от нуля до итога

— Нет, не надо. Если ты прикоснёшься ко мне,

я не выдержу, и всё полетит к чёрту.

(Рэй Бредбери «Лорел и Гарди: роман»)

Walking in Circles — Dead By Sunrise

— Отчёты готовы? — Почти. Мне осталось разобрать ещё несколько писем за ноябрь, — Тэхён почти роняет тяжёлую сумку, спотыкаясь о бордюр, и намеренно прикусывает язык, чтобы не ругнуться отцу в трубку. — Ты мог бы справиться с этим за несколько дней, если бы захотел, — фыркает старший Ким, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Да, мог бы. Прости. — На что ты тратишь время? — Что? — Тэхён тормозит у остановки, выглядывая свой автобус, и хмурится, сжимая ручку пакета сильнее. — Удели мне внимание, когда мы говорим по телефону, Тэхён, — строго звучит из трубки. — Я спросил, на что ты тратишь своё время, если не успеваешь справиться с таким объёмом задач? — Я… ни на что. — Что значит «ни на что»? — Пап. — Или ты думаешь, что факт того, что ты работаешь у родственника, снимает с тебя долю ответственности? — Нет, я просто… — Так вот ты ошибаешься, — буквы он почти выплёвывает, и у Тэхёна появляется трудно сдерживаемое желание утереть лицо рукавом. — А на вопрос мой всё же ответь. — Я подрабатываю, — вырывается быстрее, чем Тэ успевает подумать. — Подрабатываешь? — судя по интонации, Ким кривится в отвращении. — Да. — Тебе недостаточно того, что я решил тебе выплачивать? — Нет, достаточно. Просто, — Тэхён вздыхает и поднимает голову, подставляя лицо под редкие снежинки, срывающиеся с плотных, низких туч, — просто я устроился туда ещё до того, как согласился пойти к тебе, и… я не могу уйти сейчас. — Почему? — Там всё непросто… — Непросто? Я помогу, ты только скажи, где и кто не отпускает тебя, и, я клянусь, у них будет очень много проблем… — Нет, пап, не нужно, — Тэхён судорожно сжимает телефон в руке, забегая в автобус, и далеко не сразу осознаёт, что впервые перебивает отца, не дав тому закончить. — Объяснишь? — Я… — убрав телефон от уха, Тэ косится на экран и шепчет виноватое «прости», сбрасывая звонок первым. Мобильник ставится на беззвучный и летит в карман гораздо раньше, чем Ким-старший решает перезвонить. Тэхён утыкается лбом в запотевшее стекло и кусает губы, понимая, что набрал себе проблем по шею одной лишь не угодностью. Отец непременно устроит ему выговор с пристрастием. А пока всё, что имеет значение, это вид из окна душноватого автобуса, который везёт его всё ближе к Чонгуку.

* * * * *

Последние несколько недель кажутся бесконечно долгими, последние несколько дней — почти невыносимо длинными и серыми. А последние несколько ступенек до чонгуковой квартиры кажутся непосильными для преодоления. Тэхён чувствует себя так, словно ему перебили ноги. Онемевшая от тяжёлого цветка рука, который он купил по дороге, тянется к звонку, но он тут же её одёргивает и просто коротко стучит в дверь. Один раз. Два. Три. Чувство дежавю уже не кажется чем-то неправильным, но всё ещё дарит тревогу, расселяя её в рёбрах и кончиках дрожащих пальцев. Четыре. Пять. Шесть. Тэхён стучит уже не единожды, ударяя в дверь всё громче и громче. Становится не по себе, но при этом привычно. Его не ждут, а он приходит. Впускают же. Стоит на пороге, оббивая почти растаявший снег, и вдруг прижимается ухом к двери, будто так можно услышать шёпот, который впустит тебя внутрь. Впустит внутрь хотя бы квартиры. Тэ ставит цветок на пол и всё же звонит в звонок и после снова стучит — уже кулаком, несвойственно для него настойчиво и громко. Второй рукой лезет в карман, выуживая телефон, и быстро набирает номер, прикладывая телефон к одному уху, другим снова вжимаясь в дверь. Гудки идут, а звуков никаких нет. Тэхён набирает ещё раз, а в глазах застывает прозрачный мрамор разочарования. Не мог же Чонгук переехать так быстро, ничего ему не сказав? Не мог же просто исчезнуть? Не мог же так просто оставить его? Ким прячет мобильник обратно в карман и утирает незаметно скатившуюся по щеке слезу рукавом пальто, поднимая с пола цветок. В конечном счёте, он хотя бы попытался. Снова. Пусть и не слишком удачно. Он придёт к порогу этого дома ещё разок. Ещё один. В конце концов, кто придёт к Чонгуку, если не он?

