Roommates

***

— Как бы я ни ценила хороший кулачный бой, у вас двоих не было такого в моей бинго-карте, — крикнула Уэнсдей из-за их спин, и Мортиша с легкостью представила, что у нее действительно был такой бой.       Они только что вышли из машины, после того, как Гомес холодно отнесся к жене во время поездки. Они начали распаковывать свой багаж на открытом воздухе, пакеты летели влево и вправо, возможно, ударив Фрамп по лицу, если бы она двигалась недостаточно быстро. — Почему ты не хочешь поговорить со мной? — Гомес пожаловался, его голос драматически дрожал, — мы провели вместе всю нашу жизнь, это нелепо!       Он никогда не говорил ей ничего подобного, но Мортишу больше беспокоила их дочь. Не только потому что Фрамп хотела узнать, что она знала, но чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Ее реакция в кофейне была нехарактерной, и этого было достаточно, чтобы включились ее материнские инстинкты. — Мне нужно поговорить с Уэнсдей, — пробормотала она и повернулась на каблуках.       Она слышала, как ее муж ругается на своем родном языке, но сейчас ее дочь была важнее. Это было похоже на то, как если бы кому-то стало плохо, и доктор просто встал и ушел, а у пациентки, о которой шла речь, в ее некогда столь прочном браке остановилось сердце. Оставался вопрос, было ли это неизбежно или все началось с Ларисы? — Следуй за мной, Уэнсдей, — приказала она, идя рядом с дочерью, которая продолжала смотреть в землю, пока она шла. Вещь был у нее на плече, и Мортиша увидела, как он успокаивающе сжимает его. Она могла бы сделать это сама. — Зачем? — Поговорить.       Ее тон не оставлял места для отказа в просьбе, даже Уэнсдей могла это распознать. Они вошли в здание школы и последовали за Гомесом наверх, где он исчез в спальне. Она не хотела идти в свою старую комнату для этого, ведь с ней было связано много воспоминаний, и после последнего, Мортише нужен был перерыв, как тогда.       После той ночи Мортиша переехала в комнату Гомеса — неофициально — и втискивалась в его кровать до самого выпуска. Лариса и она не разговаривали до конца их последнего года, и, честно говоря, она не облегчила себе жизнь, проделав несколько весьма сомнительных трюков, которыми она не гордилась. Конечно, Лариса пыталась извиниться, но на этот раз она зашла слишком далеко, и поэтому Фрамп не дала ей возможности высказаться.       Не имея другой идеи, Мортиша пошла с Уэнсдей в кабинет директора и включила камин. Было еще утро, и никто не удосужился согреть комнату, когда делать это было не для кого. Богато украшенное настенное зеркало на мгновение задержало ее в плену, когда она проходила мимо него, напомнив о некоторых ночах, когда перед ним они репетировали свои выступления на шоу талантов.       Труднее всего было заставить Ларису посмотреть в зеркало, а затем перестать плакать. Хотя она всегда была изысканной женщиной в глазах Мортиши, было трудно убедить ее в этом. Изменение облика дало Ларисе возможность быть тем, кем она хотела быть… и она никогда не хотела быть собой — самой ослепительной формой из всех.       Золотисто-русая экстравагантность в полуночно-синей тьме, белоснежная улыбка, которую она жаждала и пыталась выманить из укрытия за алыми губами и тоской. Только ее глаза… Маяки в бурной ночи, всегда горящие, надежные и настоящие, направляющие заблудших обратно к берегу. Однако самое главное быть маяком для всех остальных заключалось в том, чтобы оставаться в одиночестве в море в самый солнечный день и в самую темную ночь; все использовали ее как наставника, но никто не приводил ее домой.       Не желая, чтобы Уэнсдей чувствовала себя так, будто ее допрашивают, Мортиша раздвинула стулья, чтобы сесть у согревающего огня и устроиться поудобнее. Прежде чем это сделать, она встала позади дочери и провела руками по косичкам, позволив их концам выскользнуть из пальцев плавным движением. Затем она села, скрестила ноги и провела пальцами по своим волосам с одной стороны.       