the kill

В пятницу, после урока опасной ботаники, Уэнсдей подходит к кафедре. — Мисс Торнхилл? У меня вопрос по синтезу пиридина, — она тянет преподавательнице раскрытый учебник. — Извини, Уэнсдей — вместо того, чтобы подойти ближе, мисс Торнхилл спешно надевает резиновые перчатки. — Мне нужно достать корни веха, а они, как известно, самая ядовитая его часть, так что давай в следующий раз… — и она пятится прочь. И безо всяких видений интуиция начинает вопить, как банши. Торнхилл словно избегает ее в последнее время, что было странно после всех этих успокаивающих похлопываний, подарков и попыток поговорить по душам. Она была свидетелем приступа Уэнсдей на Рейвене, поняла принцип, по которому появляются ее видения, и теперь сторонится ее. Или Уэнсдей параноидально ищет происки врагов в случайностях. Так или иначе, вчера она вскрыла личные покои Торнхилл и тщательно все обыскала. Не было никаких доказательств, никаких видений, на которые она рассчитывала. Варварский метод ведения расследования, однако, как показывает практика, весьма эффективный. После занятий она идет в больницу, выбирая обходные пути, подальше от центральной улицы Джерико, подальше от «Флюгера». В палате у Юджина свежие цветы и пара открыток с пожеланием выздоровления. Одна от доктора Кинботт. Одна — от администрации Невермора. Как трогательно. Вещь выглядывает из-за монитора. — Есть новости? — спрашивает Уэнсдей. — Кто принес открытку из школы? Пальцы складываются горстью, оставляя вытянутый зазор в виде капли. «Кошачий глаз». Торнхилл была здесь. — И?.. — торопит Уэнсдей рассказ Вещи. Тот показывает: женщина склонилась над Юджином, будто бы поправить одеяло, но в тот же момент в палату вошла медсестра. Если у Торнхилл и были дурные намерения, они остались нереализованными. Опять никакой определенности. Уэнсдей бросает взгляд на букеты. Открыток она уже коснулась, когда читала подписи. Но цветы не трогала. Она берется за бледные, с прожилками гвоздики, надеясь, что они заговорят. Тело прошибает судорога. Уэнсдей видит девочку с длинными светлыми волосами, которой когда-то была Мэрилин Торнхилл. Она резво прыгает по расчерченным мелом классикам и поет: «Рябина, рябина да красная нить! Пора бы ведьму остановить!». Двух строчек расистского рефрена хватает как раз на десять клеток. Видение заканчивается. Уэнсдей садится в кресло для посетителей и задумывается. После нападения на Юджина Тайлер и его предполагаемая сообщница Торнхилл затаились. Единственная улика, найденная в ходе двух обысков — это фотография матери Тайлера, которая доказывает, что он изгой. Но она так и не смогла узнать, кем была Франсуаза Сильванн. Даже ее мать, с которой Уэнсдей пришлось связаться через магический шар, только театрально вздохнула и пустилась в пространные объяснения, что «Фрэнни всегда была слишком застенчивой и замкнутой». Также Уэнсдей пока не нашла мотив преступления, но у нее есть подозрение, зачем нужны части тела. Они могут использоваться в темных ритуалах. Как в «Макбете»: «Желчь козлиную сюда, Печень грешного жида, Турка нос, татарский рот И любви преступной плод, Тот, что матерью убит И во рву тайком зарыт. Гуще взвар! Котел кипит». Торнхилл живет в Неверморе уже полтора года и имеет доступ к библиотеке. За это время она могла не только изучить теорию, но и опробовать на практике пару-тройку заклинаний. Тот факт, что она нормис, означает лишь то, что ей пришлось работать гораздо усерднее, чтобы получить результат. И тут Уэнсдей думает о краже, которая произошла накануне всего произошедшего. Книга Гуди, «Codex umbrarum». Связано ли это с убийствами в лесу? Или «Кодекс Теней» был украден кем-то, кто, как и сама Уэнсдей, считал, что наследию изгоев не место на выставке в туристическом