* * * * *

100 Friends — Onative

Влажное полотенце небрежно висит на плече, прикрывая часть разбросанных шрамов. Тэхён потирает кожу неосознанно, нащупывая загрубевшие участки дрожащими от холода пальцами, и смотрит в зеркало, замечая, что его волосы за последнее время стали немного суше, чем прежде. Возможно, дело в том, что вода из крана стала более хлорированной. А может ему просто давно пора нормально поесть. Следы от ладоней на запотевшем кафеле выглядят странно и неприятно — обессиленные руки никак не хотели держаться в одном положении, вечно соскальзывая вниз, пока сам Тэхён, кусая губы, в очередной раз пытался возбудиться. Напряжение растёт медленно, его почти не хочется куда-то деть, и этот способ кажется самым доступным и понятным, но делает только хуже, когда не получается. Стыдиться себя — это получается пока лучше всего. Тэхён не знает толком своих эрогенных зон, не знает, что ему нравится, а что не; понятия не имеет, что секс может сносить голову и пятнать черноту под веками яркими вспышками неоновых звёзд; никогда не думал даже, что близость может быть интимной без пошлости, просто душа к душе, едва касаясь руками. А потому собственное тело кажется бракованной игрушкой, словно доставлять кому-то удовольствие может, а самому себе — нет. Телефон, лежащий на раковине, тихо вибрирует, отодвигаясь в сторону и не давая не единой возможности не обратить не себя внимание. Ким опускает взгляд на экран, видя имя брата, и берёт трубку, не особо задумываясь над тем, что настроиться перед разговором даже не пытается. — Тэхён? — звучит от Сокджина первым. — Всё в порядке? Младший хмурится, тут же невольным усилием разглаживая складку меж бровей, и упирается глазами в тонкий шрам на животе. — Привет, — запоздало отвечая. — Что-то случилось? — Да, — на то, что вопрос о самочувствии был задан не просто так, Тэ уже не реагирует. — Отец звонил, — в трубке тишина с обеих сторон. Тэхён молчит. Сказать ему, по правде, на это нечего. — Объяснишь? Тон Сокджина не сердитый, не осуждающий и не провоцирующий на оправдания. Тэхён продолжает молчать, скользя взглядом по запятнанному болью телу. — Не вижу ничего плохого в том, что ты подрабатываешь, — прерывая тишину первым. — Отец иногда слишком категоричен, а ты не умеешь быть послушным. Я могу только догадываться, почему. — Хён, скажи, — младший хмурится сильнее, чуть наклоняя голову в бок, и неосознанно меняет тему, прослушав всё, что было сказано до. — Ты когда-нибудь… ублажал себя? В трубке слышится неловкий кашель, а после — такой же неловкий смех. Тэхён продолжает бродить глазами по груди и снова запускает вторую руку во влажноватые волосы. — Ты там не один? — нервный смешок режет слух. — Один. — Так, ладно. Я понял, что мой братец давно вырос, но… — Просто ответь, — вздыхая, Тэ садится на бортик ванной, зажимает телефон между ухом и плечом и натягивает пижамные штаны, ёжась от пробегающих по всему телу мурашек. — Ну, конечно да, у парней это, считай, необходимость… — Сокджин тараторит ещё что-то невнятное, но Тэхён перебивает его очередным вопросом: — Тебе было приятно? — Конечно. Что за вопросы? — Понятно, — кивая, Тэ встаёт, надевая штаны полностью, вешает полотенце на сушилку и долго смотрит на плечо, вспоминая, откуда появился каждый. Самый первый, около ключицы, достался от друга ещё в школе. Совершенно случайно, по нелепости и шалости детской драки. Второй рядом подарил отец. Наказание за эту же драку. «Мальчики дерутся защищая честь свою или девушки, а не по тупости несформировавшихся мозгов». Третий — такая же случайность. Просто упал с лестницы, зацепившись о лямку своего же рюкзака. Четвёртый и пятый получил, впервые защищаясь. Отец долго не мог смириться с тем, что сын показал зубки, делая ещё больнее, пока не выбился из сил. Шестой, седьмой, восьмой — уже на другом плече. Откуда они, Тэхён слабо помнит, но всё ещё с грустной улыбкой подмечает, что все самые видимые собрали именно плечи. Будто явное доказательство того, что те слишком хрупкие для того, чтобы выдержать тяжесть этого мира. — Ты ещё здесь? — Сокджин вырывает из мыслей так же внезапно, как доставал его из ванной. Тэхёну едва исполнилось пятнадцать. А шрам на животе в качестве «нравоучений». — Да, — он неслышно вздыхает, надевает тёплые носки и трёт лицо ладонью, после вытирая собственные следы от пальцев с кафеля. — Расскажешь, где подрабатываешь? Я не расскажу ему, — даже не осознаёт, что ему давно не доверяют. — Я… у друга. — У тебя есть друзья? — искреннее удивление, бьющее под дых, скрыть даже не пытается. Тэхён согласно мычит. — Здорово. Ладно, мне пора. Будь молодцом. Тэхён ждёт, пока в трубке не послышатся гудки, и откладывает телефон обратно на раковину, запуская в волосы пятерню. Массирует кожу, прикрывая глаза, и крупно вздрагивает, когда снова слышит вибрацию. Сокджин забыл пожелать «доброй ночи»? — Да? — держа глаза закрытыми, Ким продолжает трогать затылок, замечая, что место, где заканчивается рост волос, довольно чувствительное. — Не спишь? Тэхён хмурится, начиная дышать немного глубже, когда убирает телефон от уха и видит короткое «Ракушка». — Где ты был? — раз Чонгук не поцеремонился с приветствием, Тэхён также не будет. — У родителей. — Почему не сказал? — А почему я должен был? Тэхён вздыхает, убирая руку из волос, и садится на пол, откидывая голову на бортик ванной. — Я приходил. — Я знаю. — Откуда? — Соседка сказала. Тэхён мычит почти язвительно, а Чонгук стирает весь сарказм одним: — Прости, — и добавляет уточняющее: — Что не предупредил. — Прощаю. Неловкое молчание одного и уставшее — другого. Тэхён буквально слышит каждую невысказанную Чонгуком мысль, каждый неуверенный вздох, когда не знает, как нелепый разговор продолжить. — Уже поздно. Тэ хмурится, вспоминая, что шёл в душ, когда на часах было почти одиннадцать. — Знаю, — вздохнув ещё раз, он встаёт с пола и выходит из ванной, щёлкая выключателем. — Ты можешь прийти завтра, — не вопрос. Неуверенный намёк. — Могу. — Но…? — Без «но», — в комнате темно, под одеялом холодно, а голос Чонгука непривычно тихий. Неужели боится? А выдох облегчения Тэхён буквально чувствует на собственной коже. — Хорошо. Тогда, — Чонгук, судя по звуку, хлопает дверцей холодильника, — доброй ночи? — Доброй ночи. И прежде, чем отключить звонок первым, Тэхён слышит из трубки: — Я всё ещё ракушка? — Всё ещё ракушка. — Почему? — Такой же рябой. Чонгук тихо, непривычно тепло смеётся. — Закрываюсь? — Не открываешься, — тяжёлый выдох, пальцы трут переносицу, мурашки пробегают по коже. Почти ритуал, в котором из приношения в жертву чьё-то спокойствие. Возможно, обоих сразу. — Доброй ночи, ракушка. — Пока, — Тэхён чувствует, как Чонгук улыбается.