Уэнсдей смотрела на мать, она это чувствовала — было что-то общее у ее дочери и Ларисы, украденные взгляды, когда никто не обращал внимания, только по совсем другим причинам. — Для того, кто хочет поговорить, ты на удивление молчишь, мама, — Уэнсдей взглянула на нее, брови были так низко опущены, что отбрасывали тень. — Я в беде? — Нет, это не так, милая, — она наклонилась и сняла каблуки, отложив их в сторону, чтобы согреть ноги у огня, жест мира и уязвимости, — Есть что-то, о чем ты хотела бы мне рассказать или спросить? — в конце ее тон стал выше.       Более чем обеспокоенная разговором, Мортиша начала ковырять кожу вокруг ногтей, ожидая, когда дочь заговорит. Она пару раз оглянулась за короткий момент колебаний со стороны Уэнсдей. Девушка, вероятно, почувствовала запах своих нервов. — Я думаю, что знаю достаточно, — наконец ответила она, раскрывая слишком мало, чтобы успокоить Мортишу, и достаточно, чтобы держать ее в напряжении. — Поэтому ты так повела себя в кофейне? Как ты думаешь, я… — ей хотелось кружить вокруг дочери до самого рассвета, но это не помогло бы, — … Тебе некомфортно рядом со мной?       Молчание дочери встревожило ее, оставив слишком много возможных ответов, чтобы она могла ломать голову. Она повернулась на своем кресле, чтобы перегнуться через подлокотник к дочери, которая продолжала смотреть на пламя, как будто она могла контролировать его. — Пожалуйста, скажи что-нибудь.       Коротко вздохнув, Уэнсдей остановила ее: — Избавь меня от драматизма, мама… — она даже повернула голову, объясняя, — Ты лежала на полу…       Рот Мортиши раскрылся в форме буквы «О», чтобы вдохнуть. — О, мой маленький кровопийца! — ее материнские инстинкты взревели, и ей было трудно сопротивляться тому, чтобы не подбежать к дочери и не взять ее за руки. — Это напомнило тебе о Ларисе — директрисе Уимс? Прости, я не хотела тебя напугать.       Вещь спрыгнул с плеча Уэнсдей ей на колени. Снова наблюдая за пламенем, она стряхнула его.       Это просто казалось Мортише неправильным. Почему она не подумала об этом? Учитывая, что Лариса была направляющей рукой для Уэнсдей — кем-то, кто поставил ее обидчиков на место и защитил — имело смысл, что ее смерть оставила рану, которая вновь открылась, когда девушка обнаружила себя в аналогичном положении с матерью. — Нет, нет, это совершенно нормально, — заверила Мортиша. — Должно быть, это был ужасный опыт — смотреть, как кто-то, кто тебе дорог, умирает так трагически. — Трагические смерти — это мое хобби, — подумала она, словно читая знаки Вещи, — но должна признать… директриса Уимс заслуживала лучшего. — Во многих смыслах, — мысленно добавила Мортиша и кивнула, не заметив этого. Она упала обратно в кресло, на этот раз скрестив ноги в лодыжках. Положив руку на подбородок, частично прикрывая рот костяшками пальцев, она пробормотала, — Она… — сделав короткую паузу, чтобы видение лица Ларисы скользнуло по серебряному экрану ее закрытых глаз, она вернулась к своему прежнему беспокойству, — Значит, ты не возражаешь? — Я не знаю, — четко заявила она, качая головой, — Просто… Тебе нужно разобраться в себе. Папа плохо себя чувствует, и он не сделал ничего плохого.       Проницательный ум дочери заставил Мортишу задаться вопросом, как долго Уэнсдей знала или подозревала, но она могла сказать, что девушке было неудобно в их разговоре по душам, и она должна отпустить ее. Вещь похлопывал по бедру Уэнсдей, как старый друг. — Ты права, он этого не сделал, — согласилась Мортиша, чувствуя тошноту в животе, — я позабочусь об этом.       Она потянулась, чтобы поднять свои туфли и снова надеть их, что оказалось труднее, чем снять их. Долгий день ходьбы на этих узких каблуках оставил ее ноги распухшими и воспаленными. Она потерла их, прежде чем снова натянуть на пятки. — Мы уезжаем завтра, как ты и обещала?       Тихо выдохнув, Мортиша снова поднялась и ответила: — Таков план. Мне нужно только просмотреть ее вещи, и все готово.       