Хорни лотерея чжунчи 2023

      Первое, что Тарталья различает в темноте пещеры, когда наконец привыкает глазами к темноте, — это мерцающее где-то в глубине тоненькие светящиеся струйки, будто даже жилы какого-то животного, у которого вместо крови течёт золото. Затем он начинает понимать, что это, похоже, вены, а не жилы, и принадлежат они определённо человеческой руке. Ну, если можно считать человеческой рукой те странные более большие и широкие очертания, конечно. Впрочем, сейчас юноша не доверяет своему зрению.       Чайльд осторожно подвигается вглубь помещения, продолжая ползти по полу, точно пресмыкающееся здесь он, а не дракон, план убийства которого он столько времени вынашивал и над которым с такой яростью трудился.       Юноша даже дышать боится, так он напряжён. Существо, которое он должен настигнуть, кажется, не обращает на него никакого внимания, и это придаёт Тарталье сил. Он почти перестаёт чувствовать то, как пол касается его дрожащего тела, когда он прижимается к нему в попытках найти ободрение и отдых от, казалось бы, простого и нетрудного дела.       Чайльд едва не хрипит, открыв рот, но так и не сделав вдох, когда слышит движение и видит, как приподнимаются золотые вены, освещающие часть рук. Теперь он может разглядеть когти, хоть короткие, но, он готов поклясться, очень острые и прочные.       Юноше приходится набраться больше смелости и прождать дольше, чем до этого, чтобы в следующий раз подтянуться на руках. Отчего-то мысль о когтях, готовых впиться в его тело и разодрать его на тысячи мелких кусочков, не прибавляет ему желания сражаться с этим существом. Одно лишь желание показать, что он достойный воин, что он помнит все свои обещания, даже данные тогда, когда он не контролировал свои чувства, заставляет Тарталью взять себя в руки.       Когда где-то наверху вспыхивает два узких золотых овала, Чайльд сначала не может даже предположить, что это такое. Он просто замирает, прижимаясь к холодному полу, и прекращает дышать, надеясь, что ему это поможет.       Существо издаёт странное клокотание, отдалённо напоминающее смех, и посылает по спине Тартальи холодок, оседающий там и обещающий ему уже никогда не испытывать спокойствие. — Весьма... интересный вид для человека, пришедшего убить меня, — грохочет существо, и золотые овалы исчезают на несколько секунд.       Чайльд хочет хлопнуть себя по лбу от осознания, что пытался спрятаться прямиком под взглядом этого чудовища, но страх берёт верх и не даёт ему пошевелиться. — С каких пор люди передвигаются таким образом?       Тарталья провожает взглядом чужие руки, пока его враг медленно поднимается с места, но не отвечает, лишь ещё сильнее вжимаясь грудью в камень. — Ты... ты тоже далеко не всегда использовал честные методы, — дрожащим и глухим голосом бормочет юноша, облизывая оказавшиеся сухими губы.       Он не знает, имеет ли право подобным образом обращаться к дракону, способному лишить его жизни буквально за секунду, но заставляет себя быть смелым. Он не имеет права трусить, не имеет!       Дракон смеётся, и Чайльд видит, как сужаются его глаза, прежде чем он начинает движение в сторону юноши. Тарталья приподнимается, быстро садясь на колени, и едва не вздрагивает каждый раз, когда слышит глухой стук обуви дракона о пол пещеры. Где он раздобыл одежду? Не ходит же в краденной у пропадавших невинных женщин, в конце-то концов! Нет, точно нет. Чайльд бы отличил стук каблука на туфельке от чего угодно на этом свете, не зря он столько времени проводил в дамском обществе. — И меня сожрать задумал, а? — храбрясь, интересуется воин, готовый вскочить на ноги в любую секунду. — Смотри не подавись. — Зачем же мне тебя есть? — с некоторым недоумением спрашивает существо. — А я почём знаю? Это не у меня спрашивать надо, а у тебя, зачем ты людей ешь.       