Записка
27 февраля 2023 г., 19:28
— Я напишу сёстрам, что вы приедете к трем, — провожая Штольманов к выходу из гостиной, сказала мадам Альбер. — Они встретят вас у ворот.
— Благодарю вас, госпожа Альбер, — кивнул Яков, остановившись у дверей, которые уже открывал лакей, стоящий в коридоре. — Мы всё осмотрим и примем решение относительно суммы пожертвования.
— Я буду ждать, — серьезно ответила хозяйка дома. — Приют нуждается в деньгах, иначе нам не выстоять.
— Госпожа Альбер, у вас потрясающий дом, позвольте заметить, — проговорила Анна, которая относительно пришла в себя и тоже решила внести свою лепту в добычу информации.
— Благодарю, — ответила женщина. Было видно, что ей приятно. По тому, как она осмотрела стены коридора, можно было сделать вывод, что ей нравится её дом.
— И подбор картин очень изысканный, — продолжала гнуть свою линию Аня. — А это, вероятно, ваши родные, — указала она на тот портрет, который её интересовал. — Дама на портрете похожа на вас.
— Это моя мать, — улыбнулась мадам Альбер. — Рядом с ней отец, а на её руках — я сама. Это были хорошие времена.
— Вы выглядите счастливой на портрете, — заметила Анна, рассматривая девчушку на картине и пытаясь узнать в ней женщину рядом с собой.
— Да, — вдруг сухо ответила Аделин. — Детство — счастливая пора. По крайней мере для большинства из нас. А для тех, кто этого лишен, я создала приют. Вас будут ждать к трем.
Она явно давала понять, что визит окончен. Появившаяся будто из ниоткуда старшая горничная проводила Штольманов вниз. Всё ещё безмолвная и так и не отошедшая от рыданий Сабина вручила им пелерину, шляпу и трость. У Ани в очередной раз за сегодня на душе кошки заскребли. Девочка была пухленькая, неловкая, смотрела на всех исподлобья и постоянно теребила кружево на фартуке. Её было жаль, и помочь ей ничем было нельзя. Она работала в хорошем доме, была одета, обута и её хозяйка имела самые добрые намерения в её отношении — придраться было не к чему. Формально все было отлично. Ане показалось, что Сабина хотела что-то ей сказать, но старшая горничная так посмотрела на девочку, что та опять опустила взгляд и ушла прочь.
— Скорее домой, — попросила Анна, когда они с Яковом вышли из дома. — Я хочу увидеть Алекса. Яша, это ведь невообразимо, что творится в приюте и в этом доме! Я знаю, знаю, что ты мне скажешь. Что принципы гуманизма не всегда работают в нашем обществе, что многие из тех, кто попадает в приют, вовсе не так невинны, как желают казаться, что многие сознательно идут на преступления, но все равно так не должно быть, понимаешь?! Не должно!
Штольман сжал Анину ладошку, усаживаясь рядом с ней на сиденье фиакра. Она опять разволновалась, опять глаза на мокром месте, снова рвется в бой, защищая всех, кто не может сам за себя постоять. Горит жаждой справедливости, не может пройти мимо чужого горя. Анечка. Его Анечка. Как можно остаться равнодушным к такой чистой душе, к такой красоте?
— Когда-то я был гораздо непримиримее, чем сейчас, — проговорил Яков. — Многое изменилось с тех пор, как мы с тобой спорили о судьбе девиц из заведения в Затонске. Я не говорю о том, что те, кто ступил на путь беззакония или разврата, поголовно заслуживают жалости, но есть те, кто никак не мог избежать подобной судьбы, просто потому что так сложились обстоятельства. И дети, которые платят за грехи взрослых, — куда это годится? Я тебе обещаю: я сделаю всё, что в моих силах, чтобы облегчить участь тех, кто находится в приюте.
Аня несколько секунду вглядывалась в лицо Штольмана, а после успокоилась. Это правда. Он убежден в том, что говорит. Они помогут тем, кто приходил к ней, и тем, кто не может об этом попросить. Она кивнула и уселась поудобнее, расправив накидку. Ткань возле кармана странно зашуршала.
Удивленная Анна засунула руку внутрь и обнаружила там сложенный вчетверо лист газеты. Штольман поднял брови. Аня развернула бумагу, и они прочитали расплывающиеся буквы: «Помогите! Мне нужно выбраться отсюда!»
