Детективное агентство "Анна и её духи". История Восьмая. Счастливое детство.

Аня пересела ближе к Марте, но обнять её не решалась. Ей показалось, что это сейчас оттолкнет девочку от неё. Она вся сжалась и, казалось, выставила вокруг себя ограду из острых колышков — не подходи! Гастон был устроен попроще: по-мужски презрел все препоны, пролез через острые пики и не дал своей подруге остаться один на один с прошлым, сжимая её плечо. Он старался не слишком злиться, но сердце предательски колотилось, когда он думал, что Марта на самом деле могла попасть в тот приют, и ему хотелось что-нибудь разбить. Штольман, который услышал достаточно, никому не желал бы побывать там, поэтому с тревогой ждал слов девочки. — Я однажды попала туда, — сказала Марта своим коленям. Ей было стыдно смотреть на людей вокруг неё. — Провела там целую неделю. Анна в ужасе взглянула на мужа, но тот взглядом попросил её не кидаться в эмоциональные крайности и спросил Марту: — Как это произошло? Истории, которые она рассказала, наталкивали на мысли самые страшные, но Штольман был сторонником получения всей информации перед тем, как делать выводы, поэтому он терпеливо ждал ответа, опять-таки взглядом останавливая Гастона от поспешных выводов и горячих поступков. — Бабушка попала в больницу, — пояснила Марта, всё еще разговаривая с вышитым на платье цветком. Тёплая рука Гастона придавала ей уверенности, но то чувство стыда и собственной нечистоты, которые въелись в её голову даже за такой короткий срок, снова опалили её не хуже кипятка, поэтому смотреть на кого бы то ни было сейчас она не могла. — Ей стало плохо прямо на работе, и, к счастью, её забрали в ту больницу, что занимается бедняками бесплатно. Это всё господин Маре, хозяин кафе, где бабушка работала. Он прекрасно знал, что некому её лечить у нас дома, на врача денег нет, поэтому он позвал людей оттуда, потом что у него там знакомые были. Век его доброты не забуду. Не сделай он этого, бабушка, может… не поправилась бы, — неловко закончила девочка. — Я глупо попалась, — затараторила она вдруг, когда встретилась глазами с Аней. Если она сейчас замолчит, то точно расплачется. Нельзя так, нельзя! И Гастон еще смотрит! И во взгляде Штольмана она видела что-то, от чего щипало в глазах и колотилось сердце. — Я яблоко украла на рынке. Денег не было совсем уже. Те что были, я отнесла в больницу, так правильно было, а еда закончилась. Меня поймали, но не посадили в каталажку, слишком мала была. Решили, что нужно меня отправить в приют за озером, чтобы меня направили на путь истинный и искоренили пагубную привычку брать чужое! Она говорила уже взахлеб, не замечая, что говорит слишком взрослыми словами, теми, которые, вероятно, она запомнила с тех времен. Обычно в её лексиконе таких высокопарных фраз не было. Штольман вдруг почувствовал, что почти встал с дивана, желая прервать этот лихорадочный поток воспоминаний и боли. Гастон совсем крепко прижал Марту к себе, не замечая, что так же сильно сжимает челюсти. Его тоже лихорадило, но по другой причине — он дошел до белого каления от злости. — Бабушка поправилась и забрала меня, — тяжело дыша проговорила Марта. — Только я уже была не я. Мои косы обрезали начисто, потому что они слишком красивые были, золотые почти, так они говорили. Это повод для зависти, а зависть — это грех. Мне не стоило искушать других, ведь мы слабы. У меня не было имени, только номер. Имя надо заслужить, а покуда я не научусь поступать правильно, у меня есть только цифры. Я одна из тех, кто согрешил, всего лишь номер в череде грешниц. Я дралась, как кошка, меня наказывали. Я снова дралась и снова была наказана. Под конец сил у меня уже не было. Когда ты только и делаешь, что стираешь, гладишь, кипятишь белье, и еды тебе в наказание не дают, то бороться уже не получается. Просто потому, что не можешь. Аня не выдержала — опустилась на колени и обняла щерившегося, как пса перед волком, Гастона и колотящуюся в ознобе Марту разом. Девочка наконец поняла, что никто не будет её ругать, и расплакалась, избавляясь от того, что жгло её изнутри.