* * * * *

— Там открыто, — доносится голос Чонгука из глубины квартиры, когда Тэхён едва ли успевает простучать дважды. Младший заваливается в квартиру, толкая бумажный пакет ногой, и захлопывает за собой дверь так, что цветок из его рук почти вываливается. — Квартиру на радостях желательно не разносить, — саркастично бурчит Чон, исчезая в кухонном проёме. — Тебя забыл спросить. — Я всё слышу, — фыркает Чонгук, тарахтя чашками. — Зато не… Прикусить язык получается до крови — Тэхён очень рад, что мысль оборвалась так быстро. Но очередной камень за грудину всё же падает, когда из кухни слышится… — Можешь шутить. …а сам Чонгук появляется в проёме, упираясь плечом об косяк. — Насчёт? — Слепоты, — пожав плечами. — Зачем? — Почему нет? — Зачем ты делаешь вид, что тебя не ранит эта тема? Чонгук молчит, колотя сахар в своей кружке. Звонко ударяет ложечкой по стенкам и дышит так ровно, что страшно. — Голоден? — старший приподнимает голову, чуть вздёргивая подбородок, но его взгляд с мёртвой точки на полу не двигается ни на миллиметр. — Смертельно. Чонгук кивает топать за собой и снова исчезает из поля зрения. Тэхён забирает цветок с пола и шагает за ним, крепко обнимая белый горшок. Старший заканчивает нарезать помидоры, отправляя кусочки в миску с будущим салатом, пачкает руку в соке до самой кисти и упирается коленями в дверку нижнего шкафчика. Тэхён ставит мелколистный плющ на стол, прикидывая, на какой из двух углов холодильника его лучше поставить, и не замечает, когда Чонгук зовёт его уже в третий раз. — Ты в порядке? — Да, — Ким поворачивает к нему голову, упираясь взглядом в чуть сгорбленную спину. — Почему молчишь? — Задумался. — О чём? — Я принёс цветок, — Чонгук молчит, явно не понимая, зачем и на кой чёрт, но недовольство просачивается сквозь приоткрытую форточку, растворяясь в тумане зимнего утра. — Хочу поставить на холодильник. На твой. — На мой? — Да. — Зачем мне цветок на холодильнике? — Чтобы воздуха больше было, — бубнит Ким, забирая плющ со стола, и становится на носочки, заталкивая тот наверх. — У тебя душновато. — Пространства для двоих маловато. — Кому-то надо чаще проветривать и меньше бурчать. — Если я придавлю его дверцей, то даже не узнаю об этом. — Не придавишь, — заявляет уверенно, а сам несколько раз открывает и закрывает дверку, перепроверяя и убеждаясь самостоятельно. — Расставь тарелки, пожалуйста. — У нас будут гости? — Кроме тебя? — младший согласно мычит. — Нет. Тэхён накрывает на стол, аккуратно подкладывая салфетки под столовые приборы, и любуется гранёнными бокалами, из которых, Ким уверен, они будут пить купленный сегодня сок. Чонгук ест неторопливо, но Тэхёну кажется, что к смакованию пищи это не имеет никакого отношения. Он просто никуда не торопится, не спешит жить, не боится потерять время, ведь у него отобрали что-то не менее важное. Чонгуку никто не нужен рядом — такое он создаёт впечатление. Тэхён ему, конечно же, не слишком верит. — Ты когда-нибудь влюблялся? На внезапный вопрос Чонгук даже не давится. — Нет. — Тебе двадцать восемь. — И что? — Ты девственник? — При чём здесь это? — Быть девственником в почти тридцать не так уж и зазорно. — Ты издеваешься? Тэхён сжимает губы в тонкую полоску, подавляя смешок, а Чонгуку, судя по его лицу, не весело ни капли. — Почему ты вечно задаёшь вопросы? — Это называется коммуникация. — Не коммуницируй со мной. Ким вздыхает, отправляя еду в рот, и не видит смысла реагировать на то, что даже в самом Чонгуке уже не отзывается. — Чонгук, — тихо обращает на себя внимание Тэхён, после почти пятиминутного молчания. Старший вопросительно мычит и, закончив трапезу первым, встаёт из-за стола. — Почему ты не заведёшь собаку-поводыря? Чонгук на вопросе замирает, останавливаясь на полпути к раковине. — За ней нужен уход, — звучит как что-то очевидное, но с ноткой упрёка. — Да, но… — Без «но». Тэхён поджимает губы и, подпирая ладонью щёку, продолжает ковырять почти доеденный салат вилкой. — Это сложно, — Чонгук моет посуду, и звук воды немного перебивает его голос. Наверное, на то и был расчёт. — Потому что я не вижу совсем. — Значит ты не видишь и очертаний, — не вопрос. — Нет. — Зачем ты соврал? — Не хотел казаться настолько беспомощным, — Чонгук садится обратно на своё место и отворачивает голову к окну. — Не хотел, чтобы ты задавал вопросы, — и добавляет, с улыбкой не на лице, а в голосе: — А ты всё равно задаёшь. Тэхён замечает сведённые в задумчивости брови, то, как Чонгук сосредоточен, как плотно сжаты его губы и какие живые у него глаза. В нём трудно различить слепого, а потому Тэхён каждый раз удивляется тому, насколько его взгляд осознанный. У Чонгука снова мурашки по коже, которые отзываются в собственном теле короткими передёргиваниями. У Чонгука на вид очень холодные руки и, где-то глубоко, под панцирем фонового недоверия, очень тёплое сердце. У Чонгука такие грустные глаза, что печальная история в голове пишется сама собой, заменяя все «за» на «против», добавляя к каждому глаголу частичку «не». Молчание. Любимый сторонний наблюдатель. Будь у молчания голос, оно бы посмеялось? С того, как Тэхён на него смотрит, посмеялось бы? Ким поднимает глаза и заглядывает Чонгуку в глубину израненной души. Читает скрижали всех падших ангелов, сложивших оружие, и сдувает пыль с тех, что передали лично в руки. — Чонгук, скажи… — Тэхён, слушай, — старший устало вздыхает. — Я и так подпустил тебя ближе, чем следовало. — Жалеешь? — Да. — Почему? — Потому что я знаю, что за этим последует. — Не знаешь. — Знаю. — Нет, не знаешь. — Нет, знаю. — Нет, Чонгук. Если тебе кто-то делал больно, это не значит, что я буду делать так же. Все люди разные. — А