от нуля до итога

Есть люди, которые окружают себя высокой стеной,

а сами мечтают, чтобы вы её разрушили, и если вы

этого не сделаете, то никогда не узнаете

по-настоящему человека, который за ней живёт.

(Артур Хейли «Отель»)

Time — Hans Zimmer

В кухне тихо, темно и холодно — три этих пункта давно стали естественной средой обитания, — свет уличных фонарей едва долетает до окон, но всё же достаёт до лиц, мягко очерчивая острую линию челюсти. Тэхён силится не поднимать на Чонгука глаза. Чужая суровость давит. У Тэхёна взгляд напуганный и виноватый. У Чонгука в глазах — стекло нерастаявших ледников. Пальцы нервно теребят друг друга; волосы очень кстати спадают на лоб, прикрывая лицо. Он всё ещё не может привыкнуть к тому, что его не видят, и ему не обязательно защищаться от чужого взгляда своим опущенным. В груди что-то сильно трётся — будто сердце, не выдержав столько чувств за раз, пытается протиснуться сквозь рёбра и убежать. Тэхёну тоже хочется убежать. В книгах это чувство обычно описывают как «на душе скребут кошки». У Тэхёна никогда не было кошек, но ему почему-то кажется, что это описание совсем не подходит. Он ощущает себя так, словно не должен сейчас здесь находиться. И вместе с тем — где, если не здесь? Шаги по мягкому ковру совсем беззвучные. Ким ступает медленно и очень боязливо, мечтая побыстрее скрыться из зоны чужой досягаемости, и только резко вдыхает, когда его внезапно хватают за плечо. Повернуть голову выходит само собой. Чонгук хмурится, смотрит в пол, спускаясь рукой ниже, трогает предплечье и, в целом, выглядит озадачено. Тэхён решает постоять молча. Хватка становится крепче, хочется вырваться и бежать, потому что старший трогает его руку хоть и грубо, почти больно, но в этом жесте видеть не беспокойство и заботу очень сложно. Тэхён не справляется. — Ты вообще хоть что-нибудь ешь? Младший сдвигает брови к переносице, всматриваясь в чужое лицо. Чонгук стоит против света, и разглядеть его очень трудно, но блестящие глаза видно даже чересчур чётко. Звёзды обычно сияют только ночью, но у Тэхёна в груди рождаются свои законы. — Ем, — небрежно выдёргивая руку из хватки, Ким отходит на шаг и трёт кожу, на которой от чонгуковых пальцев точно останутся синяки. — Сбегаешь? Тэхён нервно сглатывает и кусает губы, не в силах отвести от старшего глаз. Он смотрит в пол и дышит немного рвано, словно пробежал пару лестничных пролётов вниз. — Ухожу. — Насовсем? Тэхён слышит, как что-то ломается. Не голос — тот у Чонгука всегда звучит очень ровно. Что-то внутри, поважнее костей. — Если хочешь, уйду насовсем. И мысленно кричит «пожалуйста, скажи нет». Чонгук выглядит растерянно, хоть в темноте разглядеть его эмоции довольно трудно. — Ты на меня работаешь, — перевести в шутку почти не пытается. — Я ничего не подписывал. Разговор кажется настолько пустым, бессмысленным и глупым, что принимать в нём участие для обоих видится чем-то абсурдным. Чонгук чувствует неуверенность в голосе, слышит чужое замешательство и так же ощущает своё. — Мне нужны продукты на послезавтра. — Хорошо. Чонгук отстранённо бурчит ответное «хорошо» и чуть отворачивается всем телом. Тэхён видит, что он всё ещё напряжён. — Тогда до завтра? — надежда сквозит так, как не продувает даже ветер сквозь треснутые рамы в его квартире. — До завтра. Тэ коротко кивает и медленно бредёт на выход. Чонгук его не провожает — так и остаётся стоять в кухне и смотреть в сторону, — но младшему это не так важно. Дурацкая улыбка на сухих, потресканных губах — вот, что кажется важным.

* * * * *

Первый протёртый столик сияет собственным отражением; тряпка из руки постоянно выпадает. Тэхён совершенно не может сосредоточиться. Из колонок доносится новогодняя музыка, всегда весёлая настолько, что уже тошнит. На часах шесть утра, и людей в это время ещё нет. Из кухни слышатся звуки мытья посуды, звон столовых приборов и ругань шеф-повара. Гирлянда, висящая над окнами, гаснет и загорается вновь, каждый раз врезаясь в уставшие глаза ярко-красным. Постепенно кафе наполняется запахом не только моющих средств, но и свежей выпечки и кофе. У Тэхёна урчит в животе. Рабочий фартук затянут так туго, что нечем дышать, хотя, возможно, ему так только кажется. Сменные туфли снова натирают, рубашка сдавливает горло, а не уложенные волосы раздражающе спадают на глаза. Хочется сесть у барной стойки прямо на холодный пол, прикрыв голову руками, чтобы не слышать, не видеть, не думать, не чувствовать. Чтобы одному, но с кем-то. Противоречить себе — ещё одна форма схождения с ума. Личный круг ада по Данте. — Тэхён, — напарник отвлекает от мыслей, недовольно наблюдая за слишком медленной работой. — Первый посетитель пришёл, встреть его, — Джухён уходит обратно в кухню, причитая себе под нос об «отсутствии ответственности», а Тэхёну хочется кинуть в него эту тряпку. Но вместо этого он просто поворачивается к гостю, шагая в сторону занятого столика, чтобы принять первый заказ. — Доброе утро, — рабочая улыбка кажется такой явно натянутой, что смысла в ней значительно отбавляется. — Доброе, — девушка в ответ улыбается приветливо, почти не поднимая глаз. — Мне пожалуйста… Фоновым шумом звенит эхо собственных мыслей. Они звучат всё громче, всё неразборчивей. Удушающе, насильно, оглушающе. Давят, топят, ломают. «Недостаточно хорош», «неправильный», «безответственный», «несерьёзный». «Чужой», «лишний», «ненужный». Прийти в себя выходит лишь через сорок минут, когда выдаётся свободное окошко, которое Тэхён наполняет дымом сигарет на заднем дворике кафе. Воздух холодный, а пальто он не надел; только давится дешёвым табаком и усталостью, не дающей нормально спать. Мурашки неприятно пробегают по телу, голова идёт кругом от запаха выпечки, которой пропахла его форма, и сигарет, которые он курит сквозь тошноту и отвращение. От себя ведь тошно. И от собственной слабости. Тэхён кидает окурок на землю, притаптывая носком рабочих туфель, быстро стряхивает упавший пепел с фартука и выпрямляется, подставляя лицо под тяжёлые капли срывающегося дождя. Когда-нибудь зима закончится. На улице так точно. А что насчёт души?

