Roommates

***

      Мортиша легонько постучала костяшками пальцев по дверному косяку в комнату Уэнсдей. Ее дочь не разговаривала с ней, потому что она заставила ее остаться в школе во время каникул. Если быть честной, она предпочла бы, чтобы Уэнсдей была дома, чем здесь.       В то время как Гомес был из тех людей, которые видели приближение кулака только тогда, когда он ударял его прямо в лицо, Уэнсдей могла почувствовать само намерение, стоящее за его формированием. Она гордилась ею за это, но с этим деликатным вопросом она предпочла бы, чтобы ее не беспокоили. — Уэнсдей? — Она подождала мгновение, но девушка продолжала заправлять кровать, как будто не слыша ее.       Мортиша прислонилась к дверному косяку, подняла брови и скрестила руки на груди. Когда Уэнсдей наконец повернулась, ее лицо было каким угодно, только не удивленным. Мортиша с нежностью закатила глаза, но дочь ничего не собиралась говорить. — Я знаю, что это не то, что мы планировали, но есть вещи, с которыми ты просто не можешь ничего поделать, моя маленькая пиявка, — она позволила своим глазам скользнуть по комнате, той самой, которую они с Ларисой обычно занимали вместе. Прищурив глаза с ухмылкой, она решила начать с главного, — Правильно ли я помню, что ты хотела получить на Рождество пыточную дыбу Александра Македонского?       Темные глаза Уэнсдей метнулись к ней: — Ты сказала, что это слишком дорого. — Что ж, — ее голос был высоким и сладким, — я собираюсь унаследовать… — Я знаю, что ты делаешь, — перебила ее Уэнсдей, но Мортиша знала, что выиграла спор, и сделала несколько шагов в комнату. — …но если я получу дыбу, давай, — сдалась она с явным раздражением, — только побыстрее.       Улыбаясь про себя, Мортиша села на кровать Энид рядом с Вещью, зная, что ее дочери не нравятся ее вещи или прикосновения к ней. — Обещаю. Завтра я поговорю со Стерлингом, а потом посмотрим, когда мы сможем разобраться с ее вещами. У директрисы Уимс была только комната, примыкающая к кабинету, так что это не должно занять слишком много времени. — Интересно, — пробормотала Уэнсдей, прервав распаковку.       Мортиша наклонила голову, нахмурившись. — Хм? — Ничего, мама, — отмахнулась Уэнсдей и надела пижаму, прежде чем засунуть пустую сумку под кровать. Они упаковали вещи только на одну ночь, на случай, если на похороны опоздают, но теперь этого должно хватить еще как минимум на две ночи.       Сидя здесь, в их старой комнате, на старой кровати Ларисы, она чувствовала себя так же, как раньше в офисе. Реальность стала текучей, трансформировалась, расплывалась между тогда и сейчас, и когда она слишком долго оставалась на одном месте, она оказывалась в прошлом. Бремя экстрасенса. Одной из первых вещей, которые она усвоила, когда обнаружила свои способности, было то, что ничто не реально, ничто не существует сейчас, и все одновременно … — Это все? — Голос Уэнсдей напугал ее. Возвращаясь с того места, куда ее приволокли, она обнаружила, что ее дочь стоит прямо перед ней. Посмеиваясь, она спросила: — Ты хочешь избавиться от своей дорогой старой матери? — Навсегда, — невозмутимо ответила Уэнсдей, намек на улыбку заиграл в уголках ее рта, и Мортиша послала ей воздушный поцелуй. — У тебя бывают видения?       Глубоко вдохнув, Мортиша расслабила черты лица и ответила: — Что-то вроде этого.       Ей не хотелось говорить своей дочери-подростку, что она только что почувствовала теплую руку мертвой директрисы на своем бедре. И даже более того, что она хотела, чтобы она осталась там еще немного. Болезненные воспоминания, возвращающиеся в виде видений и заставляющие ее заново переживать их, были похожи на удушение подушкой, мягкой, но смертельной. — Что ты видишь?       Не готовая открыться перед Уэнсдей, Мортиша не ответила и встала, чтобы подойти к большому круглому окну. Стекло покрылось слоем инея, снежинки собирались в углах оконных решеток, превращая внешний мир в полузабытый сон, далекий и расплывчатый. Она положила кулак на стекло и вытерла его, пока края мира не заострились, и она не смогла заглянуть в давнюю ночь снаружи. — Я никогда не знала, что она чувствовала себя так, будто всегда была в моей тени, — неожиданно произнесла Мортиша, повернувшись спиной к дочери, — Просто здоровая конкуренция…       На крыше за окном она увидела двух женщин, опиравшихся на перила и глядящих в небо, где должен был скоро пролететь редкий метеор. Они разговаривали, и Мортиша вспомнила, что надеялась, что метеор упадет на