Roommates

***

      Как и в первый день Уэнсдей в Академии Невермор, девочка сидела между своими родителями; Мортиша слева от нее, Гомес справа. Стерлинг сидел за столом на том месте, где когда-то было кресло Ларисы. Это заставило губы Мортиши слегка скривиться, когда она посмотрела молодому человеку прямо в глаза.       Она не доверяла нотариусам, они просто хотели использовать смерть чьих-то близких, чтобы заработать деньги. Один только тот факт, что смерть была чуть ли не дороже — расходы на похороны, место для могилы, гроб — чем жизнь, в некоторых случаях был горьким поворотом к духовно значимым переходам. — …более чем рад, что вы смогли это сделать. А теперь я пригласил вас сюда для прочтения завещания…       Мортиша могла видеть, как ее муж кивал, периферийным зрением, пока Стерлинг рассказывал ему о юридических подробностях, которые она не удосужилась выслушать. Она могла думать только о том, как этот человек в претенциозных очках для чтения сидит на ее стуле. Женщина не была мертва и двух недель, а какая-то ящерица-мужчина уже занял ее место. — … сначала хотелось бы собрать базовую информацию о вашей семье…       Когда ее взгляд упал на пол, она заметила Вещь, который выглядывал из-за угла стола. Один взгляд на руки дочери, лежащие у нее на коленях, сказал ей, что происходит. Уэнсдей подговорила Вещь, чтобы он связал шнурки нотариуса, и тот споткнулся о собственные ноги, когда вставал.       Мортиша не остановила ее, просто ухмыльнулась про себя — мужчина все равно добился своего, и какая ирония судьбы, если его обманет шестнадцатилетняя девушка. — Моя часть семьи берет свое начало в Кастилии, и… — Гомес любил говорить о себе, и хотя Фрамп слышала эти истории по крайней мере миллион раз, она выслушает их еще миллион. Только в этот момент знакомая мелодия голоса ее мужа была чем-то гипнотическим и катализировала ее блуждающие мысли.       Все в этом офисе кипело тяжелой эмоциональной энергией, и Мортиша уже задумывалась об этом, когда Уэнсдей пригласили сюда в ее первый день. Она была в этом кабинете так много раз, что сбилась со счета, и не только для того, чтобы заработать дополнительные баллы от директрисы во время обучения в Неверморе.       Главной причиной того, что Лариса стала лидером в те времена, было наличие у нее запасного ключа от этого кабинета. Она носила его с чувством долга, зная, какое доверие оказала ей директриса, но она солгала бы, если бы заявила, что не использовала эту привилегию в других целях.       Было время, когда Ларисе приходилось особенно тяжело. Причина этого так и не открылась Мортише в полной мере. Все, что она знала, это то, что это было связано с тем, кем была Лариса, и что ее родители не одобрили. Она чувствовала себя потерянной и отвергнутой, и как человек, который очень ценил семью, Мортиша поставила перед собой задачу заставить ее чувствовать себя вовлеченной. Их продолжающееся соперничество должно было быть частью этого намерения, но, оглядываясь назад, она, возможно, промахнулась.       Из-за этого тяжелого периода Лариса боролась с бессонницей и много ночей лишала Мортишу ее прекрасного сна. Иногда она брала ее с собой на ночные прогулки по темным пустым коридорам Академии, а затем использовала свой ключ, чтобы войти в кабинет директрисы.       Ларисе нравилось там находиться.       Она садилась в кресло за письменным столом и говорила ей, что сегодня он будет ее — и она зашла действительно далеко. Мортиша никогда не говорила ей, как она гордится тем, что ее мечта осуществилась. Ларисе казалось, что она жила в тени Фрамп, хотя на самом деле Мортиша всегда видела в ней качества, которыми она сама не обладала. Хотя у нее самой было честолюбие, у нее не было скромности Ларисы; в то время как у нее было господство, у нее не было доброжелательности Ларисы; в то время как у нее была сила, у нее не было упорства Ларисы.       А потом, 10 лет назад, на встрече выпускников, Лариса пригласила Мортишу в свой кабинет выпить на ночь, чтобы оглянуться на те дни.