Поднявшись со своего места, она потушила огонь и включила свет, щурясь от внезапного яркого света люстры. У Ларисы определенно был вкус. Она подождала, пока Уэнсдей последует за ней, и свободно обняла себя за плечи, когда они выходили из офиса. — Спокойной ночи, мой несчастный ребенок, — она послала дочери воздушный поцелуй, когда они расстались, положив руку на ручку двери в спальню. — Спокойной ночи, мама, — крикнула Уэнсдей, не оборачиваясь, и направилась прямо к Офелии Холл.       Юмор этой девушки согрел сердце Мортиши. Ей не нужно было, чтобы дочь обнимала и целовала ее или цеплялась за полы ее пальто. Именно ее болезненные шутки и невозмутимость сделали ее ребенком своей матери. Каждая угроза смерти означала «Я люблю тебя», каждое моргание говорило «Мне не все равно». Уэнсдей была идеальной такой, какой она была, что бы ни говорили другие люди — Лариса сразу это поняла.       С улыбкой на губах Мортиша вошла в спальню и обнаружила мужа в темноте. Гомес, кажется, уже лег спать, не дождавшись ее. Его храп заполнил пустое пространство, низкий и звонкий, добавляя ощущение дома в каждое чужое место. Она подошла к туалетному столику и сняла серьги так тихо, как только могла, затем переоделась в пижаму и забралась на кровать.       На мгновение, прежде чем закрыть глаза, она наблюдала за своим мужем, который лежал к ней спиной. Он был скалой, а она морем, сталкивающимся с ним каждой волной, которая сотрясала ее, и все же всегда вставала на место, охватывая все его грани. Она положила руку ему на плечо и придвинулась ближе, подогнув другую руку под голову в качестве дополнительной подушки.       Это не его вина, что она пересекла линию.       Ее сон был беспокойным. Не в силах больше лежать без сна, Мортиша встала, как только солнце появилось на горизонте, а Гомес еще спал. Она оставила ему записку, что будет в городе, чтобы попросить у Стерлинга коробки, для упаковывания вещей Ларисы, смутно припоминая, что его офис открывается рано. Хотя он не смог предоставить это сразу, он пообещал доставить их позже.       Когда Мортиша вернулась со своей утренней прогулки, Гомес уже встал и был одет в костюм в тонкую полоску. Он просто возился с пуговицей на манжете своего костюма, и Мортиша пришла ему на помощь. — Спасибо, кара мия, — сказал он как обычно, но на его лице не было радости, за что Мортиша чувствовала себя ответственной. Сияя улыбкой, она взяла его руки в свои и остановила его. — Гомес, я должна извиниться, — подняв брови, он больше повернулся к жене и позволил одной из своих медвежьих лап опуститься ей на бедро, — Я не должна была так отталкивать тебя, — она искала утешения в его глазах, — ты мой муж, ты должен знать обо всех мыслях, которые приходят мне в голову.       Сжав ее бедро, его веки наполовину закрылись, когда он ослабил бдительность. — Так ты расскажешь мне сейчас, что происходит?       Мортиша наклонила голову, извиняясь, сдвинув брови. — Я еще не совсем готова, mon amour. Дай мне еще немного времени, и я все расскажу. Je vous promets. — Ах, твой французский, — прохрипел он, показывая вполне буквально глаза-сердечки, — если это то, что тебе нужно, карамия, то я подожду. — Спасибо, дорогой. Сейчас я разберу вещи Ларисы. Если бы ты мог позаботиться о ее счете для меня, это было бы великолепно. — Конечно, мой черный лебедь, — сохраняя зрительный контакт, он поднял ее руку, чтобы поцеловать ее тыльную сторону и позволить ей выскользнуть из его пальцев деликатным движением. Его обожающий взгляд заставил ее сердце биться чаще, а губы приоткрыться, когда она убрала руку и отпустила его.       Однако ее ненадолго оставили в комнате одну; Стерлинг появился вскоре после того, как Гомес ушел, держа в руках стопку пустых сложенных картонных коробок, а затем опустился на пол рядом с кроватью. Его дыхание учащалось то ли от бега по лестнице, то ли от того, что он нес тяжелые ящики. — Большое спасибо за вашу помощь, мистер Стерлинг. Обязательно позвольте моему мужу дать вам чаевые после того, как вы поможете ему с финансами. — Вы слишком добры, миледи. Не за что, — он поклонился, его рука лежала прямо на совершенно плоском животе. Достав что-то, чего Мортиша не могла видеть, из внутреннего кармана блейзера, он между двумя пальцами протянул ей визитную карточку, — Если вам когда-нибудь понадобится совет, обязательно позвоните мне.       