аттракционе. Уэнсдей чуть хмурится. Ей, черт возьми, стоит стараться получше. Завтра еще и родительские выходные начинаются. И вместо того, чтобы заниматься делом, ей придется посвятить день семье. Но, вопреки ожиданиям, события выходных не только вскрывают старые раны Джерико, но и проливают свет на ее расследование. После ареста отца Уэнсдей идет в полицейский участок. Шериф Галпин сердито тычет ей в лицо тем, что Гомес, убив одного человека, похоронил и всю его семью. И шлепает об стол взятой из старого дела фотографией Гейтсов. Уэнсдей узнает Мэрилин-Лорел и едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Никогда такого не было, и вот опять. Сюжет, в котором считавшийся погибшим или пропавшим герой возвращается и мстит обидчикам спустя годы, так или иначе появляется у Александра Дюма, Лилиан Войнич, Агаты Кристи, Джоанн Харрис. А теперь и в Неверморе. Все начинает обретать смысл. Лорел, вернувшаяся для мести, похоже, не хочет останавливаться только на Аддамсах или нормисах, которые были вовлечены в дело ее брата. Она хочет уничтожить само место, которое, как она считает, лишило ее семьи. Правда, это не объясняет, каким образом Тайлер и Торнхилл-Гейтс объединились в жуткий дуэт и с какой целью кромсают несчастных туристов. Уэнсдей думает. Если она раскроет реальную личность преподавателя ботаники сейчас, то обвинение ей можно будет предъявить только в подделке документов и выдаче себя за другое лицо. Но этого мало. У этих двоих должно быть место, где они хранят свою коллекцию трофеев. Обыск дома Тайлера и комнат Торнхилл в Неверморе не дал результатов. В пещере не было ничего, кроме оленьих останков и вбитых в камень кандалов. Кстати, для чего? Кажется, ни одну из жертв не похищали и не держали в плену, перед тем как убить. По словам ее матери, Гейтсы владели половиной города. Тайное место встреч и хранилище трофеев может быть в одном из этих зданий. Ей нужно его найти. В понедельник после занятий за ней увязывается Энид. Уэнсдей идет пытать своими вопросами мэра, ее соседка — за напитком, который лишь с большой натяжкой можно назвать кофе, столько в нем сиропа, сливок и топпинга. — Ничего не хочешь передать одному бариста во «Флюгере»? — спрашивает Энид, прежде, чем они расстанутся. — Он в последнее время явно расстроен. — Вы общаетесь? — настораживается Уэнсдей. Таким нехитрым образом Тайлер может спокойно шпионить за ней. — Иногда. Ты не приходишь в кофейню, и он не знает, чем перед тобой провинился, — в голосе Энид звучит явное сочувствие. — Передай ему, что я зайду на обратном пути. Может быть. Уэнсдей проходит мимо секретаря, прямо в кабинет Уокера. Когда она требует адреса недвижимости Гейтсов, он отклоняется на спинку кресла и говорит: — Жилой дом и другие здания, принадлежащие Анселю Гейтсу, после смерти всей его семьи отошли в собственность города. Собираетесь вторгнуться в один из них, мисс Аддамс? — Возможно. — Выкладывайте, что у вас есть, — тон у него скорее дружелюбный, чем приказной. Уэнсдей заинтересована. — Я считаю, что слухи о смерти некоторых членов семьи Гейтс сильно преувеличены, — перефразирует она Марка Твена. Уокер кивает. — У меня появились такие же подозрения. Я как раз собирался проверить бывший особняк Гейтсов. Полтора года назад он был выкуплен, но новая хозяйка в нем так и не появилась. Ключи до сих пор хранятся в мэрии. — Если после таких слов вы надеетесь, что я останусь в приемной ждать вашего возвращения… — Мисс Аддамс, ваша настырность уже стала притчей во языцех. Едемте, если хотите. Заодно увидите, что я больше не карманный коп семьи Гейтс. На месте Уэнсдей убеждается, что полицейские навыки все еще при мэре. Осмотр он проводит вполне профессионально, веля Уэнсдей держаться за его спиной. При