Дракон подходит ещё ближе, и Тарталью обдаёт жар вырывающегося из его носа дыхания так, что юноша предпочитает подняться на ноги и попятиться. Ему страшно, очень страшно, но он готов принять смерть в честном бою. — Обворовываешь сёла, — продолжает Чайльд, скорее заставляя себя воспрянуть духом, чем угрожая врагу. — Крадёшь женщин. Ни одного украшения не оставил, когда полгода назад...       Существо повелительно поднимает руку, и юноша не может с собой ничего поделать, тут же подчиняясь и умолкая. — Если я не ошибаюсь, это был откуп, — рокочет оно, пока Тарталья как умалишённый смотрит на то, как золотая кровь протекает в его венах. — Да, но ведь урожай не пошёл. Ты просто украл у нас драгоценности, женщин и... — Разве я могу влиять на погоду? — спрашивает дракон, разводя руками. — Жители платят мне, чтобы я их защищал, а не чтобы давал им пропитание. Не моя вина, что от меня желают больше, чем я могу дать.       Тарталья открывает было рот, чтобы ответить, но так и не находится, поэтому просто буравит стоящего перед ним дракона взглядом. Как же так? Видеть, что люди введены в обман и ничего, ничегошеньки не сказать им! — Старейшины давно составили со мной контракт, которому я следую, — продолжает дракон. — Не знаю, почему люди начали наделять меня теми свойствами, о которых никто им не говорил. — Это нечестно! — восклицает юноша. — Нечестно! Ты не имеешь права... — Не тебе судить, на что я имею право, а на что — нет, селянин. Иди и спроси об этом старейшин, они ответят. — Я спрошу, обязательно спрошу! Но в одном я уверен: по договору ты имеешь право только на драгоценности. — Верно. — Так отчего же ты женщин крадёшь, а? Отчего ты... — Я никого не краду, — медленно и чётко произносит дракон. — Довольно того, что мне приходится слышать людской шум на празднике, на который я должен являться.       Чайльд нелепо хлопает глазами. Он не хочет верить этому существу, слишком мощному и страшному, чтобы оно могло быть честным. Конечно же, дракон лжёт, иначе и быть не может. А то куда ещё могло запропаститься столько его знакомых? — Лжёшь! — возражает он, неожиданно обретая смелость. — Лжёшь! Ешь ты их, ешь! — Ты смеешь обвинять меня во лжи? — спрашивает дракон с опасной ноткой в голосе, которая, впрочем, совершенно не мешает Тарталье терять пыл. — Да, смею!       Чайльд даже не успевает и слова иного произнести, когда оказывается схвачен за ворот рубашки сзади и на весу выволочен из пещеры. Он пытается отбиваться, но всё бесполезно — существо оказывается гораздо больше, чем он предполагал по видимым на его руках золотым узорам, и Тарталья бы пребольно ударился, а то и свернул руку или разбил нос, упав на пол, даже если бы смог вырваться.       Как только свет утреннего солнца ослепляет его, юноша перестаёт брыкаться, вместо этого пытаясь разглядеть своего врага. Он совершенно не выглядит как дракон. Если Чайльд отбросит чешую у него на шее, нечеловеческий рост и золотые прожилки по всему телу, куда только может забраться взгляд юноши, он может посчитать, что ошибся пещерой. Где хотя бы хвост или рога? — Впрочем, — задумчиво произносит существо голосом, который мог бы сотрясти скалы и раскрошить даже огромные камни. — Я думаю, никто не будет удовлетворён, если ты погибнешь. — Ты собираешься сбросить меня? — изменившим ему голосом спрашивает Тарталья. — Ты совершенно не следишь за тем, что я говорю, селянин? Или, быть может, вы стали говорить на другом языке? — Что? — Ты пришёл сражаться со мной, верно?       Чайльд кивает, не надеясь даже, что дракон заметит его жест, и едва удерживается от желания вцепиться хоть во что-нибудь, чтобы не упасть. — Глупое решение. — Боишься, что я побе... по... убью тебя? — Убьёшь меня? Моракса? — Золотые глаза опускаются к лицу юноши, и он встряхивает болтающееся тело так, будто оно ничего не весит. — Не думаю, что ты сможешь даже ранить меня.       