что ты замерзаешь. Уже понимаешь, что ты в другом месте, что ты в безопасности, но тело не слушается, тебя продолжает колбасить, как под сломанным ЭМГ. Иногда кружится голова, иногда тошнит. Идёшь умываться, пытаешься согреть руки под горячей водой. На какое-то время становится легче, и ты возвращаешься в кровать, но боишься уснуть, потому что «вдруг повторится?». И это повторяется каждую ночь снова и снова, снова и снова, и ты уже боишься спать вообще. Думаешь, что лучше уж потеряешь сознание от недосыпа, чем ляжешь спать и снова увидишь этот кошмар. И ты заливаешь в себя кофе, истощаешь себя работой, надеясь, что вырубишься и сон будет достаточно глубокий, чтобы обойтись без яркой картинки, но это не поможет. Так можно не спать годами. — Откуда ты всё это… — Это классический посттравмат, док. Если бы не строил из себя мега здорового на тестах у мозгоправов, тебе бы выписали седативные — мог бы нормально спать. А если бы разговаривал со мной, а не игнорил, уже бы полегчало и без таблеток. После разговоров легчает, знаешь. — Бред. ПТСР так быстро не заработаешь. — Кто сказал? Никто. Просто ему всю жизнь так казалось, других аргументов не было. Бред — твоя теория, основанная на личном опыте. А, нет, она же игнорирует даже твой личный опыт, гений ты хренов. Ксено часто дышит, и его пальцы в руках Стена — холодные. Боится и переживает. И в жизни не признает ни того, ни другого. — Ты живёшь с этим полмесяца, но если забьёшь, это растянется на года. Если ты не справился в первые дни, то «просто так» оно уже не пройдёт, в этом можешь мне верить. Ксено кивает. В кои-то веки делает это без последующих реплик и язвительных замечаний. Выглядит так, словно наконец понял глубину болота, в котором увяз. Что ж, пусть подумает над этим, пока надо оставить его в покое. А лучше переключить внимание на что-то другое, чтобы особо не загонялся. — Я останусь на ночь? — спрашивает Стенли уже другим, не таким серьёзным тоном. Ксено сначала не догоняет, в чём дело. Слишком резко произошла смена настроения их разговора. — Как будто у тебя есть выбор, — отвечает, чуть притормозив. — Будь твоя воля, готов поспорить, ты был бы уже дома. — Я не про палату. Я про твою кровать. Секунда. До Ксено доходит, и Стенли получает пинок под колено. Несильный, правда. Стенли всем телом чувствует, как бешено бьётся у него сердце. И тем не менее вместо «как хочешь» звучит самое ласковое на свете: — А не пойти ли тебе нахуй, Шнайдер? — Только если на твой. Ксено вздыхает так показательно громко, что наверняка слышно в соседней палате. — Тебе лет сколько, юморист? — уже не так холодно. Стенли даже сказал бы, по-дружески. — Точно не больше, чем этому бородатому подкату, — хочется улыбаться. Стен и впрямь чувствует себя лет на семнадцать. — Давай, соглашайся, я уже не знаю, как тебя уламывать. — Скудное же у тебя воображение. Стенли не хочет отвечать. Нет, вернее, хочет, но в следующую секунду Уингфилд выворачивается у него из рук, встаёт с кровати, делает шаг и заваливается на кровать Шнайдера. Слов как-то не остаётся. — Что ты делаешь? — Ложусь спать, — невозмутимо отвечает док, устраивается на полковничьей подушке, а самому полковнику показывает средний палец. — Моя кровать оккупирована, приходится завоёвывать новые территории. Блин, а они уже в тех отношениях, когда этого учёного дикобраза можно целовать без иголок в заднице? Или ещё нет? — То есть что угодно, лишь бы не спать со мной в одной кровати? — Пока — нет. — А когда — да? — Когда выпишешься. Ты сам это сказал. — Ловлю на слове.