поступают одинаково. Я замёрз, — Чонгук встаёт из-за стола, отодвигая стул ногами, и выходит из кухни, исчезая за дверями спальни. Младший смотрит ему вслед, отворачивает голову к окну и вздыхает. С неба срывается мелкий снег, мягко ложась на подоконник, а холодильник рядом тихо гудит, прекращая ровно в тот момент, когда из спальни слышится хлопок дверок шкафа. Тэхён встаёт и, шаркая ногами по полу, идёт на звук, заставая яростно пыхтящего Чонгука за вываливанием из шкафа одежды. Младший стоит у двери, сжав губы в тонкую полоску, и молча наблюдает. — Это чёрный? — злобно спрашивает, держа в руках толстовку. — Да. Чонгук кивает и натягивает ту на себя, забрасывая вещи обратно. — Как ты одеваешься, если не знаешь, какого цвета твоя одежда? — Молча, — Чонгук запускает обе руки в волосы и чуть сдавливает. Тэхён чувствует эту боль на себе. А потом вздыхает, отвечая спокойно: — На ощупь. Все ткани разные. — Зачем тогда спрашиваешь меня? — Убедиться, здесь ли ты, — старший садится на край постели, поворачиваясь к Тэхёну так, что тот может видеть только его профиль. — Ты злишься. — Ты весьма наблюдательный. — Почему? — Ким его слова игнорирует. — Потому что ты прав, — старший трёт руками лицо и проводит ладонью по подбородку. — Я злюсь, потому что понял это слишком поздно. У тебя есть друзья? — Чонгук, отвернувшийся к окну, выглядит расслабленно, в отличии от напрягшегося Тэхёна. — Я… нет. — Ты не плохой человек. Со своими странностями, но не плохой. — Вот уж спасибо, — фыркает Ким, качая головой. — Ты спрашивал, влюблялся ли я, — напоминает Чонгук, упираясь глазами в пол. — А сам? Ты любил когда-нибудь? — Я да. Но меня — нет. Чонгук, прежде чем ответить, задумчиво хмурит брови и долго молчит. — Неразделённая любовь? — Что-то вроде того, — Тэхён облокачивается о стену, упираясь в неё же ладонями. — Оно… — Чонгук, очевидно, пытается подобрать слова, а младший на это только улыбается, — всё ещё болит? — Нет, — качая головой. Чон заторможено кивает. — Как долго вы были вместе? — Года три. Брови старшего комично ползут вверх. — И в течении трёх лет ты не понимал, что тебя не любят? — Я понимал, — он устремляет взгляд в окно, понимая, что Чонгук видит в таком Тэхёне себя. — Но меня это устраивало. — Почему? — Я считаю, что не заслуживаю. — Тэхён, тебе двадцать три, — голос звучит непривычно сердито, — а ты до сих пор не понял, что её не нужно заслуживать? Ким тут же хмурится, больно закусывая нижнюю губу, и впивается пальцами в стену, продавливая мягкие обои ногтями. Чонгук жалеет о своих словах тут же. Встаёт с постели, а Тэ задерживает дыхание, чтобы позорно не всхлипнуть. — Тэхён? — оглядываясь по сторонам. Чонгук чувствует его присутствие, чувствует, что тот ещё здесь. — Тэхён, не молчи. А младший на секунду прикрывает глаза, жмурясь до ярких бликов. И не уходит. Просто стоит и смотрит, как растерянно Чонгук бродит по комнате, выставив руки вперёд и пытаясь его найти. Он выглядит очень потеряно — настолько, что сердце кровоточит и болезненно сжимается. Проводит ладонями по стенам, трогает другой край кровати, доходит до противоположной стены, а Тэхён делает несмелый шаг назад, становясь в проход спальни. Стоит и ждёт до тех пор, пока Чонгук на него, наконец, не натыкается. Старший касается плеча и вздрагивает от неожиданности, сжимая его крепче. Тэхён крупно дрожит, не спуская с него блестящих глаз. Чонгук слышит его неровное дыхание, слышит и своё — глубокое, будто едва восстановившееся после бега. Делает шаг вперёд и становится прямо напротив, опускаясь рукой к предплечью. Выдохи чувствуются на подбородке. Тэхён закрывает глаза, ощущая, как сильно кружится голова и как сильно колотится его сердце. Хочется коснуться чужой груди и проверить — там также? А Чонгук, сделавший ещё полшага навстречу, отвечает вместо. Горячо дышит в щёку и несмело берёт руку младшего в свою — не целиком, всего лишь за мизинец. Обхватывает своими пальцами, будто потерянный ребёнок, и сжимает почти больно. Не так, как колется в сердце, но достаточно, чтобы свести брови у переносицы. — Простишь? — шёпот кажется оглушающим. Не по силе звука, но по смыслу. По значению. По частицам дотлевшего пепла в его груди. — За что? — так же тихо. Молчание — не золото. Молчание — клинок, рассекающий понимание там, где оба промолчали по своей воле. — Я обидел тебя. — Не слишком. Они оба улыбаются, не открывая глаз. — И всё же. — Тебе это важно? — Я хочу знать, простишь или нет? — Прощу. — Когда? — Могу сейчас, — чужая рука на мизинце ощущается более тёплой, чем минуту назад. — Могу завтра. — Лучше, конечно, сейчас. Хотя и завтра не слишком поздно. — А могу и через год. — Ну ты не перегибай. Тихий смех делится на два. Снова поровну, снова честно. Почти по правилам, которые нарушать не слишком и хочется. — Мне пора, — Тэхён крупно вздрагивает, чувствуя касание к щеке, и открывает глаза, задыхаясь от того, как Чонгук близко. Утыкается носом в тэхёнову щёку, ластится, будто найденный котёнок. Возможно, просто найденный. — Ты вернёшься? — А надо? — Тебе ещё за цветком следить. — Я принёс его тебе. — Зачем? Я не буду за ним ухаживать. — Беспокоюсь о твоих лёгких. — Спасибо, — улыбаясь. — Не за что, — шёпотом. Чонгук отпустит его руку, сделав перед глубокий вдох носом, и отойдёт на шаг назад. Проводит Тэхёна домой, выслушает нравоучения о том, как ухаживать за плющом, «попавшему в руки к грубияну», послушает смех на шуточно обиженное «эй». Долго будет стоять у двери, утыкаясь лбом в холодное дерево. Будет долго держать дверную ручку, нагревая ту под ладонью, и никогда не узнает о том, как долго Тэхён сидел у его подъезда, выкуривая несколько сигарет подряд.