землю и вымрет человечество: — Если это произойдет, я рада, что проведу свои последние минуты с тобой… — сказала Лариса, и Мортиша рассмеялась, когда ей следовало отнестись к этому серьезно. — И ты называешь себя экстрасенсом? — голос Уэнсдей едва достиг ее; эти воспоминания затягивали ее до тех пор, пока все, что она могла чувствовать, это рука Ларисы, низко обнимающая ее за талию, когда они делили ее теплую шубу зимним вечером на последнем году обучения в школе. Тепло Ларисы всегда было непреодолимым, огонь, который Мортиша так долго разжигала для того тепла, которого она жаждала. Она не знала, что он сгорит и превратится в пепел. —Все гораздо сложнее, —возмутилась она. — Насколько? — конечно, Уэнсдей не позволила бы матери уйти от ответа. Как только кто-то начинал туманиться, девушка все настойчивее становилась в выяснении всей правды. В этом отношении Фрамп была другой. Мортиша часто предпочитала оставить все как есть и не выкапывать то, что следовало закопать (кроме трупов). — О… Не обращай на меня внимания, я просто немного вне себя, — уклонилась она, глядя через плечо на дочь и ободряюще улыбаясь, — Я просто имела в виду, что у нее… было много дел, и это сбивало с толку мои способности.       Повернувшись, Мортиша положила руку на стекло и позволила холоду обжечь ладонь. Она увидела, как Лариса и она сама обернулись, глядя сквозь нее в комнату. Это был Гомес, драматично кричащий: — Тиш! Кара миа, мое сердце болит от ее прикосновений!       Это был первый раз, когда Мортиша увидела их реакцию одновременно — и это было мучительно. Во-первых, это было ее лицо, озаренное звуком голоса ее будущего мужа, рвение в ее движениях, когда она скинула свою часть пальто Ларисы с плеч, чтобы бежать внутрь, в объятия Гомеса. А потом было лицо Ларисы, разваливающееся на куски; быстрое моргание, дрожащие губы, ее рука, которая потянулась к Мортише, но не смогла заставить ее остаться.       В то время как Мортиша укрылась в комфортных объятиях Гомеса, Лариса осталась снаружи одна, в темноте. — Похоже, она ненавидела тебя за это, — настаивал Уэнсдей, явно пытаясь вытянуть из нее больше информации. — Да… — Ее разум был не там, не мог сформировать правильный ответ. Было слишком занятно вспоминать, как Лариса залезла в окно и спросила, что происходит после того, как она пообещала провести с ней ночь, наблюдая за метеором, попивая вино. — Я предполагаю, что было проще направить ее гнев на наше соперничество.       По правде говоря, это, вероятно, был единственный способ склеить ее разбитое сердце настолько, чтобы оно продолжало биться, превращая ее безответную любовь в ненависть. Это случилось даже тогда, когда она сказала Ларисе, что проведет ночь с Гомесом, так как он приготовил для нее романтический сюрприз. — Ты же обещала! — кричала Лариса в их растерянные лица. Мортиша сказала ей, что они могут просто сделать это в другой раз, что это не имеет большого значения, но от этого стало только хуже, — я достаточно хороша только для того, чтобы скоротать время, пока не появится Прекрасный Принц и не уедет с тобой в закат, не так ли?!       Мортиша не знала, что сказать, застигнутая врасплох внезапным взрывом ярости соседки по комнате. В то же время она чувствовала себя оскорбленной этими обвинениями; они не были ни истинными, ни справедливыми. Итак, она вытолкнула Гомеса на улицу и попросила его подождать, затем закрыла дверь. — Значит, ваше соперничество не было причиной того, что она тебя ненавидела?       Мортиша вздохнула, ей не следует говорить об этом с дочерью — или с кем-либо, если уж на то пошло. Было так приятно наконец-то открыться и выдохнуть то дыхание, которое она сдерживала после всех этих лет. Как оказалось, притворившись, что чего-то не было, это не исчезло — к ее большому разочарованию. — Нет, но это и не твоя забота, моя маленькая летучая мышка, — она отошла от окна и подошла к дочери, сидевшей за столом, с пальцами на старинной пишущей машинке. Дотронувшись рукой до плеча Уэнсдей, она сказала, — Уже поздно, тебе пора спать. — Мне шестнадцать лет, мама, — проворчала Уэнсдей, даже не взглянув на нее. — Хорошо, тогда получай удовольствие, принося овцу в жертву Лилит или тому, чем вы, подростки, занимаетесь в эти дни.       Она поцеловала дочь в лоб, понимая, что это не может означать ничего хорошего, потому что она, казалось, так легко сорвала Уэнсдей с крючка. Послышался стук клавиш машинки, когда она направилась к двери, и вот она снова с Ларисой.