* * * * *

Шаги по коридору кажутся оглушающими. Тэхён крепко прижимает к груди папку с документами, вжимаясь в её края кончиками пальцев до боли. На него никто не смотрит, его никто не замечает, но в груди ноет чувство, что всем есть до него дело. От одиночества себя так не спасёшь. Тэхён стучит в дверь трижды: неуверенно, робко, едва слышно. По ту сторону слышится короткое «войдите», а голос в голове кричит испуганное «беги». — Это я, — Тэ сперва заглядывает, просовывая в дверной проём лишь голову. Старший Ким смотрит из-под тонкой оправы очков и, перестав писать, вопросительно поднимает брови. — Документы, — напоминает, приподняв папку в воздухе. — Зайди тогда, — возвращаясь обратно к работе. Тэхён кивает, скорее, самому себе и медленно проходит внутрь, беззвучно закрывая за собой дверь. В кабинете светло и тихо, за исключением еле слышимого звука увлажнителя воздуха и проезжающих где-то внизу машин. Стены выкрашены в серый и заставлены тёмно-коричневой мебелью. Нет ни одного живого цветка — только картины и пустые вазоны с фигурками из поездок за границу. Панорамное окно по бокам прикрыто плотной шторой тёмно-синего цвета; клочья мокрого снега размазаны по стеклу. Тэхён изо всех сил старается не обращать внимание на явный тремор рук и ком, ставший поперёк горла. Атмосфера давит так сильно, что хочется забиться в угол, закрыть голову руками и просить оставить в покое. Пожалуйста. — Присядешь, может? — отец хмыкает, привычно качая головой. Тэхён приземляется слишком больно. Тэ облизывает губы, замечая, что старые ранки покрылись тонкой коркой, и садится в кресло напротив, крепко держа папку руками, будто она — его спасательный круг. — Давай, — Ким протягивает ладонь, вырывая из-под ног последний островок спасения. Его голос звучит так басисто-громко, отскакивая эхом от стен полупустого кабинета, что хочется закрыть уши и начать дышать на счёт. Пожалуйста, потише. — Слышишь меня? — Ким-старший хмурится, смотря на растерянность сына, и раздражённо вздыхает, получая папку в руки. Тише. Пока тот шелестит бумагами, ставя свои подписи где надо, Тэхён сжимает и разжимает кулаки, ощущая покалывание в пальцах. К лицу приливает кровь, пуская мерзкие мурашки по спине к самому затылку, а дрожь только усиливается, отбирая силы на то, чтобы просто встать. Один. Два. Три. — Подпиши здесь. Тэхён вздрагивает, поворачивая голову к отцу, и опускает взгляд на протянутые листки и ручку. Ждёт, пока тот отвернётся хотя бы на секунду, чтобы дрожащие руки не так бросались в глаза, и быстро ставит подписи, дёргаясь снова от ледяного: — Вопросы? — Когда я могу выходить? Умоляю, мне так трудно дышать. — С понедельника. Прошу. Тэхён кивает и незаметно опирается на руку, пока встаёт. Меня не слышат? — Сын, — окликает его Ким, когда тот уже доходит до двери. Тэ поворачивается, не поднимая на отца глаз. — Не подведи меня. Тон звучит не как ободряющий. Так звучит лязг заледеневшего металла, когда ржавые цепи переламываются от холода и влаги, пуская якорь на самое дно. Якорь Тэхёна вошёл глубоко в песок Северно-Ледовитого.