***

— Проходи, пожалуйста, — сказала Лариса, стоя за своим столом и указывая на сиденье с другой стороны, — я так рада тебя видеть.       Она выглядела искренне счастливой, как луч солнца, который Мортиша обычно ненавидела, но все, о чем она могла думать, это то, как она его упустила. Радость Ларисы, ее ярко-красная улыбка, растянувшаяся до ушей, ее веселый голос. Это было так давно, и в прошлый раз они не расстались по-хорошему, поэтому приглашение Ларисы стало неожиданностью.       Когда все вернулись в свои комнаты, в которых жили в школьные года, Мортиша нашла у себя на подушке записку рядом с кусочком темного шоколада. Она решила прийти в офис Уимс, принимая приглашение. — Я не думала, что ты заинтересована в том, чтобы встретиться со мной, Лариса. Мы не разговаривали десятилетиями, не так ли?       Улыбка Ларисы осталась на месте, как и ее сцепленные руки на столе, но ее глаза закрылись и открылись тяжелым движением. Оранжевый свет камина мерцал на ее гладкой коже, заливая щеки легким румянцем. — Нет. Но я подумала, что пришло время изменить это. Мы были… — Лариса откашлялась, —… в конце концов, соседками по комнате. — Да, конечно, — согласилась Мортиша, слегка расслабившись и оглядывая комнату, — Я помню, как ты говорила мне, что однажды этот кабинет будет твоим. — Я сделала это, не так ли? — рассеянно повторила Лариса, теребя часы. Между ними повисла тишина, и через некоторое время их взгляды встретились. Улыбка Мортиши была мягкой, и Ларисса утонула в ней, выдыхая с облегчением, — Ты выглядишь смертоносно, Тиш, — прошептала она с остекленевшими глазами. — Так мой муж говорит мне каждую ночь, — упивалась Мортиша, чувственно закрывая глаза, думая о Гомесе.       Она почти услышала, как Лариса вздохнула. Почти.       Но когда она посмотрела, Лариса повернулась к ней спиной, встала и подошла к столику с различными напитками. Начав разливать вино, она вежливо спросила: — Где вообще твой муж? Я думала, вы никогда не проводили ночи врозь.       Трещина в ее голосе не осталась незамеченной Мортишей, но она решила проигнорировать ее. — О да, это правда! Но, видишь ли, он, кажется, простудился — ничего смертельного, бедняга. Он чувствовал себя недостаточно хорошо, чтобы приехать, поэтому остался с Уэнсдей, — подумала она и добавила, — хотя у нас есть свои фокусы …       Лариса наполнила первый бокал красным вином. Самый темный оттенок, который она смогла найти, или, вернее, оттенок губ Мортиши, какими она их помнила: — Понятно, — ее голос звучал гостеприимно, но с каждым словом становился все более надломленным, — сколько сейчас лет Уэнсдей? — Ей шесть, но ее фехтование уже превосходно! Ты бы видела, как она режет своего брата! — Брат? — В конце ее тон повысился от удивления. Она сделала короткую паузу, как в своих словах, так и в движении. — Значит, у тебя есть еще один ребенок с ним. Как мило.       Мортиша слышала, как Лариса глубоко вздохнула, словно пыталась дышать сквозь волну тошноты, затем продолжила наливать еще стакан. Были случаи, когда Мортиша ненавидела свои видения — это был один из них. Лариса в красном платке, с маленькой девочкой в ​​руке, с продуктами в другой, подходит, чтобы поприветствовать…       Мортиша схватилась за подлокотники своего кресла, ухватилась за них и сглотнула от пересохшего горла. Когда она снова заговорила, это было не так легко, как раньше. — Да, так и есть. Его зовут Пагсли. Настоящий маленький монстр.       Ее гордая улыбка была тем, что Лариса увидела, когда повернулась с двумя бокалами в руках, с зубастой улыбкой, которую было трудно отличить от предыдущих. Когда Лариса медленно подошла ближе, Мортише пришлось поднять взгляд, так как она сидела, и высокая женщина встала перед ней. Их взгляды встретились, когда Лариса наклонилась, чтобы передать Мортише один бокал. Это была магнетическая сила, которая удерживала ее в трансе с глубоким синим, мерцающим в оранжевом свете, безупречно дополняющим их цвет.       