Она взяла у него карточку и провела по ней пальцами, прослеживая высококачественную бумагу и напечатанные на ней слова. Возможно, она могла бы пригласить его через какое-то время; Гомес и он, казалось, хорошо ладили из-за их общего интереса к деловому миру. — Почему бы вам не зайти на второй день после Рождества? На обед?       Стерлинг склонился над степлером, пытаясь собрать коробки, когда он ответил: — Правда? Это так великодушно с вашей стороны, миссис Аддамс. Я проверю свой календарь и сообщу вашему мужу, — с треском последняя коробка встала на место, и он поставил ее, вытирая руки от картонной пыли. — Я пойду, — он протянул руку, и Мортиша пожала ее; твердый и нежный, теплый, многозначительный. — Было очень приятно, миссис Аддамс, — его впалые щеки наполнились улыбкой, и он отпустил чужую руку. — До свидания, мистер Стерлинг.       Дверь закрылась за ней, отрезав ее от внешнего мира и заперев в ней одни воспоминания. Это была только комната, вещи Ларисы и мысли Мортиши. Она потянула за внезапно стянувшийся шифоновый шарф, лежавший у нее на шее. Времени на то, чтобы все подробно осмотреть, не хватило бы, надо было все разложить по коробкам и разобрать дома, но от некоторых вещей, которые не хотелось бы оставлять, можно было бы избавиться.       Гомес уже упаковала свои чемоданы и оставил их в машине, чтобы они не мешали. Первое, что увидела Мортиша, были ноутбук и телефон Ларисы на столе. Обычно она не особо заморачивалась с технологиями, так что в какой-то момент ей понадобится помощь Уэнсдей. И вот так первые предметы отправились в одну из коробок. Это было не слишком сложно, не так ли?       Сидя за столом, она осмотрела ручки в держателе и заметила золотую, которую подарила Ларисе. Было приятно видеть, что она сохранила ее и, очевидно, регулярно ей пользовалась. Решив, что в остальном у них достаточно канцелярских принадлежностей, она положила остальное в другую коробку, которая отныне предназначалась для вещей, которые она либо отдаст, либо выбросит. Она также нашла там их старый ежегодник и заметила, что ее страница была вырвана. Должно быть, это произошло после того, как они в последний раз виделись, потому что, когда она пролистала его, страница была цела.       У Ларисы были свои недостатки — как и у всех.       Одним из них была ее мстительность, когда ее гордость была задета и ее беспринципность в преследовании чего-то (или кого-то). Ее действия варьировались по своей серьезности от чего-то простого, например, попытки вызвать у нее ревность, целуясь с парнем перед ней, который позже опозорил ее, сообщив всем, что проиграл пари, и это была шутка. И из-за Ларисы и обличения Гомеса в ночь, когда умер Гаррет Гейтс.       Это могла быть защита Мортиши, а может быть месть.       Ежегодник присоединился к ноутбуку в другой коробке, и Мортиша освободила остальную часть стола. Следующим был подоконник, где трагически погибло несколько растений. Потерев между пальцами сухие листья, они рассыпались и упали на пол. Их нельзя было спасти, было слишком поздно.       Мортиша подняла их и поставила рядом с коробкой с вещами, которые она не хотела бы оставить, заметив, что на улице был довольно солнечный день. Снег так ярко отражал солнце, что, образно говоря, обжигал сетчатку, а небо не имело права быть таким же голубым, как глаза Ларисы… Она задернула шторы.       Следующим был комод в другом конце комнаты. На нем лежали три рамки для фотографий, одна из которых была либо опрокинута, либо намеренно поставлена ​​лицевой стороной вниз. На среднем было изображение Невермора, перед которым стояла Лариса. Она выглядела молодо; Мортиша подозревала, что это был день, когда ее назначили директором, и ее охватило чувство, что она что-то упустила.       Другая была старым изображением собаки, с которой она выросла. Мортиша сразу узнала пса, потому что Ларисса говорила о нем без умолку всякий раз, когда они возвращались со школьных каникул. Она любила эту собаку; должно быть, это разбило ей сердце, когда ее родители отреклись от нее, и она была вынуждена оставить его. — Надеюсь, вы воссоединились, Леандер, — прошептала она, поглаживая собаку на картинке кончиком пальца.       