Тарталья открывает рот, но просто закрывает его и зажмуривается, когда Моракс медленно подходит ближе к краю скалы. Он ещё никогда не замечал за собой страха высоты, но теперь, уверенный, что через несколько мгновений погибнет, начинает бояться. — Мне следовало бы вышвырнуть тебя вон, селянин. Никто бы из старейшин не посмел мне перечить, даже если бы и открыли истину о том, кто убил тебя.       Чайльд вновь кивает, шевеля губами. — Я понял, — едва слышно выдыхает он.       Как странно, здесь, под самыми небесами, под порывами налетающего на него оглушительного ветра, он не может вдохнуть. Его горло пересохло, лёгкие, кажется, ссохлись, прижавшись к позвоночнику, а перед глазами периодически мутнеет. — Я не стану этого делать. Ты слабее меня во много раз и, к тому же, слишком напуган, чтобы между нами мог произойти честный бой. Люди, кажется, называют это несправедливостью, я прав?       Юноша хочет разозлиться за то, что его назвали трусом, хочет показать, что он смел, очень смел, но не может пошевелиться. Да и вообще, к чему приведёт его сопротивление? — Кто сказал тебе, что хоть кто-то в одиночку способен расправиться с драконом, селянин? — спрашивает Моракс, возвращаясь в пещеру и бесцеремонно опуская Тарталью на ноги. — Я сам себе сказал. Как будто мне нужно чьё-то учение, чтобы совершить подвиг, ха! Вот ещё!       Дракон приподнимает брови и выглядит совершенно не впечатлённым речью. — Я защищаю вашу деревню, — чётко, с нажимом произносит Моракс. — Почему тебе взбрело в голову, что моё убийство будет подвигом? — Я... очевидно, я ошибался. Я думал, ты ешь женщин. Но, так и быть, как человек честный я поверю твоему слову, что это не так, и... — Ты ставишь условия мне?       Чайльд умолкает, замечая, как сверкает чужой взгляд, и отступает на несколько шагов назад. — Не ставлю, — бормочет он. — Не ставлю.       Моракс наблюдает за ним какое-то время, а затем медленно кивает. Он что-то обдумывает, и Тарталья боится прервать его мысли, пытаясь даже не дышать. Наконец дракон поднимает голову, кидая на юношу странный взгляд. — Ты мог бы сбежать, — говорит он.       Чайльд мотает головой. Ему кажется, что он видит в чужих глазах одобрение, но юноша отгоняется от себя эту глупую мысль. Вряд ли кто-то, чью гордость подпитывали сотни лет, проведённых в окружении поклоняющихся жителей, будет снисходителен к человеку, думающему о его власти иначе. — Ты останешься здесь, — рокочет дракон, фыркая. — Покуда не пройдёт ещё половина года. Затем я верну тебя старейшинам.       О нет. Тарталья готов молиться кому угодно, чтобы старейшины никогда не узнали о его вылазке. Они всегда, даже когда начали пропадать женщины, не смели обвинить ни в чём Моракса, оставляя всех в напряжении и не давая ни одного объяснения. Действительно, какое им дело до других жителей, если это существо защищает их деревню? Малая жертва. — Я не собираюсь тебя есть, — добавляет Моракс, замечая чужое выражение лица. — Людское мясо не настолько вкусно, чтобы наблюдать перед этим за их мучениями. — Ты... ты пробовал... — В Тейвате есть мало вещей, которых бы я не пробовал.       Тарталья довольно скоро убеждается в этих словах на собственном опыте, когда оказывается распят мощным существом на дне его гнезда, не в силах оторвать взгляда от его рук, поистине достойных одного лишь Моракса, когда те напрягаются или наоборот делают вещи, требующие недюжинной силы, почти не напрягаясь.       Чайльд и не догадывался, что когда-нибудь в его сердце вспыхнет странное чувство, совершенно противоположное той ненависти, которую он должен бы испытывать к этому чудовищу.