the kill

Уэнсдей решает идти к Невермору через лес, чтобы по пути заглянуть в склеп Крэкстоуна. Она натыкается на куст, на ветке которого повис окровавленный клок коричневого меха. Должно быть останки оленя где-то недалеко. Переломанные кости, распоротое брюхо и гладкие, скользкие внутренности, над которыми кружатся редкие осенние мухи. Уэнсдей не плакала в детстве, когда Охотник убил маму Бэмби, и не чувствует жалости сейчас. Она все еще недостаточно хорошо знает местность, но врожденное чувство направления не дает заплутать. Избегая густого подлеска, она ступает по мягкой лесной подстилке, крадущей звуки шагов. В кронах деревьев еще поют птицы, белки снуют тут и там, делая последние приготовления к зиме. Можно представить, что Уэнсдей совсем одна не просто в лесу, а в целом мире. Но уже на подходе к территориям Невермора сладкое чувство одиночества улетучивается. Уэнсдей сбавляет шаг и дает резкий крен в сторону, прячась за стволом большого дерева. Смутное ощущение последних двух минут, что за ней наблюдают, переросло в жгучий зуд в затылке. Кто-то бесшумно идет за ней по пятам, она уверена. Уэнсдей расстегивает пуговицу на школьном пиджаке, чтобы в нужный момент быстро скользнуть рукой во внутренний карман за ножом. И замирает, ожидая, что преследователь пройдет мимо. Знакомое хихиканье раздается совсем рядом, над самым ухом. Уэнсдей выдыхает и поворачивается на звук. Человек в совершенстве постигший искусство ниндзюцу смотрит на нее с улыбкой, на которую невозможно не ответить. — Привет, дядя Фестер. Давно ты меня ведешь? — Пять минут, не больше. А ты молодец, моя ученица, — он прикасается к полям черной шляпы, отдавая ей должное. — Ты бы мог перерезать мне горло, и я бы даже не успела понять, что произошло, — разочарованная собой тянет Уэнсдей. — Но что ты вообще здесь делаешь? — Приехал поздравить свою племянницу с днем рождения, конечно же, — говорит дядя Фестер, но под тяжелым взглядом Уэнсдей признается, — Я ограбил банковскую ячейку в соседнем штате и неаккуратно подставился под одну из камер наблюдения. Чертовы технологии! Нужно залечь на дно на пару дней. — Идем. Я знаю, где ты сможешь переждать погоню, — она думает о пустующем сарае на пасеке. Теперь они шагают сквозь лес бок о бок. Фестер говорит, что наслышан об ее успехах, и спрашивает, как ей удалось вычислить серийного убийцу. Рассказ Уэнсдей он изредка прерывает квохчущим смехом и комментариями из разряда: «Всегда знал, что телекинетики — те еще психи», «Обратилась за помощью к Милтону? Смотри, ведь он может взять плату за услуги твоим будущим первенцем» и «Ну как же тебе повезло! И маньяк, и монстр, и призрак почившего предка. И все чего-то от тебя хотят». Уэнсдей рассказывает историю без купюр, оставляя за рамками повествования только поцелуй с Тайлером на ступенях склепа. Потому что это не имеет отношения к делу. — А он сообразительный парень, этот Хайд! — весело восклицает ее дядя и вдруг добавляет, — И, должно быть, у него большие и красивые глаза. Уэнсдей едва не выпаливает «Откуда ты знаешь?» и вместо этого сдержанно интересуется, с чего он так решил. — У Хайда, с которым я знался в психиатрической клинике для преступников в Цюрихе, были огромные, чуть навыкате глаза зеленого цвета. О, они сверкали как изумруды! — Фестер мечтательно вздыхает. — Ее звали Ольга. Необыкновенная девушка. Все при ней: и красота, и ум. И тяга к некрофилии. О, нам было о чем с ней поговорить, и не только, — он шевелит лысыми надбровными дугами. — Ну что ты смотришь на меня так, Уэнсдей. Такая юная и уже такая ханжа. О чем это я? А, да. Ольга была пианисткой. Она обратилась прямо во время выступления на престижном Европейском конкурсе. Разорвала в клочья с десяток человек. И троих критиков. — Что ее спровоцировало? — спрашивает Уэнсдей. Она решает проигнорировать намеки дяди об его отношениях с девушкой-Хайдом, однако