Покручивая конец шарфа, у нее закралось подозрение насчет третьей фотографии, которое подтвердилось, когда она посмотрела на нее. На нем Лариса и она были в школьной форме, обняв друг друга за талию после того, как выиграли Кубок По… Ее со-капитан. На картинке сияла улыбка Ларисы; ничто не могло сделать ее такой счастливой, как победа. Мортиша обожала это в ней; свирепость и остроумие.       Лариса, должно быть, выключила фотографию примерно в то время, когда она сожгла страницу в ежегоднике, заключила Мортиша; ее удивило, что она не порвала ее. Она задавалась вопросом, почему Лариса сохранила эту фотографию даже после того, что произошло на воссоединении.       Сняв с шеи тонкий шифоновый шарф, Мортиша взяла фотографии в рамках, завернула их так, чтобы стекло не разбилось, и положила в коробку «для хранения». Это были самые легкие предметы, которые она поднимала сегодня, и все же они казались самыми тяжелыми.       Вернувшись к комоду, она открыла верхний ящик и тут же закрыла его. Глубоко вдохнув и опустив плечи, она снова открыла его. Это был ящик для нижнего белья. Мортиша не была скованным человеком, но знание того, что это были вещи Ларисы, давало ей ощущение неуместности, особенно в свете всех всплывающих на поверхность воспоминаний и связанных с ними осознаний. Тем не менее, она вряд ли могла оставить это Гомесу или Стерлингу, поэтому взяла себя в руки, собрала всё сразу и… Что теперь?       Некоторые пеньюары и халаты выглядели дорого и были слишком хороши, чтобы их выбрасывать, но что бы это сказало о ней, если бы она сохранила эти вещи? Нет, она не могла оставить ночное и нижнее белье Ларисы, поэтому положила их в другую коробку. Однако вид пастельных кружевных бюстгальтеров Ларисы навсегда останется в ее памяти — и она не возражала.       В других ящиках были только носки и колготки, в одном были несколько пар брюк — Лариса не была известна тем, что носила их, — и поэтому в них было легко разобраться. На тумбочке стояли книги типа «Горбун из Нотр-Дама», «Кармилла» и « Под стеклянным колпаком», рисовавшие нутряную картину жизни, которую вела Лариса.       Мортиша решила оставить книги вместе с очками для чтения, которые она нашла в том же ящике, но пропустила валиум и бутылку бурбона. Она продолжала складывать в коробки всевозможные вещи, не слишком задумываясь о том, нужны ли они ей на самом деле, потому что она не хотела оставаться здесь вечно и позволять Уэнсдей ждать. Будет достаточно времени, чтобы сделать это дома, в тишине и по кусочкам, чтобы ее не вырубила ее сентиментальность.       Ей нужно было разобрать только шкаф, но ей не нужны были все наряды Ларисы, учитывая разницу в размерах, и она оставила бы только пару вещей на память. Она нашла обширную коллекцию пальто с высоким воротником и платьев 50-х годов, пастельные и клетчатые. Перчатки на верхней полке, туфли на шпильках, разложенные на полу. На ее вкус все было довольно ярко, но это была явно Лариса.       Однако одно платье заставило ее перестать оглядывать вешалки — то самое, которое Лариса носила для своего образа Джуди Гарленд. Мортиша сняла платье, и оно вернуло женщину на их репетиции ночью в кабинете директрисы. Первоначальный план Ларисы заключался в том, чтобы произвести впечатление, не используя свои способности к изменению формы, чтобы показать свой истинный талант, поэтому они тренировались ночь за ночью.       Самое сомнительное, что они могли сделать в школьные годы, это подсыпать директрисе в вечерний чай то одно, то другое снотворное, чтобы она не проснулась от пения Ларисы. Они пробовали разные песни, но в итоге выбрали Embraceable You; Однако вопрос о том, насколько рациональными были эти решения, был спорным.       