* * * * *

Ночная тишь мягко окутывает плечи, скользя холодом по высунутым из-под одеяла ступням, пробегает мурашками по коже, обнимает со спины и горячо дышит в шею. Звёзды ярко мерцают за плотными шторами, уступая по свету лишь огням спящего города; подол этих же штор тихо шуршит по полу от продуваемых рам. Тэхён переворачивается на бок и просыпается, почти тут же проваливаясь обратно в сон, но успевая подумать, что ему давно не спалось так крепко. В комнате прохладно и совсем темно. Холодная часть двуспальной кровати кажется ледяной, но не такой одинокой, как прежде, хоть и пустой. Иногда для отсутствия чувства одиночества не обязательно чьё-то физическое присутствие рядом. Тэхён вытягивается по постели, упираясь ладонями в изголовье, и жмурит непривыкшие к свету глаза, когда экран телефона, стоящего на беззвучном, тускло светится. Он тянется рукой к тумбочке, не смотря на дисплей, и отвечает на звонок, прикладывая телефон к уху. Никто не может звонить ему в такое время. Даже надоедливый Сокджин. Никто, кроме… — Ракушка? — Тэхён привстаёт на локте, вслушиваясь в тишину на том конце трубки. — Спишь? — голос Чонгук хриплый и уставший. — Уже нет, — по-доброму хмыкнув, Ким смотрит на экран: четыре сорок утра. — Что-то случилось? — Да. Тэхён хмурится, но ничего не спрашивает. Терпеливо ждёт. — Поговоришь со мной? Я… — Чонгук тяжело вздыхает и, судя по шуршанию, переворачивается на бок. — Я захотел услышать твой голос, — едва разборчиво шепчет. — Ночью? — Когда угодно. Тэхён улыбается. — Прости, что разбудил. — Ничего страшного. Голос в трубке такой домашний, что хочется присвоить его себе. Не голос. Присвоить совсем тихо, почти неощутимо, как ракушку с пляжа, пропажу которой там никто на заметит. Тысячная на берегу, одна единственная для тебя. — Мне что-то рассказать? — Зачем? — тон звучит действительно удивлённо. — Ты хотел услышать мой голос. — Я его услышал. — И это всё? — Ну, — Чонгук вздыхает, но теперь этот вздох слышится совсем другим, не таким как раньше. Не уставшим, а задумчивым. — Можешь рассказать что-то, если хочешь. — Я не люблю малину. — Как это? Совсем? — Совсем. — Как можно не любить малину? — Как можно не любить арахис? — Он ужасен. — Один-один. Чонгук в ответ тихо хмыкает, вновь переворачиваясь на бок. — Ты можешь просто… остаться? Тэхён хмурится, сглатывая внезапно образовавшийся комок. Ладошки потеют так, будто его спросили о чём-то едва ли возможном. Едва ли возможном для отказа. А Чонгук спешит продолжить, чувствуя нарастающую тревогу, прорезающую тишину: — Остаться на проводе. Я слышал, так легче заснуть. — Ты не спал всё это время? — Чон отрицательно мычит. — Хорошо. Старший молчит, делая глубокий вдох, а Тэхён отчётливо чувствует, как медленно сон его самого покидает. Чонгук делает несмелый шаг навстречу. Вроде крохотный, а вроде и океан поместить можно. Тэхён, кажется, тонет. — Чонгук, — шепчет, едва ли слыша самого себя. — М? — Поужинаем завтра? — Да, у меня остались продукты, так что… — Нет, — прерывая, Тэ перекатывается на спину, пялясь в темноту. — Не дома. — Это что, свидание? — нервный смешок, но Тэхён не копирует даже его. — Послушай… — Пожалуйста… Чон молчит. Очень долго. Тихо дышит в трубку, несколько раз тяжело выдыхая, и молчит. Так молчат, когда не могут сказать «да» на то, на что очень хочется. И они оба это понимают. Тэхён знает. Чонгуку просто не хватает света. И если бы речь шла только о слепоте.