внутренний голос успевает ядовито прошептать о семейном сходстве в тяге к монструозным созданиям. — Она призналась, что ненавидела академическую музыку. Занималась этим под давлением матери, которая хотела сделать из нее лауреатку. Все эти сложные подавленные эмоции, нездоровая атмосфера в семье, конкуренция с другими музыкантами и довели ее до ручки. Когда мне наскучило находиться в больнице, а ты знаешь, я не могу долго сидеть на одном месте, я предложил ей сбежать вместе со мной. Но Ольга отказалась. Сказала, что иногда по ночам ей снится бойня, которую она устроила в зале филармонии, и тогда она просыпается счастливой. Она боялась, что если окажется на свободе, без надзора и таблеток, то обязательно повторит тот опыт. И она осталась в психушке. Больше я ее не видел. Но как видишь, не забыл. Нет, не забыл, — он еще раз мечтательно вздыхает, устремив взгляд в небо. Когда они доходят до склепа, Фестер говорит: — Однако забавно, как твоя история переплетается с моими воспоминаниями. Я ведь когда-то разграбил могилу этого Крэкстоуна. Уэнсдей тормозит так резко, что он еще по инерции проходит несколько шагов, прежде чем тоже остановиться. — Как это вышло? — спрашивает она. Воистину, у ее дяди всегда не просто туз в рукаве, а целая карточная колода. — Я периодически навещал Гомеса, пока он учился. Выпрыгивал из-за угла с ножом. Чтобы он, знаешь, не расслаблялся. Твой отец строго-настрого запретил мне красть, уничтожать или поджигать что-либо на территории замка. Но склеп под этот запрет не попадал. Ученики Невермора его не трогали, чтобы не нарушить баланс между изгоями и нормисами, но… Искушение было велико. И надо сказать, я намучился тогда. Никак не мог вскрыть саркофаг, даже руку собственным инструментом до крови порезал, — он тянет на себя дверь склепа. Оказавшись внутри, Уэнсдей уверенно шагает к нише, на которую намекнул Тайлер. Ножом поддевает шатающуюся плитку, открывает тайник и вынимает «Кодекс Теней». Уэнсдей содрогается от мысли, что книга столько времени хранилась в столь неподходящих условиях. Проводит рукой по кожаной обложке. Теперь их две. Две книги, которых должно хватить для того чтобы закончить дело и «спасти юношу». — И что было дальше? После того, как тебе удалось вскрыть саркофаг? — спрашивает Уэнсдей у Фестера, который стоит ровно на том месте, где в прошлый раз ей привиделась Гуди. — Деревянную крышку гроба я открыл с легкостью. Но внутри были сюрпризы. Во-первых, сам пилигрим не был похож на человека, погребенного по христианскому обычаю двести лет назад. Скорее на высушенного зомби, — он барабанит пальцами по мрамору. — А во-вторых, я нашел внутри посох с камнем на вершине, который я и украл, а затем продал знакомому черному коллекционеру в Бостоне. Тот выковырял из него камень, а деревянную часть просто разломал и сжег. Срок давности за это преступление давно прошел, но я все равно надеюсь, что ты не выдашь меня моему брату. Уэнсдей достает из внутреннего кармашка рюкзака сложенный рисунок с пророчеством матери Роуэна. Она указывает на пилигрима, который замахивается на девушку с двумя косами длинной тростью. — Получается ты украл из могилы Крэкстоуна оружие, с которым он должен был уничтожить Невермор. — Уэнсдей, на твоем месте я бы не доверял никаким пророчествам, особенно сделанным так давно. Чем дальше от дня прорицания тот день, когда оно должно сбыться, тем больше вероятность, что ничего из указанного не случится вовсе. Слишком много переменных в уравнении. Слишком много случайных факторов, слишком много времени. Я бы даже нарисовал тебе график с гиперболой, если бы знал что это такое, — Фестер задумчиво почесывает щеку. Если бы он сейчас стал рисовать ей график, Уэнсдей бы приставила к его шее нож и спросила бы, кто он и что сделал с ее настоящим дядей. — Меня посещают видения будущего. И пока все они сбывались, — пытается спорить