Их пальцы соприкоснулись, когда Мортиша взяла стеклянный бокал из рук Ларисы, и задержались, пока глаза Ларисы искали глаза Мортиши. В тусклом свете ее зрачки расширились настолько, что полностью поглотили радужную оболочку, оставив только черную дыру, которая засасывала Ларису только для того, чтобы удерживать ее как пленницу в своем гравитационном поле, пока оно, наконец, не раздавит ее. Губы Мортиши приоткрылись, чтобы испустить неровный вздох, Лариса отпустила стакан и убрала руку, выпрямляясь.       Момент истек, и она откинулась на стол, подняв свой стакан перед Мортишей, прежде чем сделать первый глоток и направить взгляд вниз, глотая горько-сладкий вкус. Теперь они были ближе, чем раньше, так что Мортиша чувствовала запах духов Ларисы. Цветочный аромат, возможно, «Песнь для нимфы» Гуччи, если бы она все еще могла доверять своему талантливому носу.       Опустив глаза на фигуру Ларисы, на ее длинные ноги и сильные икры, заканчивающиеся белыми туфлями, Мортиша вспомнила, какой характер у Ларисы. От позы до речи и акцента — она не остановится на достигнутом. Казалось, она должна стремиться, пока не превратится в чистую неуловимость и не ускользнет от всех чувств. Ее грудь сжалась, как будто большой кусок отравленного яблока Белоснежки застрял у нее в горле.       Пытаясь избавиться от него, откашлявшись, Мортиша спросила: — Где… Где ты будешь спать? Как директриса?       Как только эти слова сорвались с ее губ, Мортиша почувствовала, что не должна была об этом спрашивать. Она не хотела произвести на Ларису ложного впечатления, но, увидев, как другая женщина смотрит на нее, поняла, что уже слишком поздно. — Я… Я использую отдельную спальню, но… Ради старых дней я могла бы… Я имею в виду, если ты хочешь… Мы могли бы переночевать в нашей старой комнате? — Не понимаю, почему бы и нет, — солгала Мортиша, выдавив из себя улыбку.       Улыбнувшись в ответ, Лариса сделала еще один глоток вина, приближая свои красные ногти к их аналогу по цвету. — Вот как, тогда…       Направление, которое приняло это столкновение, начало беспокоить Мортишу. Поскольку Гомес был так далеко от нее, близость Ларисы казалась угрозой. Она провела рукой вверх и вниз по шее, чтобы вдохнуть немного воздуха в разгоряченную кожу под густым слоем черных как смоль волос. Взгляд Ларисы был тоскующим, умоляющим, что напомнило Мортише о моментах, о которых она предпочла бы не думать.       Вздохнув и отведя взгляд, она спросила: — Зачем ты хотела, чтобы я приехала, Лариса? — А почему бы и нет? — возразила женщина, олицетворяя собой вежливость, и отхлебнула вина. — Потому что мы поссорились и причинили друг другу боль — и не в хорошем смысле, — она почувствовала потребность сделать больший глоток из своего стакана и сдалась, почувствовав, как прилив мягкого тумана захватывает ее чувства лишь вскоре после этого. — Я не люблю останавливаться на достигнутом, Тиш… А я всегда питала к тебе слабость, — призналась Лариса, с уже горящими щеками. Она попыталась скрыть это, опустошив свой стакан.       