* * * * *

Тэхён подходит к дому Чонгука ровно в семь. Ясная ночь укрыла небо звёздным покрывалом, укутав землю тонким слоем выпавшего днём снега. Все улочки горят фонарями и вывесками; город пробуждается с другой стороны. Тэхён забирает его ровно в семь пятнадцать, дав себе время покурить и настроиться. На что — сам не знает. От Чонгука пахнет морозом сильнее, чем пропитанный им же зимний воздух. На нём всё то же тёмно-синее пальто, сверху накинут клетчатый шарф, а сухие губы выглядят болезненно потрескавшимися. Он встречает Тэхёна молчаливым кивком, потом неразборчивым бурчанием, когда ищет оставленный где-то в квартире телефон, ещё позже — тяжёлым вздохом, таким привычным, что Тэхён улыбается. А когда Чонгук также молча берёт его под локоть, забывает, что прежде не улыбался несколько месяцев подряд. Первая реплика от Чонгука — «Очень холодно. «Сегодня ясная ночь?» — вторая. «Куда мы идём?» — третья. «Здесь много людей?» — четвёртая. «Пожалуйста…» — пятая. Он не договорил. Тэхён, чувствуя, как крепко старший вцепился в его предплечье, понял всё сам. — Тебе не обязательно держать меня так крепко, — спокойно говорит Тэ, а сам внутренне мечется от беспокойства. — Думаешь, что я убегу и оставлю тебя здесь одного? Чонгука на этой фразе передёргивает. — Вдруг, — очень тихо, но достаточно для того, чтобы быть услышанным. — Такое уже было? Общаясь с Чонгуком, Тэхён учится понимать его молчание. Узнавать возникающую тишину так, как учатся понимать иностранный язык, заучивая длительность и частоту чужих вздохов. — Я не буду считать тебя слабым, если ты просто будешь говорить то, что чувствуешь. — Кажется, ты снова лезешь не в своё дело, — грубит на автомате, почти без эмоций. Обесцвечено, как старое, выгоревшее на солнце, покрывало. — Я не хочу ругаться, — Тэхён хмурится. — Мы не ругаемся. Я просто отвечаю тебе. — Иногда ты отвечаешь грубо. — Я не сахарная вата, Тэхён. Губы сжаты в тонкую полоску, брови сошлись у переносицы, руки сжимают друг друга до побеления. Уже можно вести некий учёт, что-то вроде списка, отмечая галочками пункты, которые остаются неизменными из раза в раз. Не хватает только россыпи солёных поцелуев на замёрзших, красных щеках. — Извини. — Ничего. — Тэхён, — Чонгук вдыхает морозный воздух, замедляя шаг так, что толпа позади идущих прохожих недовольно возмущается. — Если просишь меня говорить то, что я чувствую, то сам тоже сделай одолжение — не делай вид, что всё в порядке, когда это не так. Если я тебя обидел и решился извиниться, прими эти извинения, потому что я делаю это настолько искренне, насколько могу. Злоба в Чонгуке кипит с меньшей силой, но Тэхён вспыхивает до кончиков ушей, выдыхая с клубом густого пара тихое «ладно». В кафе многолюдно и шумно — младший даже думает выбрать другое сразу же, как только Чонгук выразит хоть намёк на протест, но тот, на удивление, молчит. Ведомый Тэхёном, он просто садится за столик, куда его усаживают, просто соглашается выбрать еду за него, просто терпеливо ждёт заказ и просто молчит до тех пор, пока Тэхён не прорезает воображаемую тишину каким-то подозрительно радостным: — Здесь готовят вкусную свинину, ты с ума сойдёшь. — Вот уж не хотелось бы, — вздыхает Чонгук, подпирая щёку ладонью. — Не будь занудой. — Даже не начинал. — Ты с рождения такой? — С потери зрения. Больно. Эта боль разбивается мелким стеклом и ссыплется куда-то в обувь. Чонгук вроде шутит, делает вид, что не болит, что ему почти всё равно. Будто можно говорить всё что хочешь — не заденешь. Чонгук играет роль человека, ничего не потерявшего, а на деле — вдребезги разбитый. Тэхён не играет роль, он просто потерял себя. — Здесь много людей, да? — на грани со смиренным отчаянием. — Зачем ты спрашиваешь? Я не скажу, — лукаво улыбаясь, Тэхён разглаживает бумажную салфетку. Чонгук выглядит задумчивым и напряжённым. — Если станет совсем некомфортно — скажи, мы уйдём. — Всё в порядке. — Ладно. Чонгук больше не отвечает. Ни на «здесь душновато, не снимешь пальто?», ни на «палочки слева от тебя», ни на «Чонгук, всё в порядке, здесь почти никого нет». Они оба понимают, что эта ложь во благо. Но Чонгук не из тех, кто принимает благотворительность. — Кафе закроется в девять тридцать, — прерывает затянувшуюся тишину Тэхён. — Ты хочешь десерт? Чон, вытирающий губы салфеткой, кладёт палочки на тарелку и неизменно упирается взглядом в середину стола, ровно в то место, где огонёк маленькой свечки часто колеблется от постоянно открывающейся двери. — Не хочу. — А я хочу, — Тэхён кладёт салфетку и встаёт из-за стола, замирая после своего же: — Посидишь тут? Я возьму тортик и вернусь. Ким замирает от того, что Чонгук хватает его за локоть так испуганно и отчаянно, будто Титаник разбивается прямо сейчас, под его же ногами. Тонет, забирая остатки смелости, и топит, как ничего не понимающих котят. — Чонгук, всё в порядке, я вернусь ровно через минуту… Старший ослабляет хватку, но выражение его лица никак не меняется. В глазах по-прежнему стоит испуг, а щёки стремительно бледнеют. — Эй, Чонгук, всё хорошо, — Тэхён шепчет так, чтобы никто кроме него не услышал. — Я не ухожу насовсем, слышишь? Ровно минута, — Чонгук, судя по стекленеющим глазам, его не слышит. — Пойдёшь со мной? Давай, идём со мной, — Ким берёт его под локоть, помогая встать из-за стола незаметно, совсем ненавязчиво. Чонгук держит его сам. Крепко, за запястье, там, где кожа прикрыта рукавом водолазки; отрицательно мычит, когда младший снова предлагает сладкое, и облегчённо отпускает его руку, когда они садятся обратно за столик. — Чонгук, — смело начинает Тэхён, деля тортик на несколько частей вилкой. Чон выглядит хмуро и расстроено. — Тебе нужно научиться доверять мне, — лицо старшего искажается в гримасе отвращения. Тэхёну стоит многих трудов, чтобы звучать равнодушно и спокойно. — Я не собираюсь уходить. До тех пор, пока ты совсем не выгонишь меня, конечно, — бросает смешок и смотрит на реакцию — Чонгук всё такой же напряжённый. — А раз мы пока вместе, то тебе лучше довериться мне. Я ни разу не сделал тебе ничего плохого. — Но это не значит, что ты не сделаешь, — подаёт голос Чон, отворачивая голову в сторону. — Ты всегда был такой мнительный? — Нет. Вот и конец разговора. Тэхён просит официанта принести чай, снова уговаривает Чонгука снять уже расстёгнутое пальто, и никак не ожидает того, что после пятнадцатиминутного молчания старший скажет: — Мне бы хотелось. Тэ поднимает взгляд, наблюдая борьбу в виде плотно сомкнутых сухих губ и сведённых бровей у переносицы. — Чего? — Перестать бояться, — отвечает почти равнодушно. — Можем попробовать вместе, — Тэхён, пожав плечами, тепло улыбается, ковыряя тортик вилкой. — Что? — Чонгук хмурится, чуть поворачивая голову в его, Тэхёна, сторону. — Перестать бояться. — Как? — Ты будешь доверять мне, а я обещаю не делать тебе больно, — младший пожимает плечами, допивая чай одним большим глотком. Чонгук саркастично фыркает, застёгивая пальто, когда Тэхён встаёт из-за столика первым. Первый клуб пара выдыхает Чонгук, делая такой глубокий вдох, что колется в лёгких. Шагает быстро, будто торопясь, но всё так же держит Тэхёна за предплечье двумя замёрзшими руками. Он молчит очень долго, а потом снова красит воздух белёсым туманом из приоткрытых губ. — Смешной ты, Тэхён, — и улыбается, качая головой, будто услышал шутку. Ким поворачивает к нему голову, озадачено смотря в профиль, подсвеченный фонарём остановки, и вопросительно мычит. — Думаешь, доверять так просто? — Я не думаю, я знаю, — уверенно заверяет Тэхён, отворачиваясь и добавляя тихое: — Знаю, что нет. — Почему просишь меня об этом? Тэхён пожимает плечами. — Мне бы этого хотелось. — Зачем тебе моё доверие? — Не знаю, — Тэхён вздыхает, прикрывая глаза, когда ветер усиливается, неприятно щекоча щёки, и облизывает губы, прикусывая нижнюю. Поворачивается к Чонгуку, который на морозном воздухе выглядит гораздо спокойнее, чем в теплоте уютного кафе, и опускает взгляд на его губы, неосознанно облизывая свои. — Куда мы? — Чонгук вырывает из мыслей слишком внезапно. — Можем по домам. — А можем…? — Есть одно место. Я иногда там ужинал, будучи студентом. — Что за место? — вздыхает смиренно. — Заправка, — поджав губы. — Шутишь? — Тэхён отрицательно мычит, готовясь к отказу, но старший только глубоко вдыхает и прикрывает слезящиеся от ветра глаза, выглядя готовым даже к концу света. — Веди уже. — Ты выглядишь более живым, когда подышишь воздухом, — хмыкает Тэ, но ничуть не шутит. — Воздух здесь не при чём, — спокойно отвечает Чонгук. Тэхён закусывает губу, пряча смущённый румянец за румянцем от мороза, и обещает себе не привязываться слишком сильно. В конце концов, сделать это дважды будет весьма затруднительно.