Придерживая платье спереди, Мортиша откинулась на спинку кровати и закрыла глаза, чтобы увидеть Ларису с распущенными волосами, чтобы она напоминала Джуди, сидящую за столом в этом платье, а сама она выступала в роли публики в кресле напротив. У них была только пара свечей, освещающих комнату, поскольку они не хотели привлекать слишком много внимания, их свечение мерцало на лице Ларисы, когда заиграл винил. - Один твой взгляд, — пела Лариса сладким и легким голосом, — и мое сердце пускается в пляс.       Она соскользнула со стола по мере продвижения вперед, двигаясь, как бабочка, с нахальной улыбкой и живыми, дерзкими глазами, которые играли с публикой — Мортишей — точно так же, как Джуди Гарланд когда-то так хорошо справлялась.       Мортиша вспомнила, как ей было тепло в обычно холодном офисе, и когда Лариса подошла и встала перед ней, напевая следующую строчку прямо ей, поэтому Мортиша впилась зубами в нижнюю губу, чтобы сдержать улыбку. — Моя интуиция подсказывает мне, что ты выйдешь на сцену, — голос Ларисы буквально трепетал от сильного вибрато и впечатлял Мортишу своими способностями. Сложив руки на сердце, Лариса продолжала, — если ты послушаешь ритм моего сердца, ты поймёшь, что я имею в виду, — а потом она протянула руку, быстро притянула Мортишу к себе и посмотрела ей в глаза, когда она пропела, — Обними меня, моя милая.       Ее глупое юное «я» думало, что это был всего лишь спектакль, что Лариса только что практиковалась в том, как заинтересовать публику, — это было серьезной ошибкой. Не обращая внимания, Мортиша низко обняла Ларису за талию, обняла ее так, как она сказала ей в песне, и они качнулись в близости при свечах. — Обними меня, незаменимая ты, — пропела Лариса и позволила костяшкам пальцев скользнуть по шее Мортиши.       Какое выступление! Было грустно, что в день шоу талантов Лариса почувствовала, что ей недостаточно репетиций, и в итоге она все-таки изменила форму. Все любили ее, но она не любила себя.       Мортиша медленно открыла глаза и была уверена, что хочет оставить платье себе. Остальные наряды придется с грустью раздать, иначе их просто сожрет моль на чердаке. Теперь осталось тщеславие и восхитительная коллекция косметики и кремов. Это была не цветовая палитра Мортиши, поэтому она, вероятно, оставила бы только фирменную помаду Ларисы. Бархатная лента.       Шкатулка с драгоценностями была интереснее; жаль, что в основном там были золотые броши и ожерелья, когда Мортиша считала себя скорее серебряной дамой. Так было до тех пор, пока она не увидела мерцающее серебро. Она рылась в обитой красным бархатом шкатулке, пока не нашла и не достала довольно длинное серебряное ожерелье. Ее взгляд скользнул по его длине, и как только она добралась до флакона-амулета, она поняла, что это было.       Поднеся флакон поближе, она осмотрела его и определила прозрачную жидкость в конусообразном стеклянном флаконе. Более широкая вершина была украшена серебряными украшениями, что делало ее похожей на кристалл кварца длиной около двух дюймов. Мортише это нравилось, несмотря на страдание, которое оно представляло, а может быть, и из-за него. Когда она надела его, флакон оказался прямо там, где она могла чувствовать биение своего сердца.       Она коснулась его и позволила событиям последних нескольких дней вернуться к ней, на этот раз мирно. В то же время бессонная ночь настигла ее и заставила прилечь на кровать, хоть на мгновение. Она легла посередине кровати, оценив ее размер, и посмотрела в потолок, играя пальцами с ожерельем.       Она услышала, как тикает будильник на прикроватной тумбочке в коробке, которую она положила, как тикают ограниченные секунды, оставшиеся в ее жизни. Если бы она могла вернуться в прошлое, изменила бы она что-нибудь? Она любила своего мужа всем сердцем, и он подарил ей счастье, о котором другие люди могли только мечтать — Лариса же только прикасалась во сне.       Еще одним бременем, связанным с экстрасенсом, было то, что фраза «ты не могла знать» практически не применялась. Мортиша знала. Однажды ночью, прежде чем они окончательно рассорились, она гадала Ларисе по руке и увидела, что приготовила для нее жизнь… и решила никогда не говорить об этом.