она. — В какой срок они сбывались? Она вспоминает Роуэна, убитого Тайлером, и старого нормиса со свернутой в результате автомобильной аварии шеей. — От пяти минут до получаса. — Ну так это только подтверждает мою теорию, — Фестер пожимает плечами. — И вообще, с пророчествами, как с проклятиями. Их сила не в них самих, а в том насколько сильно ты в них веришь. Согласись, куда приятнее быть самостоятельной фигурой, чем героем чьих-то прогнозов. До пасеки они добираются по всем заветам «крадущихся», чтобы остаться незамеченными студентами, что вышли в лес погулять или пообжиматься. «У, тут миленько», заявляет Фестер, когда они добираются до сарая Юджина. Уэнсдей устраивается на единственном стуле, чтобы полистать «Кодекс Теней». Почти весь текст на латыни, но для нее это не препятствие. — Хоть он и убивал по приказу, но такой опыт Хайду явно мог понравиться. Уверен, этот мальчик тоже просыпается по ночам со вкусом человеческой крови на зубах, и думает, сколько он еще сможет продержаться на оленях. Разорвав связь с его Хозяином, ты можешь выпустить на волю безжалостного убийцу, — говорит Фестер, рассматривая ее доску расследований. — Ты уверен? — хмурится Уэнсдей. — Ты сказала, он сравнил отношения Хозяина и Хайда с взаимодействием укротителя и льва в цирке. У цирка как правило есть арена, — Фестер рисует в воздухе круг. — Зона, за пределы которой лев не может выбраться. Что если Гейтс тоже запретила Хайду покидать определенный ареал обитания? Но если ты освободишь его, ничто не помешает ему пуститься в бега, оставляя позади горы трупов. — Этого не будет, — с жаром, который обжигает ее саму и явно не остается незамеченным Фестером, говорит Уэнсдей. Она вспоминает сказанные будто в другой жизни слова Тайлера о том, что он бы тоже хотел сбежать из Джерико. — Я только хочу сказать, что ты должна быть готова ко всему, — отвечает Фестер, а потом преувеличенно бодро восклицает. — А не устроить ли нам спарринг среди ульев, когда стемнеет? Уэнсдей проглатывает горечь, скопившуюся на языке, и кивает. Перед тем, как солнце скроется на верхушками деревьев, она успевает по верхам изучить половину «Кодекса Теней». *** После тренировочного боя Уэнсдей в сумерках идет к замку. Обычно после занятий такого рода ее разум очищается, успокаивается. Но не в этот раз. Пока она была в сарае, на телефон пришло новое сообщение о ходе официального следствия. Лорел Гейтс перестала прятаться за пятой поправкой и заговорила. Но вовсе не так, как того ждали следователи. Уэнсдей переслали аудиозапись допроса, в ходе которого Лорел изрыгала самые затасканные расистские сентенции, вдавалась в длинные рассуждения о превосходстве нормисов и подспудно угрожала, что ее история еще не закончилась. А когда ее спросили, при чем здесь убитые нормисы, лишь презрительно отмахнулась со словами «их смерть послужит общему благу». Все это, безусловно, настораживало. Она могла попытаться каким-то образом передать Тайлеру свой новый приказ через адвоката. Но у него конечно хватило бы ума этого избежать. Уэнсдей останавливается. Все-таки его нужно предупредить. Номер телефона Тайлера она давно запомнила. Она пишет ему сообщение: «Это Уэнсдей. Перезвони». Ответ приходит через несколько секунд. «В нашу первую встречу ты сказала, что выучила итальянский, потому что это…?». Он решил убедиться, что это действительно она. Похвально. «Родной язык Макиавелли». Как только сообщение помечено двумя галочками, он звонит. — Привет. Извини, нужно было проверить. — Ты все правильно сделал. Я как раз подумала, что Лорел может попытаться передать тебе новый приказ через адвоката или иным путем, — говорит Уэнсдей. — Ага. На самом деле, я настороже со дня ее ареста. Даже стащил у отца газовый баллончик, — его голос звучит слишком легкомысленно, и Уэнсдей не может решить, наигранно это или нет. — Электрошокер был бы эффективнее, — комментирует