виде алтаря Крэкстоуна в шкафу Уокер просто фыркает и косится на Уэнсдей, как будто говоря, что он не может нести ответственность за каждого сумасшедшего в своем городе. Когда они спускаются в подвал и обнаруживают «kunstkammer» Лорел, он по телефону дает четкие инструкции нынешнему шерифу: — Две группы. Одну в дом Гейтсов, с криминалистом. Вторую — в Невермор. Предупредите Уимс. Задержите тихо, без помпы. Не так, как было с Гомесом Аддамсом. Первоначальное обвинение — подделка документов. Даже если имя она сменила законно, к тому времени у нас уже будут отпечатки пальцев с сосудов, в которых плавают вырезанные у жертв части тел. Боже, гадость какая. Уэнсдей смотрит на плавающие в формалине органы без отвращения. Она думает, что на стекле могут быть отпечатки Тайлера, и задается вопросом, делали ли его дактокарту после инцидента с фреской Ксавьера. Вероятно, нет, если дело закончилось примирением сторон. Заговорит ли Лорел после ареста? Расскажет ли она о своем сообщнике? — Мисс Аддамс, — мэр Уокер меряет ее внимательным взглядом. Похоже, что в нем от бывшего шерифа осталось больше, чем у Донована Галпина было за всю жизнь. — Вы больше ничего не хотите мне рассказать? Уэнсдей думает, что Тайлер — преступник и должен оказаться за решеткой вместе с Лорел Гейтс. Еще она думает, что за Тайлером водится грех тяжелее убийства. Он предал ее доверие. И за это она будет судить его сама. Но сначала она хочет сама докопаться до истины. Выяснить, кем на самом деле является Тайлер. И у нее мало времени, чтобы сделать это. Она отрицательно качает головой в ответ на вопрос Уокера. Пока они ждут полицию, Уэнсдей поднимается на второй этаж. Все двери заперты, кроме девичьей спальни в конце коридора. Пыль с поверхностей стерта, на кровати свежие простыни, а на комоде стоит букет подвядших роз. Идеальный, кремово-розовый мирок с музыкальными шкатулками, плюшевыми мишками и верой в расовое превосходство. Уэнсдей достает из рюкзака пару латексных перчаток, которые она взяла с поста медсестер, когда навещала Юджина. Она хочет осмотреться до приезда полиции, надеясь найти пропавший «Codex umbrarum» или еще что-нибудь интересное. Уэнсдей выдвигает ящики комода и в верхнем находит пистолет. Похоже, орудие убийства доктора Анвара. К сожалению, это единственное открытие. Либо Лорел слишком осторожна, либо у нее есть другое укрытие. Уокер отвозит ее в Джерико, когда полицейские начинают огораживать дом желтой лентой для мест преступлений. Уэнсдей просит высадить ее у «Флюгера». — Нужно поговорить. Без свидетелей, — бросает она Тайлеру, когда тот поднимает на нее свой зеленый взгляд. Он молча указывает на подсобку. Уэнсдей пропускает его вперед, отрезая пути отхода, и прикрывает дверь. — Лорел Гейтс арестована. — Ты несколько припозднилась с новостью. Джерико уже с полчаса гудит как улей, в маленьких городках ничего не утаишь, — он даже не дергается. — Это все, что ты хотела мне сказать? Если да, то… — Я знаю, это ты ранил Юджина. И убил остальных. Тайлер улыбается уголком губ, запуская по гладкой щеке волны, как от брошенного в воду камня. Он выглядит совершенно спокойным и расслабленным. Кажется, он не боится ни полиции, ни ее. — Интересная теория. Поэтому ты вломилась ко мне в дом на прошлой неделе? — он так пристально вглядывается в ее лицо, что не упускает момента, когда в ее глазах мелькает досада. — Ты оставила висеть в воздухе аромат своих духов. Сладковато-бальзамический, теплый. Уэнсдей пользуется Ombré Leather от Тома Форда в полностью черном, матовом флаконе. Но в отличие от Энид, не выливает на себя по унции в день. Хороший нос, Тайлер. — Приходи сегодня ко мне на ужин, — вдруг говорит он. Это совсем не то, чего она ожидала. Он не паникует, не