***

— Ты уверена, что хочешь попробовать хиромантию? Таро дает гораздо более конкретные ответы… — посоветовала Мортиша, ставя горящую свечу на тумбочку Ларисы, прежде чем опуститься на ее кровать. Лариса сидела напротив нее, скрестив ноги, ее лицо было в тени, поскольку единственным источником света была свеча — просто для атмосферы. — Не смейся надо мной, но я немного настороженно отношусь к Таро, — застенчиво объяснила она. — Ой, Лисса, — посочувствовала Мортиша, ненадолго накрывая руку Ларисы своей, — бояться нечего, это не причинит тебе вреда, если ты об этом беспокоишься. — Нет, нет, я знаю… — Лариса засмеялась, чтобы скрыть свою неуверенность, — я… я просто столько жуткого слышала о карте башни, вот и все. — Это твое чтение, тебе выбирать, — заверила Мортиша, тепло моргая, — А теперь устраивайтесь поудобнее.       Они уже были в пижамах, чтобы обеспечить комфорт, и Мортиша не могла не ухмыльнуться, глядя на то, как Ларисе все еще приходилось заставлять себя расслабить свое тело. Казалось, она всегда была на взводе, осторожна и бдительна — неудивительно, что она страдала от этой ужасной боли в шее. — Готово, — объявила Лариса, и Мортиша должна была признать, что теперь она выглядела на удивление довольной и спокойной, с распущенными волосами, заправленными за уши, без макияжа. — Очень хорошо, — Мортиша взволнованно подняла брови, сверкая глазами, — начнем. Положи руки на матрас перед собой ладонями вверх. — М-м-м, — промычала Лариса, следуя инструкции. Она наблюдала за Мортишей, позволяя своим рукам парить над ее руками.       Сначала они были довольно высоко над ее, а потом она медленно опускала их, пока не почувствовала энергетическое поле Ларисы. Улыбаясь с закрытыми глазами, Мортиша сказала: — Ты чувствуешь это? Это наши ауры соприкасаются. — Да, чувствую, — выдохнула Лариса с изумлением, как у ребенка, который только что стал свидетелем рождественского чуда.       Мортиша поднесла руки еще ближе, но не совсем касаясь, просто чувствуя тепло Ларисы. Ее энергия была сильна, связь, которую она строила, была глубже, чем когда-либо прежде. Лариса словно приглашала ее, полностью отдавалась и доверяла ей.       Фрамп слышала только ровное дыхание Ларисы и потрескивание свечи; она чувствовала тепло на своей коже, смешанное с покалыванием, вызванным глазами Ларисы.       Нарушив молчание, Лариса спросила: — Что ты видишь, Тиш?       Позабавленная ее любопытством, Мортиша тихо ответила: — Я все еще устанавливаю связь с твоим духом. Закрой глаза, пожалуйста.       По усилившейся энергии она могла сказать, что Лариса сделала, как она просила; она чувствовала себя так невозможно близко к ней. Заметив, что ее руки трясутся, она закрыла оставшуюся щель и положила свои руки на руки Ларисы. От прикосновения ей на глаза брызнули слезы, и она хотела выпустить их, но не смогла, только вздохнула. — Что? Что-то случилось? — Лариса была обеспокоена и слегка провела пальцами по ладони Мортиши. — Нет, — Мортиша улыбнулась, — это просто отнимает много сил. Сейчас я начну чтение.       Когда она взяла Ларису за руку и подняла ее, чтобы лучше видеть в скудном свете, Лариса спросила: — Могу я теперь открыть глаза? — Ты можешь, но не обязана, —Мортиша начала проводить линии на правой ладони подруги, — делай так, как тебе удобно.       Начав с линии сердца, она прощупала путь от внешней стороны ладони к участку между указательным и средним пальцами. — Ты девушка с сильными эмоциями, но тебе трудно выразить их правильно, хотя ты способна безмерно любить.       Подняв взгляд, она обнаружила, что глаза Ларисы прилипли к ее губам. — Это хорошо? — Это ты, Лисса, — мягко сказала Мортиша, — это не приговор.       То, как глаза Ларисы быстро двигались из стороны в сторону, создавало у нее впечатление, что она все еще не знала, что об этом думать, но больше она ничего не сказала.       Переходя к линии, отвечающей за мысли, Мортиша продолжила: — Я вижу, что ты сейчас переживаешь трудные времена, — было трудно сформулировать то, что она увидела, потому что хиромантия говорила ей, что девушка перед ней была на волоске от того, чтобы развалиться. — Наверное, это просто ситуация с родителями, ничего важного, — настаивала Лариса, рука ее дернулась, как будто она собиралась ее убрать. Мортиша легонько сжала ее, чтобы успокоить; она не была уверена, хочет ли она пройти через это сейчас. — Я вижу… твоя… линия судьбы разорвана, — она провела кончиком пальца чуть ниже среднего пальца к запястью, слегка толкнув его. — Что это значит? — глаза Ларисы были сужены, она моргала чаще, чем обычно, встревоженно. — Потеря, — вынуждена была признаться Мортиша, и это причиняло ей боль, потому что она не могла избавиться от ощущения, что Лариса потеряет ее. Однако она решила скрыть это от Ларисы, — в том, что ты только что сказала, есть смысл…       Кивнув, Лариса согласилась: — Да, конечно, — хотя звучало сомнительно.       