* * * * *

February 1, 2023 — Sleeping At Last

Стук по дереву гулко звучит с той стороны; тяжёлые пакеты оттягивают руку, и Тэхён чувствует, как та немеет до локтя. В подъезде пахнет сигаретами и сыростью, но Ким знает, что за этой дверью мир немного, но всё же другой. Сквозняк лижет кожу на шее, где ворот едва ли прикрывает её. Шарф он снова не надел. Чонгук не открывает дверь ни через минуту, ни через две. Тэхён стоит на коврике, переминаясь с ноги на ногу от холода, и рассматривает продукты, виднеющиеся из пакета. Снова стучит, чуть уверенней и настырней, и только после непрерывного десятисекундного стука за дверью слышаться медленные шаги. Чонгук открывает дверь уже привычно нехотя, чуть толкая ту пальцами, но всегда оставаясь в пределах квартиры; всегда отходит на шаг назад и всегда смотрит куда-то справа от собеседника. — Сильно хотел увидеться? — безразлично кидает Чон, пропуская Тэхёна внутрь. Младший давится возмущением, потому что… откуда в Чонгуке столько наглой уверенности? — С чего ты взял? — Громкость стука определяется настойчивостью. Если бы Чонгук мог, он бы увидел весь спектр негодования на тэхёновом лице. — Ты долго не открывал, — заталкивая пакеты в кухню, Тэхён попутно скидывает пальто с чуть сутулых плеч. — Не было желания. — Но ты всё же открыл. — Было раздражение от назойливого звука, который никак не прекращался. Тэхён разрешает себе слышно фыркнуть и раскладывает покупки на столе. Чонгук садится на своё место, но в окно почему-то не смотрит, принимаясь ощупывать продукты. — Сразу ищешь, к чему прицепиться? — Тэхён поджимает губы, складывая руки на груди, смотрит снизу-верх, будто если твой взгляд выше взгляда собеседника, это сделает тебя авторитетней. Плечи расслабленно опускаются, когда Ким понимает, что перенял привычку брата. — У меня аллергия на виноград. — Прости, — младший вздыхает, трёт ладонями лицо и мысленно ругает себя за оплошность. — Не извиняйся, — Чонгук жмёт плечами и откладывает пакет в сторону. — Просто съешь сам. Тэхён кивает. Больше для себя — Чонгуку всё равно, отвечают ему что-то или нет. Он всегда одинаково равнодушный и закрытый. — Расскажешь что-нибудь? Ким удивлённо поднимает голову, возвращаясь из собственного мирка, в котором тихо и спокойно, в этот, где Чонгук глухо стучит пальцами по столу и смотрит в стол. В воздухе повисает призрачное любопытство, которое Тэхён ловит дрожащими пальцами и крепко прижимает к себе, вдыхая запах распустившихся гераней на подоконнике и недавно заваренного Чонгуком чая. Садится за стол, смотрит в окно вместо Чонгука, где солнечный диск в последний раз перед вечерней дымкой отблёскивает в металлическом подоконнике, и неуверенно улыбается. — Я уволился с работы. Брови Чонгука комично взлетают вверх, а сам он выглядит так, будто эта новость его искренне удивила. Тэхён не может не улыбнуться шире. — Я, конечно, плачу тебе за работу, но не думаю, что этих денег хватит на… — Нет, дело не в этом, — тяжёлый вздох слышат оба, но один его стыдится, а другой игнорирует. — Я устроился на другую работу, там… больше платят, — Тэхён неуверенно прокашливается, заправляя прядь за ухо, но та сразу же выпадает обратно, раздражающе щекоча веко. — Куда, если не секрет? — В фирму, — теперь стук пальцев слышен от тэхёновых. — В фирму отца. — Здорово, — кивая в подтверждении. — Когда работаешь с кем-то из знакомых, чувствуешь себя спокойней. — Нет, — Тэхён отвечает так резко, ударяя ладонью по столу, что Чонгук дёргается. — Извини, просто… всё совсем не так. Всё совсем не просто… — Значит ты не хотел у него работать? — Нет. — Зачем тогда согласился? — Это не твоё дело, Чонгук, — грубо вылетает, и Тэхён тут же жалеет, прикрывая глаза. — Согласен, это не моё дело, — саркастично выплёвывает, вставая из-за стола. Младший не поворачивается, когда Чон оказывается за его спиной и заваривает чай, нервно гремя кружками. Не поворачивается, когда слышит дрожащий выдох. Даже когда Чонгук, не шевелясь, стоит позади, упираясь ладонями в столешницу, тоже не поворачивается. Только распахивает глаза, смаргивая влагу, когда Чон садится обратно, подвигая чашку со слоником уже ему, Тэхёну. В кухне заметно смеркается; фонарь под окнами ещё не зажегся, и ничего не мешает Тэхёну насладиться темнотой, тишиной и мнимым одиночеством. Одиночеством, когда один, но всё же с кем-то. У Чонгука залегли небольшие синяки под глазами, а межбровная складка тенью осела на лице, появляясь каждый раз, когда тот молчит. Пальцы, обнимающие кружку, беззвучно по ней постукивают. В нос ударяет запах чая и порошка от его одежды. Тэхёну снова хочется спросить, не холодно ли ему в одной футболке, ведь