защищается. Вообще ведет себя так, будто вся эта суета не имеет к нему отношения. Это портит Уэнсдей настроение. — Приходи, — повторяет он. — Ты ведь хочешь узнать, какая подоплека у всех этих событий. — Ты не собираешься бежать? — спрашивает она. Тайлер в тусклом, неверном свете лампочки похож на зверя, который вовсе не собирается покидать свою территорию. — Бежать? Нет, — он подходит ближе, улыбается. — Мне кажется, самое интересное здесь только начинается. *** Уэнсдей стоит на крыльце в восемь. Перед тем, как прийти, она посетила полицейский участок. Гейтс держали в комнате для допросов. Она отказалась говорить без своего адвоката, прибытие которого из Бостона ожидали с минуты на минуту. Уэнсдей поднимает правую руку, чтобы постучать, но дверь распахивается раньше. — Ты пришла. И без наряда полиции за спиной, — Тайлер гостеприимно пропускает ее внутрь. Она отвечает ему мрачным взглядом и уверенно проходит в сторону кухни, объединенной с гостиной. Без приглашения садится за круглый стол, который уже сервирован на двоих. — Интересно, что ты прячешь в правом кармане, нож или диктофон? — хозяин дома проходит за ее спиной к плите. На одной из конфорок стоит кастрюля с кипящей водой, на другой — глубокий сотейник. Уэнсдей чувствует запах чесночного масла и жареных грибов. — Надеюсь, ты любишь итальянскую кухню, — Тайлер с изяществом фокусника бросает в кастрюлю гнезда тальятелле и подливает вино в сковороду. — Я уже и забыл, когда готовил больше, чем на одного. — Я пришла сюда не ради еды, — замечает Уэнсдей. — Терпение, — он наливает воду в стаканы, стоящие на столе, и возвращается к плите, чтобы смахнуть с разделочной доски в сковороду мелко нарезаннный лук. Уэнсдей наблюдает за его плавными, но точными движениями, и не может не отметить, что изменения, произошедшие с Тайлером, интригуют. Темные краски добавили его образу глубины и объема. Раньше он порой напоминал ей Чарли Брауна — такого же милого, никогда не сдающегося двухмерного героя комиксов с завитушкой кудрей, падающей на лоб. Сейчас же… Уэнсдей обрывает собственную мысль. — Электрошокер, — говорит она. — У меня в кармане электрошокер, на случай если наш разговор пойдет не в то русло. — Я не причинил тебе вреда раньше и не причиню тебе вреда сейчас, — Тайлер помешивает пасту. — У меня нет иллюзий на этот счет. Лорел Гейтс винила в бедах своей семьи моих родителей. Наверняка она приготовила для их дочери особую смерть, — Уэнсдей бьет наугад, но вид напускает уверенный. Тайлер в ответ расплывается в улыбке, что должно пугать, но не пугает. — Ты по какой-то причине совсем не волнуешься, что Лорел сдаст своего сообщника. Но если на него укажут другие улики? — Тогда хорошо, что мой отец занимает должность шерифа в этом городишке. Его самоуверенность бесит. Самообладание Уэнсдей начинает покидать ее, и она сильнее сжимает в руке шокер. Зайти сзади, оглушить разрядом, наручниками сковать запястья за спиной. Останется человеком — поговорить всерьез с помощью того же шокера и подручных инструментов, что в изобилии представлены на кухне. Обратится монстром… Так далеко она не заглядывала. Не подозревая о ее мыслях, Тайлер вливает в сотейник сливки и начинает мурлыкать что-то себе под нос. Уэнсдей прислушивается. — Ты слушаешь оперу?.. — она узнает в этом грудном напеве Non più andrai из Свадьбы Фигаро. Тайлер тянет с ответом, потом нехотя говорит: — Это из-за тебя. Энид рассказала, какие пластинки стоят у тебя на полке. И я начал слушать эту музыку. Лицо Уэнсдей ничего не выражает, она ждёт продолжения. Тайлер отводит взгляд от плиты, смотрит прямо на нее. — Ты мне нравишься. По-настоящему. Попытайся не иронизировать над попытками провинциального мальчишки дотянуться до твоего уровня. Уэнсдей молчит, и