Ночь
17 февраля 2023 г., 00:30
Штольману не спалось. Ему категорически не нравилось, что Аню не оставляют в покое даже сейчас, когда она особенно уязвима и чувствительна. После ужина, когда его жена покормила Алекса и уложила его спать, они долго говорили, сидя на диванчике у окна. Яков видел, что Анна измучена. Ей стало легче, когда пришло осознание, что она не сошла с ума, она скинула напряжение двух последних недель, выплакавшись, но для молодой матери непрекращающийся плач ребенка, неважно своего или нет, это живая мука. Штольман посмотрел на жену. Она даже спала беспокойно, слегка морща брови. Яков засунул руки в карманы, борясь с желанием убрать непослушную прядку с её лба и ненароком разбудить её. Ей нужно было выспаться, пусть поспит еще хотя бы пару часов.
Через открытую дверь в соседнюю комнату, которая нынче служила детской, раздалось недовольное кряхтение. Алекс видимо исчерпал свои три часа спокойствия и готовился заявить о том, что ему мокро, голодно и одиноко. Штольман направился к нему. Нужно выиграть еще хотя бы полчаса, пусть Аня отдохнет. Дойдя до колыбели, Яков улыбнулся. Ну конечно, никакие пеленки, как бы туго их ни заворачивали, не смогут сдержать этого человечка. Одна рука уже была на свободе, и малыш теперь старательно пытался выпутать другую. К удивлению отца, Алекс не плакал, а сосредоточенно сопел, борясь с хлопковыми оковами.
— Ну кто же так спит? — ласково спросил Штольман.
Мальчик растерянно заморгал, потом улыбнулся, узнав голос отца и принялся булькать и попискивать, размахивая свободной рукой. Он конечно хотел почувствовать запах мамы, послушать песенку про кота и поесть сладкого молока, но раз уж тут такое дело, то он и на полуночные беседы согласен.
— Давай дадим маме поспать! — предложил Штольман, разглядывая сына. Тот то ли хмыкнул, то ли фыркнул и начал краснеть и выгибаться, стараясь достать вторую руку из пеленок.
— Я понял, понял, — усмехнулся Яков и взял Алекса на руки. — Давай выпутаем тебя из этого кокона.
Он размотал пеленки, младенец сладко потянулся и принялся с интересом рассматривать кружево на уголке хлопкового прямоугольника. Там были вышиты буквы АШ — Мария Тимофеевна подарила внуку на день рождения.
— Вот и правильно, — одобрил Штольман, когда Алекс потянул ткань в рот. — Не будем будить маму.
Его сын ничего не ответил, но было понятно, что с отцом он полностью солидарен.
В этот момент Анна на кровати пошевелилась. Морщинка между бровей стала глубже, пальцы сжали край одеяла. Её опять мучили сны. Аню окружили женщины. Самые разные, молодые и старые, измученные, усталые, с потухшими глазами. Анне было страшно, потому что ни в одной из них не было жизни. Она чувствовала, что кто-то из них уже мертв, кто-то все еще ходил по земле, но каждая из них была опутана коконом. Серая, выцветшая, плотная паутина налипла на них, не давая свету, цвету и радости проникнуть к ним. Они будто существовали и не существовали одновременно. Самое страшное — они молчали. И эта жуткая тишина так действовала на нервы, что хотелось кричать. Вдруг до Анны снова донесся плач. Только теперь плакал не один ребенок, а десятки. Аня зажала уши руками, потому что слушать это было не выносимо. Проснуться не получалось.
— Почему они плачут? — закричала Анна, чувствуя, что больше не выдержит. Сердце колотилось, как безумное. — Что, что мне сделать?
Внезапно наступила тишина. Аня отняла руки от головы.
— Твой грех не только твой, — произнесла одна из женщин. — Его разделили, и он не давит на твои плечи. Твой грех превратился в счастье, наш грех не искупить никогда.
— Что вы имеете в виду? — Аня по обыкновению не могла понять, что ей хотели сказать.
— Мы все согрешили, — пояснила ещё одна незнакомка. — Так же, как и ты.
— Это грех, это грязь, это порок, — растягивая слова, заунывно продолжила её соседка, принявшись покачиваться из стороны в сторону.
— Это грех, это грязь, это порок, — стали повторять все женщины разом, повторяя за первой.
Ане стало жутко. Все женщины из её сна будто в трансе повторяли одну строчку раз за разом, не меняя интонации и глядя прямо на неё. Наконец она проснулась, вынырнув из сна с заходящимся в рваном галопе сердцем и влажными ладонями. Ей было страшно.