он отчётливо видит мурашки, густо покрывающие кожу, но решает тактично промолчать. Или из трусости. Он себя уже слабо понимает. — Чонгук, — чужое имя из собственных уст звучит слишком тепло. С тихой просьбой, сквозь дебри чужих снов, где один не толкает, а другой — не уходит сам. Через шёпот ветра в оконной раме своей квартиры и тихий гул холодильника в чужой кухне. Старший вопросительно мычит и берёт чашку двумя руками, а Тэхён замечает, как его взгляд поднялся чуть выше — Чонгук смотрит не прямо в лицо, но его собственное выглядит так, будто его сумели заинтересовать на несколько процентов из тысячи. — Твои волосы, — Тэхён неосознанно трогает свои и опускает взгляд. — А что с ними? — хмурость разбивается о чужое любопытство и красит щёки обоих в нежно-розовый. — Краска, — он нервно теребит прядку, спадающую на лоб, и чувствует, как рассыпаются буквы на чужих руках в виде слоя невидимых мурашек, — немного смылась. Чонгук поджимает губы и запускает пятерню в волосы на затылке, будто сможет наощупь понять их цвет. Бледно-зелёные пряди грубые, немного жёсткие, и Чон трогает те у корней, чувствуя разницу, но совершенно не видя причины, зачем ему что-либо менять. — И что? — Можно перекрасить. — Нельзя. Тэхён закрывает рот так, будто его перебили, но тут же включается в диалог, вставляя копья в землю там, где давно выжжено. — Почему нет? — Мне это не нужно. — Ты хочешь отрастить свой цвет и состричь? — Я ничего не хочу, — грубо прилетает в ответ, и Тэхён замолкает. Он, в общем-то, понимает, что это за чувство. Не так хорошо, как сам Чонгук, потому что давно привык к спутанным ниткам где-то в рёбрах, но достаточно для того, чтобы сочувствующе поджать губы и перестать пытаться. Простучать по столу тремя пальцами, сделать ещё с десяток глотков уже остывшего чая, кинуть несколько взглядов, которые никогда не пересекаются с чужим. Хотя бы одним, самым маленьким. Незначительным для кого-то, но слишком значимым для него самого. Чонгук его не видит — только слышит, ощущает присутствие и чувствует эфемерные выдохи где-то запредельно близко. Будто ты рядом с экзопланетой, где есть жизнь, но тебе слишком страшно попасть туда: там ведь всё такое живое. Куда тебе, поломанной игрушке с детской площадки дворика, в котором давно никто не живёт. Тэхён кусает губы, морщась от того, как они припухли, царапает кожу возле ногтя указательного и считает в уме секунды, сам не зная до чего. Взгляд медленно бродит по кухне, цепляясь за каждый содранный кусочек обоев — видимо, Чонгук иногда сцарапывал их пальцами, — метит траекторию от потолка до чоновой макушки, подмечая, что те в квартире довольно высокие, и мысленно соглашается с тем, что на холодильник можно поставить какой-нибудь обыкновенный плющ, чтобы свисал до середины и давал немного больше кислорода. А когда тормозит глазами на подоконнике, то замечает две коробки, которые Чонгук, очевидно, не поняв их предназначения, просто отставил в сторону, не захотев спрашивать. — Чонгук, — и снова выдыхает так, будто стоит на площади в тридцатиградусный мороз, боясь лишний раз шевелить губами — вдруг станет ещё холоднее? Старший же только тяжело вздыхает, будто рядом с ним ребёнок, который в сотый раз спрашивает что-то нелепое. И вопросительно мычит. — А если бы я купил краску, ты бы согласился покраситься? — Что? — Чонгук сдвигает брови у переносицы и недовольно поджимает губы. — Просто обновить цвет, ничего больше, — видя чужое замешательство, Тэхён продолжает, пока дают: — Обещаю, я обновлю в точно такой же, какой был до. — Откуда ты можешь знать, какой был до? — старший буквы почти выплёвывает, а Тэхён ими почти давится, но всё равно попыток не бросает, набравшись смелости от собственной мысли вернуться сюда снова — ему ведь ещё цветок на холодильник ставить. — Пожалуйста, — единственное оружие, оставшееся за спиной. Чонгук вновь тяжело вздыхает. Кажется, будто пятьдесят процентов углекислого газа в квартире — это именно частые вздохи старшего. — Если ты меня обманешь, я убью тебя, — Чон встаёт первым, волоча ноги в ванную и проводя кончиками пальцев по бороздкам в чуть поцарапанной двери. Тэхён подскакивает с места и, взяв упаковки с краской, бежит следом. Чонгук уже сидит на краю ванной и выглядит наиграно-несчастно. Крутит шнурок своих спортивок, смотрит в одну точку на коврике и, в целом, выглядит так, будто его заставили не только моральной силой, но и физической. Тэхён же — улыбается. Читает инструкцию несколько десятков раз, чешет затылок и вертит бутыльки в руках, будто они расскажут ему, с чего начать. — Ты когда-нибудь делал это? — Чонгук, чувствуя повисшее напряжения и затянувшееся