Детективное агентство "Анна и её духи". История Восьмая. Счастливое детство.

Вам когда-нибудь доводилось быть настолько любимым, что любовь окутывала вас со всех сторон? Чтобы тепло, которое исходило от другого человека, ощущалось в своем собственном сердце? Чтобы поток эмоций, бурлящих, бешеных, не поддающихся контролю, с размаху бил вам прямо в голову, ни оставляя там ни одной связной мысли? Оставался только любимый человек, его запах, его руки, его любовь. Штольман сейчас испытывал все это разом, почти потеряв способность сделать вдох, потому что потерялся в вихре ощущений. Сейчас то, что он чувствовал, было похоже на их первый поцелуй, который перешел в безумную, приправленную отчаянием декабрьскую ночь. Только сейчас не было отчаяния. Была только оглушительная радость взаимного обладания и палящая страсть, которая уже месяц с лишним тлела внутри , усмиренная волей Якова, который выслушал все рекомендации врача и следовал им беспрекословно. Да и Аня все силы и внимание отдавала сыну, отрешившись от всего остального. Сейчас же… Сейчас всё было по-другому. Именно на Штольмана было направлено все, что она чувствовала, именно он был в центре всего. Аня нетерпеливо двинула бедрами, желая стать еще ближе к мужу. Он отступил на шаг, наткнувшись на стол, который был проверенным товарищем и не сдвинулся ни на дюйм. Анна прижалась к Якову во всю длину, и у него всё поплыло перед глазами. Она была его Аней, но не такой, как раньше. После родов прошло не так много времени, и она всё еще была приятно пухленькой, объёмной в груди и бедрах, мягкой и совершенно непривычной для него. Кончики её пальцев скользнули по его вискам, а губы опалили кожу за ухом. Это всегда было запрещенным приемом, а сейчас, когда всё накалилось и почти звенело и потрескивало, как угли в костре, было почти невыносимым. Штольман застонал, поднял Аню и прижал к себе, почти сходя с ума от ощущения мягкости её тела под платьем. Слишком долго, слишком далеко! — Я соскучилась по этому, — хрипло, неприлично низко выговорила Аня, отрываясь от чувствительной кожи за мочкой, пахнущей травяным мылом и немного Кельнской водой. И это она забыла, а теперь узнавала заново. Комната расплывалась в желтом свете лапы на столе, чётким было только лицо Якова. Заострившиеся, лихорадочные, хищнические черты, расширившиеся зрачки, тяжелое дыхание. Как же она его любила! И хотела, чтобы он всегда так смотрел на неё! И чтобы дыхание у него прерывалось только из-за неё! Анна выдернула рубашку из брюк Штольмана и дотронулась горячей ладошкой до обнаженной кожи. Искры прыснули во все стороны, до спазма скручивая мышцы и посылая мурашки от солнечного сплетения до самых кончиков пальцев. Яков стиснул зубы и снова застонал, так сильно сжимая Аню в объятиях, что у неё перехватило дыхание. — Да, — прошептала она, задыхаясь. — И по этому я тоже соскучилась! От её шепота перед глазами Штольмана заплясали разноцветные огоньки. Он почти вслепую зашагал вперед, стараясь окончательно не потерять контроль, потому что Аня не давала ему передышки и целовала куда придется, окончательно войдя во вкус. Внутри, словно шампанское, бродила мысль, что она всё ещё желанна, что Штольман всё ещё её и ничего не изменилось, а стало только лучше. Наконец Яков дошел до цели, и они с Аней упали на кровать. — Снимай всё скорее! — попросила Аня, когда он замер, смотря на неё сверху. — И мне помоги! — недовольно добавила она, когда поняла, что самой ей платье и корсет не снять. Это немного охладило Якова, и барабанная дробь крови в ушах чуть-чуть стихла. Он усмехнулся. Нетерпеливая натура его Ани проявляла себя во всей красе. — Как тебе будет угодно, — улыбнулся он и потянулся к крючкам на платье. Теперь пришла Анина пора задыхаться и почти терять ощущение реальности. Штольман с болезненным восторгом смотрел на жену. Он тоже соскучился. И не мог на неё насмотреться. — Неужели мы наконец дошли до кровати? — спросила Анна, когда они наконец оказались лицом к лицу. Ей нужно было что-то спросить, ей нужна была передышка. — Ну, дивана в соседней комнате больше нет, — заметил Яков, целуя её под подбородком и поглаживая по спине. — Да к тому же мы теперь родители, должны же мы когда-нибудь утихомириться! - добавил он, поднимая голову. — Ни за что! — подумав секунду, ответила Аня и, поцеловав мужа, перевернулась вместе с ним. Они оказались на полу. — Ни за что! — добавила она еще раз и наклонилась, закрыв для Штольмана волосами белый свет. Тихими оставшиеся до бунта Алекса сорок минут назвать и в самом деле было нельзя.