Обогнув основание большого пальца Ларисы, она прочитала: — Ты… Твоя линия жизни говорит мне, что ты была одна большую часть своей жизни… — ей не следовало соглашаться на это, — и ты все еще ищешь, но не уверена в том, кто может стать твоим домом.       Когда она подняла глаза, губы Ларисы почти незаметно дрожали, так что Мортиша не могла понять, хотела ли она что-то сказать или это были эмоции, готовые вырваться на свободу. Без помады Мортиша могла видеть, что Лариса сильно кусает губы.       Вернувшись к линии жизни, она поняла, что она короткая, что заставило ее чувствовать себя неловко, но напомнила себе, что это может быть просто связано с историей предков. Нет причин волноваться, сказала она себе, но не заметила, что напрягается и неровно дышит. — Давай посмотрим на твою левую руку и посмотрим, что готовит тебе будущее, — выдавила она, слишком стараясь, чтобы это звучало позитивно.       Лариса больше ничего не сказала, просто позволила ей взять другую руку и наблюдала за ней в трансе. Как Мортиша потеряла себя, и ее чувства начали кружиться. Ее дыхание снова участилось, и она невольно надавила на ладонь Ларисы. Она закрыла глаза, и ее поразило видение. Пытаясь остановить это, она заставила себя открыть глаза, но в итоге смотрела прямо перед собой, застыв и потеряв связь.       Мортиша увидела обнаженное, беззащитное тело Ларисы, лежащее на ложе из роз, шипы которых оставили царапины по всему телу. По мере развития видения розы высохли и смялись. Одновременно жизнь исчезла из глаз Ларисы, оставив ее бледной и сломленной. Наконец, высокая фигура Ларисы была поглощена морем мертвых роз, пока она не исчезла с поверхности земли, без следа, который когда-либо существовал. — Мортиша? Ты здесь? Женщина, обреченная ждать до последнего одинокого вздоха. — Мортиша! Ты в порядке, дорогая?       Вернувшись из видения, Лариса трясла ее, впиваясь пальцами в предплечья. — Лисса, я… ​​Да, я в порядке, я в порядке, — повторила она, все еще сбитая с толку. — Что произошло?! — Лариса чуть не заплакала, и Мортиша положила руку на ее предплечье, успокаивающе потирая вверх и вниз. — Я в порядке, правда. Просто мои силы еще не под контролем.       Лариса кивнула, но короткие вздохи выдавали, что она сдерживала рыдания, и Мортише стало от этого хуже; она должна была остановиться, когда увидела первые негативные признаки. — Хочешь пойти спать? — предложила Мортиша, чувствуя, что им следует просто закончить все это и притвориться, что это был всего лишь кошмар. — Эм, да, хорошо…       Как бы она ни пыталась заснуть той ночью, ей не давали уснуть ее угрызения совести, а также мрачное видение. Она не хотела этого видеть. По крайней мере, она не сказала Ларисе ни о чем. Даже о том, что она останется одна до конца жизни и умрет несчастной и нелюбимой. Зачем Вселенной было показывать ей это?       Беспокойная, она повернулась и натянула одеяло на голову. Даже сквозь толстый слой ткани она вскоре услышала всхлипы Ларисы, и у нее упало сердце. Это было на ней, это была ее вина, что ее лучшая подруга плакала сейчас после того, как она только что потеряла свою семью. Это было неправильно, поэтому Мортиша откинула одеяло и направилась к кровати Ларисы.       Сначала она просто села на нее и положила руку на плечо Ларисы, успокаивая ее, но это заставило ее только вздрогнуть и издать дрожащее рыдание. Желая остановить это, Мортиша приподняла одеяло Ларисы и легла рядом с ней, чтобы она могла притянуть ее к себе и погладить щеку большим пальцем, пока она не успокоится.       Лариса вцепилась в нее с отчаянием перепуганного ребенка, дрожа даже в ее объятиях. Если бы она могла убрать всю эту боль, она бы сделала это, а не добавила к ней ещё больше. Мортиша могла только проклясть вселенную, проклясть нить судьбы, опутавшую Ларису паутиной безнадежной любви и страданий.       Когда Лариса снова открыла глаза, она посмотрела прямо в глаза Мортиши, которая все еще держала ее. — Что ты увидела? — выдохнула она, полная страха.       Отказываясь причинять дальнейшую агонию, Мортиша болезненно улыбнулась и притянула Ларису еще ближе. — Все, дорогая.

***