бездействие, упирается ладонями о ванну и приподнимает голову, почти не отводя взгляда от всё той же точки на ковре. — Я… — Ким поджимает губы и откручивает крышку, кидая взгляд на своё отражение в зеркале: щёки от напряжения зарумянились и взгляд блестящий и заинтересованный. Тэхён давно себя не видел таким живым. — Нет. Обманывать смысла нет; Чонгук на это лишь поджимает губы и согласно кивает. — Я прочёл инструкцию. «…и ничего не понял» — хочется добавить, но он тактично молчит, стараясь создать ауру спокойствия хотя бы для Чонгука. Старшему, судя по виду, абсолютно всё равно. Он просто сидит и смиренно ждёт, иногда выпадая из реальности — Тэхён замечает это по стекленеющим время от времени глазам. — У тебя есть заколки? — Зачем? — Мне нужно разделить волосы. Чонгук показывает пальцем на шкафчик под раковиной, и Ким, достав заколки, подходит так близко, что почти упирается коленями в чонгуковы. — Мне нужно коснуться тебя, — тихо обращает на себя внимание. Чонгук заметно напрягается. — Я просто коснусь головы, всего несколько верхних прядей. Старший коротко кивает, и Тэхён, помедлив пару секунд, будто собираясь с духом, мягко берёт его прядки в ладонь и аккуратно закалывает почти на макушке. Потом то же проделывает с другой стороны и на затылке, а когда отходит на шаг назад, то прикладывает кулак к подбородку, безуспешно пытаясь сдержать улыбку. Чонгук, чувствуя его настроение, просто в очередной раз вздыхает с усталым «давай закончим с этим побыстрее» и прикрывает глаза, когда Тэхён становится так же близко, принимаясь пачкать выцветшие пряди новой краской. Отвлекается на то, как дрожат его ресницы, старается не прикасаться к коже и перечитывает инструкцию ещё несколько раз. Рвёт фольгу на слишком маленькие части, злится на то, что переводит зазря, а потом злится ещё больше, когда понимает, что она и не нужна вовсе. Пачкает волосы там, где не надо, а Чонгук, чувствуя краску на макушке, ворчит и куксится за то, что «будет грязно», а Тэхён только бьёт его по рукам, потому что «там не высветлено, Чонгук». Долго отмывает руки после, закатывая глаза, когда понимает, что ничего не оттирается. И ни за что не признается старшему в том, что тот тоже перепачкал пальцы. На лице у Чонгука отпечатался след смирения и тэхёнового энтузиазма — в виде поджатых губ, недовольно сдвинутых бровей и редких подёргиваний коленом. Тэхён ожидал большего сопротивления, а потому, наблюдая Чонгука в цветных заколках и нелепо измазанных в краске волос, сидит на полу и смотрит снизу-вверх, не попадая в его поле зрения. — Скоро смывать? — Скоро. Чонгук коротко кивает и, вновь приобретя отстранённый вид, дёргает ногой в такт проносящимся в голове мыслям. Мыслям в голове Тэхёна. У Чонгука довольно большие глаза в моменты, когда он не хмурится. Щёки немного порозовели и больше не выглядят такими неестественно серыми. Его губы не очень симметричны, но Тэхён, должен признать, находит в этом по-детски милую очаровательность. Ким медленно изучает его лицо — так же медленно, как изучал Чонгук лицо Тэхёна своими руками, — и замечает чуть отросшую щетину, которую старший, будто прочитав мысли, трогает ладонью. А потом встаёт, подходит в умывальнику, задевая сидящего на коврике Кима ногой, и достаёт принадлежности для бритья, принимаясь намазывать подбородок пенкой. — Я хочу помочь тебе побриться, — вдруг говорит Тэхён, подскакивая с места. — Зачем? — Чонгук замирает, и густая капля пены плюхается в раковину с едва слышимым шлепком. — Просто хочу. — А если я просто не хочу? Тэхён пожимает плечами, на время забывая о том, что его немых жестов никто не замечает, и берёт бритву с умывальника, поворачиваясь к Чонгуку всем телом. Старший чувствует отголосок дыхания на своей шее и ёжится, надеясь, что Тэхён не слишком близко. — Почему ты вечно лезешь под руку? — Я никогда не брил другого человека. — А ещё — никогда не красил. Я у тебя что, подопытный кролик? — Нет, хотя с кроликом я бы ещё поспорил. — Что? — Что? Тэхён поджимает губы в улыбке, наблюдая замешательство на лице напротив. Чонгук, приоткрыв рот, какое-то время возмущённо молчит. — Ты назвал меня кролем? — Пока нет, — пожав плечами, Тэхён убирает поднятую руку старшего мягким движением собственной. — Но мог бы. — Ты что, издеваешься? — Не дёргайся, я не хочу тебя ранить, — бурчит Ким, несмело прикасаясь лезвием к чужой напененной щеке. Чонгук сжимает губы в тонкую полоску, а Тэхён старается внушить себе, что тот смотрит на его губы неосознанно. Свои же слова эхом звучат в голове, будто не в силах найти себе места в этой крохотной ванной. Правда не хочу. Скажи Тэхён это вслух, Чонгук бы ему поверил?