она. Тайлер в ответ смеется. — Спасибо за заботу, в любом случае, — говорит он мягко. — Я забочусь не о тебе. Я забочусь об общественном порядке и безопасности Невермора. Она ведь может отдать приказ Хайду заявиться в школу. И тогда тут прольются настоящие реки крови, — Уэнсдей смотрит на светящиеся окна замка. — И все равно, спасибо тебе, Уэнсдей. За все. Она медлит, а потом все-таки задает вопрос, который легче произнести, когда она не видит его лица. — Ты несколько раз говорил, что я тебе нравлюсь. Но так и не сказал, почему. Она ждет, что он замнется, но Тайлер начинает отвечать сразу же, без запинки. — Ну, я бы соврал, если бы сказал, что это была любовь с первого взгляда. Но в тебе было что-то цепляющее. Что-то искреннее. Что-то, чего я давно — возможно никогда — не видел в этом городе, больше похожим на декорации к фильму категории Б. Ты казалась вороном, по ошибке залетевшим в курятник. «Неудивительно, что она хочет сбежать отсюда», подумал я тогда. А потом ты ужасно меня развеселила, когда в течении минуты не только наподдала Лукасу и двум его прилипалам, но и вывела из себя шерифа. Поэтому я решил принести тебе дело твоего отца тридцатилетней давности в качестве прощального сувенира. Я был рад, что ты уезжала и тебя не должен был затронуть план… ты знаешь кого, — он немного молчит. — Когда на Фестивале ты побежала за Роуэном, я колебался несколько секунд прежде чем броситься следом, но не вдоль озера, а через лес. Когда я увидел, что он прижал тебя к дереву и собирается задушить, у меня было очень мало времени на раздумья. Да, наверное, я мог бы бросить в него камень или атаковать со спины, но вышло так, что я в секунду сбросил с себя одежду и человеческий облик и… — он снова останавливается. — Мне тогда пришлось нелегко. Думаю, если бы не ты, он бы меня прикончил, — говорит Уэнсдей, вспомнив как сила Роуэна сжимала ее горло. — На следующий день мы случайно встретились в лесу. Тогда я понял, что твой острый ум вкупе с возможностью видеть отголоски прошлого и будущего, могут мне помочь. Но помимо этого я еще раз убедился в том, что ты смелая, упрямая и самодостаточная. И когда мы выходили из леса, мы вроде как поболтали. В твоем стиле, конечно, — она чувствует по его голосу, что он улыбается. — То есть я задавал вопросы, а ты неохотно давала короткие ответы, но этого оказалось достаточно, чтобы подумать, что ты — уж прости мне это слово — классная. Целеустремленная и талантливая, честная и отзывчивая. О, я уже вижу, как ты хочешь сказать что-нибудь резкое в ответ на это. Но ты отзывчивый человек, Уэнсдей. Ты кинулась вслед за Роуэном, потому что считала, что ему грозит опасность, хотя он был для тебя никем. И ты возилась с Юджином, будто считала себя ответственной за него. И при всем этом, я понимал, что ты совсем не Белоснежка, несмотря на кожу белее снега и волосы, чернее воронова крыла. А уж когда нагуглил про пираний… — он снова усмехается и замолкает, чтобы она могла что-нибудь ответить, но Уэнсдей лишь бездумно пялится в темноту. — Да, ты неравнодушна к насилию. Еще ты тщеславна и не любишь проигрывать. Но мне нравятся обе твои стороны: и светлая, и темная. — И, конечно, я не хочу делать вид, что я не семнадцатилетний подросток, — голос Тайлера становится ниже. — Ты привлекаешь меня. Когда мы прятались от моего отца и я держал тебя в своих руках, то не мог не думать о том, как идеально твое тело вписывалось в мое. — Он вздыхает. — Ты очень красивая, Уэнсдей. Тот момент, когда ты спустилась по лестнице перед Рэйвеном, выжжен на обратной стороне моих век. И знаешь, несмотря на то, что в последнее время со мной случалось много нехороших вещей, то, что ты так резко тогда оборвала наш поцелуй — худшая из них. Не могу перестать думать о вкусе твоих губ. Его слова не должны влиять на нее таким образом. Уэнсдей бросает то в жар, то в холод. А потом ей