Мортиша оставила это без комментариев и сделала то же самое. Ей хотелось пообщаться с Ларисой, как в старые добрые времена, поделиться своими мечтами и прогрессом, узнать, кто из них добился большего. Тем не менее, она боялась, что если она будет общаться с Ларисой — и не дай Бог на эмоциональном уровне — она разбудит спящего дракона. При этом отмахиваться от людей ей было не свойственно, она была хорошей хозяйкой и гостьей. — Кстати, о слабостях, — она предпочла отвлечь внимание от себя, — ты с кем-то встречалась? У меня сложилось впечатление, что мэр положил на тебя глаз. Лариса захохотала; это заставило Мортишу улыбнуться. — Мэр? Нет! Он женат. И он ненавидит меня, — она смотрела на языки пламени, чтобы Мортиша могла видеть их отражения, танцующие в ее глазах. — Он делает все, что ты говоришь! — возразила она. — Разве это не то, что должны делать мужчины?       Лариса сжала губы, прежде чем ответить: — Возможно, в твоем мире, Тиш. У меня кое-что есть на него, вот почему, — она поставила пустой стакан позади себя, обнажая свою длинную шею, линия подбородка отбрасывала тень, которая делала ее еще более выразительной. Дрожь пробежала по Мортише, когда она вспомнила, как эта нежная кожа ощущалась на ее губах однажды, всего один раз.       Стряхнув с себя это чувство, она продолжила играть роль. — Разве это не романтично? Я думаю, что все лучшие браки начинаются с небольшого шантажа, — она вздернула подбородок и посмотрела вверх, представив похотливое лицо своего мужа, его благородные усы, и задумалась, — Гомес и я все еще любим делать это друг с другом. — Если ты так говоришь, — фыркнула Лариса, сгорбившись, и продолжила тише, — но ведь не только это? — Ты слишком много думаешь. Просто переступи через себя. Ты… сокрушительная женщина, Лариса, любой мужч… — она замолчала и поправила то, что собиралась сказать, — любой бы желал заполучить тебя. — Для таких, как я, это не так просто, Тиш. Я же аутсайдер среди неудачников из-за своего роста. Кем бы я стала, если бы они узнали о моих… склонностях? — Свободной? — предложила Мортиша, сдвинув брови. Насмешка, испущенная Ларисой, звучала как рыдание ближе к концу, дергающее Мортишу. — Что такое, Лисса? — Ты экстрасенс, не притворяйся, что не знаешь! У тебя всегда было… — Она прикрыла глаза, положив указательный палец на одну бровь, большой — на другую, и опустила голову. Другой рукой она достала салфетку из кармана блейзера и теперь возилась с очаровательным ожерельем, чтобы скрыть то, как она промокнула глаза. Мортиша могла только догадываться, что она плачет, и ей от этого становилось только хуже. Может быть, ей вообще не стоило приходить сюда. — Я никогда не была хороша для тебя, — сказала Мортиша, встав со своего места и подойдя к Ларисе, тоже поставив свой стакан на стол. Она подняла руку грациозным движением, чтобы провести тыльной стороной ладони по щеке Ларисы. — …всегда заставляю тебя плакать, не так ли?       Двигая ладонью, как перышком, по коже Ларисы, Мортиша чувствовала тепло и влажность. Она фыркнула и попыталась поймать ее взгляд, прежде чем убрать руку и положить ее поверх другой, прошептав: — Mon cherie, мне уйти? — Я огорчена, Тиш! — Лариса заплакала, наконец обнажив свое прекрасное лицо. — Ты не должна была этого видеть. — Все в порядке, дорогая, — Мортиша не могла понять, то ли вино делало ее мягкой, то ли женщина перед ней с ее воспаленными от любви глазами и алыми губами в винных пятнах. — Я твоя соседка по комнате, помнишь?       Сжав дрожащие губы, Лариса потянулась к руке Мортиши, почти незаметно притянув ее ближе. Бедро Мортиши коснулось колена Ларисы, и ее губы снова приоткрылись, когда она настойчиво сжала руку Ларисы. — … И ты знаешь, что я не нахожу ничего более изысканного, чем плачущая женщина, — добавила Мортиша, чем вызвала грустный смех своей подруги.       Их соединенные руки между их телами были тем, что удерживало их друг от друга, но недостаточно. Близость Ларисы потрескивала на коже Фрамп, как угли в камине, ее умоляющие глаза темнели, как свет в комнате, когда догорал огонь. Мортиша чувствовала дыхание женщины на своем лице, когда она медленно приближалась, сердце стучало не только в ее груди, но и в ушах, заглушая все, кроме Ларисы Уимс в центре ее зрения (тела).       