* * * * *

Dui Beni — Oguz Kont

— Это шутка? — Вообще-то нет, просто я подумал… — Тебе не кажется, что каждый раз, когда ты думаешь, это вредит моему душевному равновесию? — У тебя не равновесие, Чонгук, а качели, на которых тебя самого тошнит, — огрызается Ким, вваливаясь в квартиру Чона на следующее утро. Чонгук отшатывается, почти прижимаясь лопатками к стене, лишь бы не коснулись. Тэхён остервенело снимает пальто, дёргаясь от внезапно хлопнувшей входной двери, и буквально заскакивает в кухню, лишь бы не услышали. Старший входит минут через пятнадцать — давая время или просто не хотя попадаться под горячую руку, но Тэхён за это время успевает набраться смелости для того, чтобы попытаться снова. — Почему нет? — поворачиваясь к зашедшему Чону всем телом, Тэ складывает руки на груди. — Потому что нет. — Это не аргумент. — А я и не на суде, чтобы тебе аргументы предъявлять. — Ты не хочешь выходить из дома, потому что стесняешься? — Чего? — Своей слепоты, — говорит прямо, наблюдая сжатые в тонкую полоску губы. Но Чонгук не любит жалость к себе, и Тэхён решает называть вещи своими именами. — Я не хочу выходить из дому, потому что я не хочу. Прими это, как аргумент, — шипит Чон, садясь за стол. Младший глубоко вдыхает, задерживая в лёгких свежий воздух недавно проветренной кухни, и выдыхает ещё более твёрдое: — Я нашёл музей и хочу сводить тебя туда. Чонгук почти давится воздухом, поднимая брови в искреннем недоумении. — Ты что, издеваешься надо мной? — Это тактильный музей. Брови сползаются у переносицы. Чонгук активно думает — это видно по его дрожащим ресницами и сжатым пальцам, которые он скрепил в замок. — Какой музей? — медленно проговаривая. — Тактильный. — Что это значит? — Это значит, что тебе не нужно смотреть на предметы. Тебе нужно трогать их. Чонгук закапывается в размышления на несколько долгих минут — Тэхён успевает проследить за секундной стрелкой ровно семь раз. — Трогать? — неуверенно переспрашивает. — Да, — Ким, чувствуя, как трогается чужой лёд под напором его пылкого энтузиазма, спешит продолжить: — Всем посетителям завязывают глаза, так что тебе не нужно переживать, что кто-то заметит. — Я и не переживал, — бурчат в ответ, но как-то отстранённо. Тэхён лишь пожимает плечами, всматриваясь в блеск чужих стеклянных глаз. — Соглашайся, — шепчет Ким, с надеждой поджимая бледноватые губы. — Прямо сейчас? — А у тебя были планы? Чонгук лишь коротко отрицательно кивает, поворачивая голову к окну. Блеклый свет зимнего солнца едва пробивается через плотные снежные тучи, изредка касаясь его острых скул. За окном срывается редкий снег, а тут, в этой самой квартире, мелкие пылинки путаются в ресницах и оседают на лице бледно-серой маской. Как та, что лопается на чоновом лице, когда он нехотя встаёт из-за стола, немного толкая свой же стул ногой, и выходит из кухни, скрываясь в спальне без единого слова. Тэхён читает его молчание правильно. В спальне так темно, будто за окном глубокая ночь, и когда Тэхён закрывает за ними дверь, старший просто бродит по комнате, шурша какими-то вещами, громыхает ящиками в комоде, а потом внезапно распахивает плотные шторы, впуская дневной свет, от которого Тэхён сильно жмурится и прикрывает лицо ладонью. — Это белый? Рука медленно опускается вниз, и теперь младший видит, о чём его спрашивают: Чонгук стоит вполоборота, смотря в пол, и держит в руках что-то похожее на водолазку. Действительно белую. — Да, — звучит с вопросом. Чонгук только коротко кивает и, отвернувшись от Тэхёна, берёт свою футболку за край, бурча недовольное: — Отвернись. — Я лучше выйду, — Тэхён почти вылетает из спальни, закрывая за собой дверь, и прижимается к стене напротив, бегая глазами по коридору в поисках опоры, но натыкается лишь на гладкие обои в бледно-сиреневую полоску. Чонгук выходит через пять минут, замирая в дверном проёме, когда чувствует не успокоившееся дыхание младшего. — Всё в порядке? — Да. Выходит даже слишком резко. Чонгук на это лишь пожимает плечами и заходит в ванную, закрывая за собой дверь на замок. Тэхён ждёт его в коридоре около десяти минут: топчется на месте, то застёгивая пальто, то расстёгивая обратно; поправляет волосы, осознавая, что ничего не меняется даже после десятого; убирает с носка ботинок невидимые пылинки, пока сидит на полу, облокотившись о входную дверь. А Чонгук, выйдя из ванной, выглядит так задумчиво и непривычно свежо, что встать и отряхнуться выходит совсем неосознанно. — Идём? Старший коротко кивает, выходя из квартиры первым. Тэхён закрывает дверь на замок, бросая ключ в карман своего пальто, и медленно шагает сзади. Чонгук опирается на перила одной рукой, пальцами другой едва касаясь. А когда поворачивает на следующий пролёт, Тэ замечает, как тот почти незаметно шевелит губами, очевидно, считая ступени. Тэхён на это улыбается.

* * * * *

Вся чонова самостоятельность закончилась ровно в тот момент, когда оба оказались на улице, оставив позади привычную безопасность подъезда. Чонгук ни за что не признается, как ему страшно. А Тэхён просто видит, молча беря старшего под локоть и шепча ободряющее: — Расслабься, я не выпущу тебя, — дёрнув уголком губы вверх, младший кидает на него короткий взгляд. — Всё в порядке, просто доверься мне. — Я не доверяю тебе. — Придётся, раз мы всё-таки вышли. Чонгук сжимает губы в тонкую полоску, и весь его вид очень громко кричит о том, что он уже жалеет. На улице холодно, пасмурно и немного сыро. Последние листочки давно сорвались с веток, раскидавшись по земле в предсмертном танце с ветром. Людей в обеденное время не так много, но об этом знает только Тэхён, отчётливо чувствуя дрожь Чонгука даже сквозь толстую ткань обоих пальто. Холодно ему или страшно — он может лишь догадываться. Кутает собственную шею в ворот и натягивает рукава на ладони, пряча руку Чонгука подмышкой. — Нам долго идти? — Идти нет. Чонгук вздыхает. — А ехать? — Минут пятнадцать на автобусе, — старший недовольно кривит уголок губ. Тэхён сдерживает раздражённый вздох. — Как ты ездил на транспорте сам? — Откуда знаешь? — Я встретил тебя однажды. — Ясно. — Не ответишь? — Нет, — устало вздыхая, Чонгук резко сдавливает предплечье Тэхёна пальцами, когда спотыкается о невысокий бордюр. — Предупреждай меня, — шипит почти озлобленное. — Прости, я… …засмотрелся. Срывающиеся снежинки плавно ложатся на его ресницы, а губы — немного бледные и сухие, — всё равно выглядят очень мягкими. Округлый нос чуть покраснел от холода, и Чонгук забавно морщит его, когда кривит губы в недовольстве. Точёная верхняя, припухлая нижняя — они выглядят такими кукольно-аккуратными, что Тэхёну вдруг становится интересно, как те выглядят, будучи зацелованными. И прежде, чем отвернуться от испуга в другую сторону, Тэхён оставляет на чужой щеке свой короткий выдох, предательски оповещающий о том, о чём Чонгук вслух никогда не спросит.