он возвращается к готовке. Пальцы, крепко держащие шокер, вдруг ослабевают, будто сами по себе. Уэнсдей не понимает этой игры, но решает пока не форсировать события. Спустя несколько минут подозрительно уютной тишины Тайлер ставит перед ней пасту с лисичками в сливочном соусе. — Не отравлено, — замечает он мягко, когда Уэнсдей опускает взгляд в тарелку. — Знаю. Это не твой способ убийства, — она берет вилку и пробует блюдо. Она всегда готова признать талант там, где он есть: Тайлер явно преуспел в готовке. Уэнсдей съедает все, благо порция небольшая. — Мне кажется, я была достаточно терпелива, — говорит она, когда посуда исчезает со стола. Тайлер катает по столу шарик из смятой салфетки. — Сомневаюсь, что ты скажешь правду, но надо с чего-то начать. Зачем ты убил всех этих людей, Тайлер? — Может, ты мне расскажешь? — спрашивает он. — Нет. Я здесь не для того, чтобы играть в «Она написала убийство». Ты мне скажи. Как видишь, формулировки я выбираю довольно аккуратно. Ты можешь отвечать так же. Он кивает. Выглядя странно сосредоточенным, он говорит: — Месть. — Что случилось с твоей мамой, когда она училась в Неверморе? — мгновенно реагирует Уэнсдей. Она заходит на опасную территорию, пальцы снова крепче сжимают шокер. — Это все ее шотландские корни, — Тайлер не удивлен вопросу. — В Неверморе попросту не знали, что с этим делать. Уэнсдей обдумывает ответ. Она так и не выяснила, что за существо является альтер-эго мальчика, сидящего напротив. Если его ответ означает, что ей придется изучить мифологию северной части Британских островов, она это сделает. — Ладно. Части тел нормисов понадобились Лорел для обряда или проклятия, и она привлекла тебя для этой работы, — говорит Уэнсдей. — Но… К чему такие сложности? Она работала в Академии полтора года. Она могла устроить пожар, отравить воду или еду в школьной столовой, пустить яд в систему вентиляции… Я за пять минут могу накидать еще с десяток способов покончить со всеми учениками и преподавательским составом разом. — Фанатики — страшные люди, — Тайлер слабо улыбается. — Важно было сделать это определенным способом. — И ты собираешься закончить начатое? — спрашивает Уэнсдей. — Да. Нет. Возможно. Еще не решил, — его улыбка дергается, превращается в ломаную усмешку. Он вдруг бледнеет. — Какие отношения вас с ней связывают? Помимо деловых, — вопрос звучит куда резче и требовательнее, чем Уэнсдей хотела бы. — Это сложно объяснить, — Тайлер в мгновение мрачнеет, напрягается. Даже язык его тела вопит об обороне: сильные руки складываются на груди, плечи поднимаются к шее. Уэнсдей вдруг кажется, что за ужином она съела живую летучую мышь. И теперь эта тварь, беснуясь, бьется о стенки ее желудка. Она порывисто встает, ножки стула противно скрипят по полу. — Я уверена, что ты не был достаточно осторожен. Полиция обязательно что-нибудь найдет: отпечатки пальцев, ДНК. Лорел заговорит. Ты окажешься в камере, где тебе и место, — говорит она, едва скрывая гнев. — Но если кто-то еще пострадает до твоего ареста, ты умрешь в тот же день, — Уэнсдей подходит к Тайлеру. Но из-за чертовой разницы в росте она не может угрожающе нависать над ним, даже когда он сидит. — Это все, что ты хочешь мне сказать? — в его голосе звучит разочарование. Она могла бы сказать, что презирает его. Она могла бы сказать, что ей жаль, что система правосудия, подстроенная под нормисов, не примет ее видение как доказательство его вины. Она могла бы сказать, что у него все еще самые красивые глаза, которые она когда-либо видела в своей жизни. Вместо этого она говорит: — И не смей снова писать Энид, чтобы она шпионила за мной. Уэнсдей разворачивается на каблуках и покидает дом Галпинов, быстрая и темная, словно разъяренный рой диких пчел.