Лариса видела, как женщина закрыла глаза и наклонилась, прерывисто выдохнув — даже ее нос выглядел идеальным, маленьким и заостренным. Как и раньше, Мортиша жаждала ее прикосновений, и, как и тогда, Мортиша принадлежала Гомесу. Итак, она прижалась губами к щеке Ларисы, твердо и долго. Ее помада оставила там свой след, и это все, что она могла подарить Ларисе.       Когда она хотела отстраниться, Мортиша почувствовала руку Ларисы в своих волосах, желая удержать ее на месте. Ее рот беспокойно пытался повернуться, чтобы коснуться губами Мортиши, но она не могла. Мягким толчком Мортиша разделила их двоих и отступила назад, держа лицо Ларисы в своих руках, в то время как женщина изо всех сил сжимала ее запястье. — Давай на этом закончим, дорогая, а? — ее большие пальцы коснулись лица Ларисы, когда женщина медленно кивнула.       Огонь потух, и из окна лился только лунный свет. Это было так похоже на те времена, когда они приходили сюда ночью. Как только Мортиша отпустила ее, Лариса вытерла лицо и глаза тыльной стороной ладони, все еще смущенная слезами. Тем временем Мортиша выглядела свежо, как день, даже ее помада не размазалась от поцелуев в щеку, совершенно нетронутая. — А не… ли нам? — Мортиша протянула ей руку, и Лариса взяла ее в свои, когда они вышли из офиса.

***

— … собственность Мортиши Аддамс, урожденной Фрамп.       Услышав свое имя, спираль памяти Мортиши резко прервалась, и она обнаружила, что на нее пристально смотрят нотариус и Гомес, но особенно Уэнсдей. Она еще не совсем осознала, что произошло, и пару раз моргнула, прежде чем спокойно спросить: — Могу я попросить вас повторить это?       Взгляд нотариуса на мгновение метался между ней и Гомесом, затем он откашлялся. — Конечно, эм… — Он поправил листок бумаги, — Я отдаю все свое материальное личное имущество миссис Мортише Аддамс, урожденной Фрамп.       Сбитая с толку, Мортиша искала глазами мужа, чтобы он смог успокоить ее, но Гомес, казалось, был так же ошеломлен, как и она. Его лоб был глубоко нахмурен, волоски на бровях торчали во все стороны, прося у нее ответов, которые она не могла дать. Именно Уэнсдей спасла ее — или нет. — Это не имеет смысла, — Мортиша потерла переносицу; Уэнсдей — как всегда прямолинейна, — Директриса Уимс уже проиграла тебе все соревнования и славу. Зачем ей давать тебе все остальное? — Ну, — сглотнула Мортиша, — может быть, это потому, что я была ее единственной подругой?       Она изобразила свою очаровательную улыбку, чтобы убедить всех, что это не имеет большого значения, но это так. Это означало, что ей придется перебрать вещи Ларисы, оставить себе частички. — Если это так, мама, то я должна сказать, что она могла бы добиться большего. Тебя как друга, в лучшем случае, не хватало.       К счастью, Уэнсдей спасла ее от дальнейшей неловкости, в конце концов, и Мортиша ткнула дочь в кончик носа и похвалила: — Уэнсдей, ты всегда знаешь, что нужно сказать. — Если позволите, — прервал ее нотариус, — мне еще нужно обсудить с вами кое-что, миссис Аддамс, но уже довольно поздно, и для вашей семьи это был тяжелый день. Так что я надеялся, что вы останетесь на ночь, и мы снова встретимся утром? — Звучит, как отличная идея, мистер Стерлинг, — быстро ответила она, прежде чем ее семья или нотариус успели вымолвить хоть слово. Она почувствовала приближение мигрени и нуждалась в тишине.       Они встали, чтобы попрощаться, но когда Стерлинг встал и попытался обойти стол, он упал из-за завязанных швуркой и приземлился на пол лицом вперед.       Ну, в любом случае, его нос не был особенно привлекательным.

***