* * * * *

В музее тихо, за исключением эха от шагов, и очень светло. Создаётся впечатление, будто вся серость мира никак не может просочиться сквозь толстые дубовые двери, и всё, что ей остаётся, это пачкать выбеленные оконные рамы налипшим снегом. Белоснежный пол, такие же стены и отсутствие дверей, из-за чего даже дыхание сквозит по всему полупустому помещению, возвращаясь обратно, но уже не к тебе. Тэхён слышит тяжёлое дыхание Чонгука очень чётко. — Добрый день, — женщина, судя по бейджику — экскурсовод, приветливо улыбается, скрепив руки в замок. — Добрый, — Тэхён подаёт голос первым, чувствуя, как болезненно Чонгук впивается в его руку сквозь пальто. — Мы хотели бы на экскурсию. — Группа набирается через два часа, — посмотрев на часы на своём запястье, экскурсовод возвращает взгляд Тэхёну, кинув короткий на посеревшего Чона, который смотрит вниз, не опуская головы. — Вы можете обойти залы самостоятельно или подождать, пока подойдут остальные. — Мы бы хотели обойти сами. — Хорошо, — поджав губы, она уходит к небольшом столу почти у входа, раскрывая журнал на чистой странице. — Подскажите, как вас зовут? — Ким Тэхён, — младший ждёт, пока женщина впишет его имя, и коротко сжимает руку Чонгука подмышкой. — Чон Чонгук. В ответ она лишь кивает, помечая что-то рядом ручкой, и выдвигает ящик, доставая коробку. — Я завяжу вам глаза и проведу в первый зал, — подойдя ближе, экскурсовод, надевает повязку сперва Тэхёну, но прежде, чем погрузится во тьму, он успевает почувствовать, как нехотя и боязливо Чонгук его отпускает. — Комнаты небольшие, дверей нигде нет. Трогать руками можно всё, не бойтесь сломать что-то — это не так-то просто, — слышится смешок, но обстановка для Тэхёна по-прежнему остаётся давяще тяжёлой. — Вдоль стен есть поручни: если закружится голова, можете держаться за них, чтобы перейти в другую комнату, — она отходит дальше, повязывая глаза Чонгуку, а Тэхёну хочется истерически засмеяться от несправедливости и накатывающей паники. Тэхён чувствует себя потерянно и беззащитно. Для Чонгука не поменялось ничего. — Какие-нибудь вопросы есть? — Сколько у нас времени? — Сколько угодно. Тэхён кивает сам себе и выставляет руки вперёд, делая несмелые шаги до тех пор, пока не натыкается ладонями на мягкую ткань знакомого пальто. — Ты здесь? — шёпотом. — Где мне ещё быть? — Мы можем… держаться за руки, пока идём? Мне… — Тэхён нервно сглатывает, чувствуя, как тот напрягается, — мне трудно ориентироваться в пространстве. От Чонгука слышится саркастичный смешок, а после Ким чувствует сухую и тёплую ладонь рядом со своей и намертво цепляется за чонову руку. Чонгук идёт уверенно, хотя Тэ уверен — ему так только кажется, ведь сам он не может и шагу ступить, будто стоит на леске, натянутой между двух башен на высоте нескольких тысяч метров. — Почему ты дрожишь? — Мне холодно, — ложь режет слух так явно, что Тэхён ёжится, и ему действительно становится холодно. Чонгук только тяжело вздыхает, шагая дальше и ведя его за собой. — Здесь что-то стоит, — безразлично замечает старший и останавливается, отпуская тэхёнову руку. Ким поджимает губы и выставляет ладони с широко расставленными пальцами вперёд, пытаясь нащупать то, о чём говорит Чонгук. — На ощупь неприятно, — судя по интонации, Чон кривится. — Вот, потрогай, — и хватает Тэ за руку, направляя в нужное место. Пальцы погружаются во что-то вязкое и холодное, и это «что-то» не пачкает руки. Тэхён хмурится, не спеша шевелить рукой, и погружает вторую почти до запястья, нащупывая сквозь толщу странной массы чужие пальцы. — Что это? — Похоже на очень жидкий пластилин. — Разве такой бывает? — Не знаю, — Чонгук хмыкает и вынимает руку, отходя куда-то дальше. — Но похоже. Тэхён, кивая, с ним безмолвно соглашается, вынимая руки и медленно бредя следом, выставив ладони вперёд. Следующий экспонат нащупывает уже Тэхён — зовёт старшего, несмело трогая что-то похожее на мох, а Чонгук, фыркая его любопытству, идёт дальше, привычно трогая стену кончиками пальцев. — Здесь картина, — восхищённо вздыхая, Тэхён торопливо трогает выпуклые черты лица какого-то портрета и натыкается на чоновы холодные руки, задерживаясь чуть дольше, чем позволено. У Чонгука ледяная суровость на лице, когда к нему прикасаешься. У Тэхёна в груди оживают полумёртвые бабочки каждый раз, стоит Чонгука хоть на секунду коснуться. В следующий зал идут так же молча: один цепляется за локоть, боясь потерять и потеряться, а другой — мысленно содрогается от одного осознания, что позволяет. — Это вода? — Тэ кривится, запуская руку в ёмкость с прохладной жидкостью. — Она странная. — Тебе нравится? — Чон, судя по интонации, кривится тоже. — Нет, — выдох со смешком, и Тэхён вздрагивает, в очередной задевая чужие пальцы. — А что нравится? — голос становится тише — Чонгук отходит чуть дальше, ища другие экспонаты, а Тэхён внутренне дрожит, роняя выдохи на собственный подбородок. — Мне… — Молодые люди, — голос экскурсовода звучит всё так же приветливо. — Вы, должно быть, потерялись. Вас провести? — Нет, — Чонгук отвечает первым, звуча где-то далеко. — Мы побудем здесь ещё немного. — Хорошо. Шаги стихают в соседней комнате, оставляя эхо в стенах музея растаять так же, как шёпот несказанных Тэхёном слов. — Ты где? — Здесь, — Чонгук приближается неторопливо, мягко касаясь кимового плеча кончиками пальцев. — Тут что-то холодное, — Тэхён задумчиво жуёт губу, трогая что-то похожее на сглаженные осколки битого стекла. — Будто стёклышки на пляже, которые сточило море, — тихо хихикает, несдержанно беря Чона за запястье и подвигая его руку ближе к экспонату. Чонгук замирает и долго стоит, не шевеля даже пальцами. Тэхёну на секунду начинает казаться, что он даже не дышит, а потом неуверенно касается его предплечья и крупно вздрагивает, впиваясь в чонову руку. — Что это? — голос дрожит, и Тэхён теряется в пространстве сразу же, как только старший делает шаг назад. — Чонгук… — Давай уйдём отсюда. Ким замирает, слыша бешенный стук сердца где-то в горле. Голос Чонгука напуганный, почти истерично тихий. — Чонгук, ты… — Тэхён, пожалуйста, давай уйдём, — эхо подкатывающей истерики гулко разносится по музею, но беззвучных метаний двух душ не видит и не слышит никто. Тэхён снимает повязку, резко вдыхая носом воздух от удивления: Чонгук стоит у стены, со спущенной тканью на шее, и пялится стеклянно-безумным взглядом впереди себя, сжимая ладони в кулаки так сильно, что его пальцы кажутся белее бумаги. Суровость, холод и стекло безразличия осыпаются с чужих поджатых плеч, рассыпаясь в ногах беззвучным «помоги мне». Чонгук не из тех, кто просит о помощи вслух. А Тэхён тот, кто молча помогает.