становится больно. Она никогда и ни от кого не ждала одобрения или понимания. Она знала, что ее отец и ее дядя уважали и любили ее, а мать часто делала вид, что видит ее насквозь. Но это была ее семья. Она привыкла к ярлыкам, которые на нее навешивали чужие люди — «уродка», «чудила». Это не беспокоило ее. Для человека, который собирался провести жизнь в одиночестве, это был белый шум. Но Тайлер пошел напролом, каким-то образом сокрушил ее тщательно выстроенный фасад. Оценил ее не по словам, а по поступкам. Ей нравилось нравиться ему, вот в чем правда. И ей хочется, чтобы сказанное им было правдой. Ей хочется снова коснуться его. Кажется, Тайлер зовет ее по имени, и она бросает короткое «нужно идти» перед тем как повесить трубку. Этот разговор изматывает ее больше, чем тренировка с дядей Фестером. Уэнсдей не понимает, как другие тратят столько сил и энергии на выяснение отношений и не падают замертво в конце дня. Когда она поднимается в мансарду, конечно первое, что бросается ей в глаза — это нераспакованный подарок Тайлера. С каким-то обреченным видом Уэнсдей берется за него и ножом для вскрытия писем прорезает черную оберточную бумагу по сгибу. Сквозь прорезь она достает винтажную семидюймовую пластинку - «сорокопятку» без оригинального конверта. Она читает наклейку на пластинке: Лучано Паваротти, «O sole mio» на стороне А, и на стороне В — «Nessun dorma». Уголок ее губ дергается, словно в намеке на улыбку. «Hai una bella faccia tosta, ragazzo», шепчет она перед тем, как опустить иглу граммофона на пластинку. Необыкновенный вокал Паваротти постепенно наполняет комнату, и Уэнсдей чудится, что этой музыке и этому голосу тесно в мансарде, и она настежь открывает створки круглого окна. Жаль, она не может с такой же легкостью провести себе торакотомию, чтобы убедиться что ее сердце по-прежнему чёрное и чёрствое. Когда мелодия кончается, сзади раздается голос Энид, вернувшейся в комнату: — Это было красиво. О чем эта песня? Уэнсдей аккуратно снимает пластинку с проигрывателя. — Это ария из последнего акта оперы «Турандот» Джакомо Пуччини. Она убирает подарок Тайлера на полку с другими пластинками. — И о чем в ней поется? — не унимается Энид. К ее руке буквально приклеен мобильный телефон с доступом в интернет, но ей конечно нужно приставать с расспросами к Уэнсдей. — Арию исполняет путешествующий инкогнито принц, с первого взгляда влюбившийся в прекрасную, но жестокую принцессу Турандот. Каждый, кто хочет жениться на принцессе, должен сначала отгадать три её загадки. Если это ему не удастся, он будет обезглавлен. Принц верно ответил на все загадки принцессы, которые она задавала своим поклонникам. Тем не менее, она не желает становиться его женой, и он предоставляет ей шанс, предлагая в свою очередь решить его загадку: Турандот должна до утра угадать, как зовут принца. Если ей это удастся, то она может казнить его; но если нет, она должна будет стать его женой, — монотонно и быстро пересказывает она сюжет оперы. Уэнсдей думает, что она в отличие от Турандот, угадала имя, которое скрывал Тайлер. Но попутно потеряла желание его казнить. — И чем все кончается? — с искренним беспокойством спрашивает Энид, устраиваясь в своем ротанговом кресле. — К сожалению, хэппи-эндом, — сухо отвечает Уэнсдей. Ее соседка вытаскивает откуда-то новое вязание, и начинает раскачиваться в кресле. — Мне нравится Тайлер, — говорит она так, будто Уэнсдей о чем-то ее спрашивала. — Он кажется таким спокойным и надежным. И он так тщательно выбирал тебе подарок. Ты же поняла, что он снял с пластинки оригинальную обложку, чтобы тебе не пришлось касаться слишком яркой бумаги? Что-то мягкое, как кошачья лапка, касается ее сердца, когда Уэнсдей слышит об этом. Но она отвечает, что желание видеть в людях только хорошее когда-нибудь погубит Энид. Та лишь фыркает в ответ и сосредотачивается на счете петель.