***

— Я не обязана проводить с тобой время! Кроме того, Гомес приложил столько усилий для меня! — крикнула она Ларисе шепотом, чтобы Гомес не услышал. Она никогда не видела, чтобы лицо ее подруги так быстро превращалось в камень, в кирпичную стену, о которую она могла бы разбить себе голову. — А как насчет усилий, которые я прилагаю для тебя каждый день? — Лариса прошипела довольно громко, и Мортиша попыталась уйти, не выслушав ее, — разве они не заслуживают признания? Разве я не заслуживаю… — она сглотнула, — …тебя?       Не веря своим глазам, Мортиша огляделась, нахмурившись и с опасным блеском в глазах, и прорычала: — Я что, твоя мать?! — Лариса так инстинктивно попятилась, когда Фрамп подошла ближе, что Мортиша пожалела, что не остановилась прямо здесь и сейчас. — Хочешь, я назову тебя хорошей девочкой и поглажу по голове?       То, как Лариса открыла рот, чтобы заговорить, и из нее вырвался лишь прерывистый вздох, заставило Мортишу закрыть глаза, пытаясь избавиться от чувства вины, которое она чувствовала, наблюдая за собственным поведением. Вместо того, чтобы на мгновение выслушать, что так расстроило Ларису, она бросила кинжалы глазами и пронзила ее сердце, загоняя ее в угол, пока тыльная сторона ее коленей не коснулась кровати и не заставила ее сесть. На этот раз Ларисса смотрела на Мортишу снизу вверх — со страхом в глазах, стыдом и некоторым остаточным гневом, который Мортиша не дала ей возможности выразить.       Теперь уже скромнее, последнее, что Лариса сказала ей со всей злобой, которую смогла собрать, было: — Не заставляй меня умолять о твоей доброте, Тиш.

***

      Выйдя из комнаты Уэнсдей, она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней лбом с другой стороны, прижавшись ладонями к дереву. Все, что она сделала, когда Лариса сказала эти сокрушительные слова прямо ей в лицо, это обидела ее и ушла без оглядки. Дверь закрылась за ней, удобно скрывая ад, который она заставила поднять из глаз Уимс.       Хуже всего было то, что ей было все равно. Она позволила Гомесу устроить полуночный пикник на ближайшем холме, где они могли наблюдать за звездами и заниматься сексом. Это было одно из их свиданий, которое она всегда вспоминала с любовью — до сих пор. Глубоко вздохнув, она собралась с силами, чтобы оттолкнуться от двери и направиться в спальню рядом с кабинетом Ларисы, где ей предстояло провести ночь.       Когда она вошла, Гомес уже лежал в своей бордовой шелковой пижаме и приподнял бровь, увидев свою жену. — Ах, моя черная красавица! Ты слышала мой зов!       Мортиша выдавила из себя мягкую, благодарную улыбку, которой у нее не было для Ларисы, но быстро повернулась, потому что больше не могла сдерживаться. Она чувствовала себя измученной, глубоко в своих костях и эмоциональной до такой степени, какой не чувствовала себя с тех пор, как была молода. Глаза Гомеса, без сомнения, смотрели ей на спину, наблюдая, как она переодевается и расчесывает свои длинные волосы у туалетного столика. Для нее было необычно не разговаривать с ним, пока она занималась своими делами, и он, вероятно, заметил.       Она старалась не смотреть на него в зеркало… И даже не могла смотреть на себя.       Когда она пришла домой со свидания рано утром, Лариса крепко спала в своей повседневной одежде, пустая бутылка из-под вина была опрокинута на пол, когда она лежала на одеяле не укрытая… и Мортиша оставила ее, опьяненная любовью Гомеса и болью Ларисы.       Оглядываясь назад, Мортиша могла до некоторой степени понять, что привело Ларису к тому, что она сделала вскоре после этого инцидента. Лариса отчаянно нуждалась в любви и принятии, и более того, она была одинока до безумия. Кое-что, что Мортиша могла бы облегчить, если бы она просто была более внимательной, как Лариса всегда была для нее. Еще в школе она до самого выпуска боролась с контролем своих способностей, и они вызывали у нее ужасные мигрени. Независимо от того, когда и что еще с ней происходило, Лариса всегда была рядом с ней, затемняла комнату, сидела на ее кровати и держала ее за руку, пока ей не становилось лучше. Почему она не сделала этого для Ларисы?       Ненадолго исчезнув в ванной, она вернулась с желанием просто поспать без видений, без мучающих ее воспоминаний. Похоже, заметив ее плохое настроение, Гомес раскрыл руки, когда она забралась на кровать и крепко обняла мужа. Лежа в объятиях Гомеса в постели, в которой Лариса спала всего несколько недель назад, она словно чувствовала ее на своей коже, странная синестезия мыслей и ощущаемых прикосновений. Она уткнулась лицом ему в шею и позволила ему обнять себя некоторое время, прежде чем пробормотать: — Хотела бы я быть для нее лучшей подругой…

***