* * * * *

.haunted. — Dead Poet Society

Холодильник стихает ровно в тот момент, когда живот решает издать протяжное урчание — Тэхён не ел, кажется, со вчера, но заставить себя приготовить хоть что-то в четвёртый раз уже не получается. Утренняя овсянка засохла и прилипла к тарелке так, что теперь её только выкинуть, при чём вместе с тарелкой. Омлет пригорел, и если бы в квартире была пожарная сигнализация, то она бы непременно сработала. Приготовление супа остановилось на моменте нарезки морковки, которую Тэхён напрочь забыл даже почистить. В ход пошёл чай и печенье, которое Чонгук попросил забрать с собой, но и к этому он так же не притронулся. Его желудок пуст, мозг голоден, а продрогшие руки соревнуются с сердцем за звание «самого холодного места на планете», так что, в целом, первые два мученика не имеют значения. Ноги, завёрнутые в плед до колен, немного трясутся — Сокджину давно нужно было позвонить. Но каждый раз, когда Тэхён жмёт кнопку вызова, тут же сбрасывает, не дожидаясь гудков, и откидывает телефон подальше. А потом берёт снова, и так по кругу. Палец водит по тёмному экрану, выводя круги и узоры, а второй рукой он крепко сжимает плед в ладони. Ищет номер в недавно набранных и натягивает ткань до треска, будто пациент средневековья на операции, которому всё, что остаётся, это выть в одеяло до скрипа зубов от боли, ведь обезболивающего ещё не придумали. Почему нет таких для сердца? У Тэхёна оно ноет, как давно сгнивший зуб, от которого страшно избавиться. Будто давно сломанная кость в позвоночнике, которая срослась кое-как и не совсем правильно, но исправить это возможности пока нет. Как нет возможности сделать шаг назад, когда Сокджин всё же берёт трубку после двух гудков и хрипит торопливое: — Тэхён-а? Тэхён жмурит глаза и больно прикусывает губу, внушая себе, что он не ребёнок, и нет необходимости плакать каждый раз, когда в груди ноет предчувствие, что тебя наругают. — Привет. — Всё в порядке? — звучит обеспокоенно. Тэхён ему снова верит. — Да, просто… я давно не звонил. — Разве? — Сокджин чем-то шумит на том конце провода, кладёт телефон на стол и снова прижимает к уху, будто удостоверился в том, что действительно давно. — И правда. Всё в порядке? — Да, ты… уже спрашивал. — Я немного занят. Ты говорил с отцом? — Да. Я работаю у него. Сокджин удивлённо вздыхает и задумывается, молча дыша в трубку несколько долгих секунд. — Хорошо. Не подведи его. Тэхён сжимает губы в тонкую полоску и сильно радуется тому, что его брат сейчас занят. — Ты там ешь? Когда я уезжал, ты был похудевший. Мне не трудно оплатить лекарства, ты же знаешь, но если будет как в прошлый раз, то… — Не будет, — раздражённо выплёвывая. Сокджин это умело игнорирует. — Хорошо. Тогда… — в трубке снова слышится шуршание и гул посторонних голосов. — Я перезвоню, Тэхён-а, ладно? Не перечь отцу и будь молодцом. Он кладёт трубку первым, а Тэхён валится на спину, откидывая телефон куда-то в сторону, и накрывает уже мокрые щёки холодными ладонями. Лицо резко контрастирует с ледяными руками, но эти контрасты гораздо лучше тех, что дарит ему его же семья. Детей учат плавать либо постепенно, либо кидают в середину бассейна, подбадривая, что «доплывёшь». Тэхёна бросили в эпицентр шторма в Тихом океане, забыв, что нужно подбадривать. И когда от усталости судорогами сводит ноги, тебе просто безмолвно напоминают, что справиться ты должен сам. Один холодный взгляд отбивает желание плыть и пытаться. Взгляд бездумно упирается в потолок. Пальцы постукивают по груди, будто с помощью этого с собственным сердцем можно пообщаться. А оно стучит непривычно ровно. Да, к Тэхёну никто не придёт. Но теперь ему есть к кому.