* * * * *

Your Mess Is Mine — Heroe

— Чего ты боишься? Чонгук хмурит густые брови, переставая колотить коктейль трубочкой, и опасливо интересуется: — Вообще? — Да. — Потерять себя, — Чонгук закусывает щёку изнутри почти незаметно. — А ты? — Не найти, — поджав губы, отвечает, рисуя на холодной поверхности причудливые узоры. — Что тебе не нравится? — Почему ты спрашиваешь? — Обычно люди спрашивают что нравится, но мне интересно узнать обратное. — Крошки в постели, — равнодушно отвечает Чонгук, отпивая дешёвый коктейль. — Кофе со льдом, грецкие орехи, клетчатые рубашки и ярко-голубой цвет. Младший слушает внимательно, подперев подбородок ладонями. Чонгук не любит солнечную погоду, а Тэхёну грустно, что тот никогда больше не сможет увидеть небо. Самого Тэхёна — тоже не сможет. И сколько бы Ким не внушал себе, что это не так важно, ведь они друг другу лишь знакомые, осознание временами душит сильнее, чем дым тяжёлых сигарет на этой самой заправке. — Чонгук, скажи, — младший торопливо облизывает губы и нервно заправляет прядь волос за холодное ухо. — Ты не пробовал лечиться? — Нет. — Почему? Старший тяжело вздыхает, отставляя стаканчик в сторону, и скрепляет руки в замок. — Я уже говорил, что это не твоё дело? — выходит беззлобно и очень устало. — Говорил, — почти шёпотом. — И что непонятного? — Просто интерес. — Просто интерес? — безрадостно хмыкнув, Чонгук опускает плечи и задумывается на долгие две минуты. Тэхён терпеливо ждёт, а после — жадно рассматривает чужие замёрзшие руки, когда Чонгук трёт ими лицо. — Это неизлечимо, Тэхён. Понимаешь? — младший ловит его отражение в зеркальном столике и переводит взгляд на него самого. Хмурится вместо Чонгука, кусает губы за себя и рассыпается на части за двоих, когда тот продолжает: — Я никогда не буду видеть, Тэхён. Я говорил, что травмировал глазной нерв, а это нельзя исправить, потому что травма была внезапной. Он не отмирал постепенно, — сходя на шёпот, добавляет, будто выстрел в упор: — Мне просто не повезло. Чонгук выглядит спокойно: его волосы мягко треплет ветер, отросшие пряди, спадая на глаза, чуть щекочут веки, губы сомкнуты, но расслаблены. И Тэхён почти верит тому, что этот разговор не такой тяжёлый, каким мог бы быть, но замечает чужие непривычно дрожащие пальцы. — Прости, я… — Давай просто помолчим, ладно? Младший кивает самому себе и опускает взгляд, жмурясь до ярких бликов и сжимая руки в кулаки. Сюда нельзя было лезть. Нельзя трогать то, что так сильно болит. Нельзя лезть с «просто интересно» туда, куда тебя просили не лезть. Тэхён тяжело выдыхает густой клуб пара и, продолжая стоять с закрытыми глазами, вытягивает одну руку вперёд, боязливо касаясь чужой кончиками пальцев. Чонгук напрягается всем телом, но руку не одёргивает. Стоит, едва дыша, не шевелится и не моргает. А Тэхён задерживает дыхание, чувствуя, как сильно кружится голова от простого касания и того, что ему позволили. Подушечки мягко оглаживают выпирающие костяшки, спускаясь вниз к самим пальцам, гладят тонкую кожу, а Тэхён больно прикусывает губу и открывает глаза, смотря, как медленно Чонгук двигает вторую руку навстречу тэхёновой. Ким неотрывно наблюдает, как соприкасаются их руки, как Чонгук едва ощутимо отвечает на касания почти незаметным движением пальцев, и сжимается до размера атома от страха, когда берёт руки Чонгука в свои — те холодные и сухие, отзываются тихой дрожью, ведь Тэхён не прекращает изучать их, поглаживая тыльную сторону ладоней большими пальцами. Чонгук долго стоит очень напряжённо. Со своей залёгшей меж бровей складкой и плотно сжатыми губами он выглядит слишком привычно — так, будто Тэхён не один год рассматривал эти черты хмурого лица. А потом расслабляется и прикрывает глаза, гулко сглатывая, когда переворачивает ладони в тэхёновых и бережно перебирает его пальцы в своих. Нежно проводит большими пальцами от первой фаланги до запястья дважды, пересчитывает костяшки трижды, а потом ещё столько же неуверенно сдавливает его руки в своих, будто проверяя, не приснилось ли? Тэхён, кажется, всё это время совсем не дышит. На заправке кислорода внезапно становится чертовски недостаточно, а в лёгких напротив — слишком много. Дышать, в целом, становится не так необходимо, как просто ощущать эти касания ещё, как минимум, одну бесконечность. И он повторяет себе, что привыкать так быстро нельзя, что ничем хорошим это кончиться не может, что Чонгук просто растерян от того, что открылся по доброй воле, но голова идёт кругом вовсе не от гипоксии, а Тэхён не из тех, кто умеет себе врать. Руки старшего замирают слишком быстро — Ким поднимает испуганный взгляд, мысленно повторяя жалобное «нет», и хватает Чонгука за запястья, когда тот пытается убрать руки. — Тэхён… — Подожди, — собственный голос звучит так перепугано и загнанно, что Чонгук замирает, позволяя сжать себя сильнее. Он не замечает, как шепчет горькое «пожалуйста», не слышит своего имени из чужих уст, не успевает понять, как всё так быстро кончилось едва начавшись. Чонгук убирает руки медленно и немного потерянно. Тэхён точно так же убирает свои, пряча в карманы пальто, и сжимает в кулаки до хруста пальцев. То, как ломаются кости, Ким не слышит. В конце концов, они ломаются не у него.

* * * * *

listen before i go (instrumental) — billie eilish

Машина прибывает ровно в восемь. Тэхён сидит на заднем сидении автомобиля его личного водителя, услугами которого он пользовался, пока жил в отчем доме, и сквозь тонированные стёкла смотрит в сторону особняка, замечая, что свет горит в гостиной, кухне и двух комнатах наверху. В очередной раз проведя вспотевшими ладонями по тёмным брюкам, Ким ловит на себе взгляд водителя через зеркало заднего вида и тут же отворачивается, смиренно вздыхая. Пора. Мороз щипает за щёки, покрывая светлым румянцем, а глаза слезятся от ветра, по кукольному склеивая ресницы треугольниками. Голые ветви шиповника, высаженного вдоль дороги, тихо перешёптываются, будто недовольны его появлением здесь. Конечно, он всё это придумывает. Недовольным его приездом здесь может быть только один человек. Он сам. В восемь десять Тэхён переступает порог родного дома, в котором провёл значительную часть своей жизни. Ту часть, когда ты должен взрастить в себе личность, стоически справляющуюся с любыми трудностями, пока этот же дом не покинешь. Вместо личности в Тэхёне всё тот же ребёнок, который по ночам рисовал на украденных салфетках под одеялом в своей детской, а на утро сжигал рисунки спичками. Ребёнок, который набивал синяки не во дворе со сверстниками, играя в догонялки, а от рук отца или брата, как повезёт. Ребёнок, который возненавидел самого себя, потому что возненавидеть отца не хватало совести. Ребёнок, который держал кисть в руке со сломанным пальцем, потому что «рисование — не мужская профессия». И кисть он держал тоже сломанную. Ребёнок, который переступает порог, задыхаясь от почти забытого запаха аромапалочек, и громко кричит где-то глубоко в голове, прося побыстрее выйти отсюда. — Здравствуй, Тэхён-и. Милое прозвище врезается в уши, и Ким оборачивается, видя перед собой знакомое лицо. — Соён, — на выдохе. Соён — личный повар в их доме. После смерти матери, которая вела хозяйство, старший Ким нанял её в качестве домработницы, а со временем, в силу возраста, оставил на её плечах только готовку. Соён улыбчивая женщина низкого роста, с седыми волосами, всегда убранными в гульку, и грустными карими глазами. Она потеряла сына очень много лет назад и почти сумела заменить Тэхёну мать. Заменить смогла, а защитить — нет. — Совсем исхудал, несносный мальчишка, — возмущается женщина, как-всегда шуточно, и помогает с действительно полупрозрачного Тэхёна снять тяжёлое зимнее пальто. — Сколько проси, столько игнорируешь. — Перестань, — улыбается Тэ, прекрасно зная, что та не перестанет. И ему это нравится. В её голосе никогда не бывало упрёка. Только забота. После Соён таким человеком для Тэхёна стал Чонгук. — Господин Ким у себя. Должен спуститься через пару минут. — Почему так тихо? — Тэхён проходит за женщиной на кухню, где изыскано накрыт стол на троих, и хмурит брови. — Всю прислугу распустили, — ставя бутылку вина на стол. — Кто третий? Соён только поджимает губу и почти успевает всплеснуть руками, но «ответ» приходит сам. С отцом Тэхёна по лестнице спускается незнакомая женщина. На вид ей не больше тридцати пяти; её волосы, завитые роскошными волнами, струятся по голым плечами, а тонкая шея украшена ожерельем из мерцающих бриллиантов. Она одета в приталенное чёрное платье в пол, а ненавязчивый макияж убавляет возраст. Тэхён смотрит только на неё, но вовсе не потому, что очарован. Он в полном ужасе. — Тэхён, это госпожа Хан. Джеён, это мой младший сын Тэхён, — он подходит ближе, протягивая руку для приветственного рукопожатия, и совершенно искусно игнорирует отвращение в глазах сына. — Соён, подавай горячее, будь добра. Женщина молчаливо кивает и проходит вглубь кухни, доставая из духовки мясо с овощами. Тэхёна оглушает звук отодвигающихся стульев. — Присядешь? — создаётся ощущение, будто игра в «я тебя не ненавижу» приняла сразу двух игроков. И кто-то явно проигрывает. Тэхён молча садится напротив отца и не может отвести от него взгляда, полного вопросов. Как ты мог? Чего ты пытаешься этим добиться? Твой комфорт тебе важнее памяти о человеке, которого ты любил? — Ты вообще любил её? За столом повисает секундная тишина. Джуён неловко опускает глаза в стол, а отец косится с нарастающим гневом в глазах. — О чём ты? — О маме, — на грани пропасти. С одной стороны — океаны боли и несправедливости, с другой — выжженное отвращением поле. — Ты её вообще когда-нибудь любил? — Что за вопросы? — Тэхён готов поклясться, что слышит в его тоне нервозность. — Отвечай. Соён ставит мясо на середину стола и незаметно для остальных трогает Тэхёна ладонью между лопаток. — Тэхён, давай обсудим личные вопросы не в присутствии госпожи… — Не любил, — обесцвечено. — Прекрати, ты несёшь бред. Тэхён упирается невидящим взглядом в пустую тарелку, которая через несколько секунд наполняется мясом благодаря Соён, и берёт столовые приборы в руки, мысленно прикидывая, будет ли вечер красочнее, если он придавит свою руку ножом к столу. Обои цвета слоновьей кости, позолоченные рамы, накидки на диваны, прошитые золотыми нитками, пустые вазы с аукционов — в этой роскоши легко потерять себя. Тэхён, кажется, так и сделал. А вазы лишь очередное напоминание — в этом доме, несмотря на большое количество прислуги, нет ничего живого. Тэхён, смотря на своего отца, мысленно кивает самому себе. Действительно, ничего живого. Ему не хочется расспрашивать, как давно они знакомы, где встретились, в честь чего ужин — ему тошно узнать ответы. Тошно, потому что нечестно, а вместе с тем — отец вполне имеет на это право. Никто не виноват, что Тэхёну всё ещё трудно смириться. Кажется, это их первый совместный ужин в подобных обстоятельствах: отец нахваливает Сокджина, пассивно-агрессивно принижает Тэхёна, не смешно шутит и неловко улыбается, кидая на госпожу Хан взгляды с пометкой «слишком». Обычно, когда ты не единственный ребёнок в семье, все лавры достаются младшим. А Тэхён с детства — необычный. — Быстро ты, — хмыкает Тэ, когда Джуён отходит в уборную. — О чём ты? — хрипло басит, сжимая вилку с ножом до побеления пальцев. — Забыл маму. — Прошло девятнадцать лет, Тэхён, — Ким почти шипит, тихо выплёвывая каждую букву. — Прекрати распускать сопли, ты едва её помнишь. Тэхён вскидывает на него взгляд, приоткрывая рот в немом шоке, и разочаровывается ещё больше. — Будто это может служить оправданием, — выдыхает Тэ, и его слова игнорируются. — Я помню её больше, чем тебя, — злобно выплёвывает, а нижняя губа позорно единожды вздрагивает. — Я забуду твои черты лица, как только выйду из дома, а её представляю отчётливо, стоит только закрыть глаза. Ким-старший резко встаёт с места, пугая Соён, от чего та прижимает ладони к груди и удивлённо охает, а госпожа Хан, вернувшаяся из уборной, замирает в проходе, переводя взгляд на каждого по очереди. — Какого чёрта ты творишь? — сквозь зубы спрашивает, испепеляя Тэхёна взглядом. Говорит тихо, кроме Тэ его никто не слышит, но атмосфера накалилась, словно оголённый провод, брошенный в печь. — Решил мне всё испортить? Ты всю жизнь только этим и занимаешься, не находишь? Куда ни глянь, везде ты пачкаешь всё своими грязными руками — всё, к чему ты прикасаешься. Портишь жизнь и мне, и себе самому. Повзрослей, наконец, и отпусти глупые обиды, иначе так и будешь до самой смерти пережёвывать собственное дерьмо. Тэхён срывается с места так внезапно, что столовые приборы из рук отца выпадают, звонко ударяясь о тарелку. Он бежит так быстро, что сердце становится поперёк глотки, не давая сделать даже маленький вдох. Бежит, перепрыгивая несколько ступеней парадной лестницы, и почти валится на землю в самом низу. Тэхён убегает не от пытливых взглядов или напускного лицемерия, которым пропитан этот дом. Тэхён убегает от правды, сказанной отцом, в которую сам искренне верит. Тэхён убегает от себя.

* * * * *

3 am walk (slowed&reverb) — daniel.mp3

В кухне холодно и темно. Два привычных сожителя, которых прогнать нет ни сил, ни желания. Глаза всё ещё красные и припухшие, а солёные дорожки давно высохли, неприятно стягивая кожу на щеках. Сквозь каждое ребро кто-то насильно протягивает нитки, туго сдавливая, будто в корсет. Тэхён не может сделать полноценный вдох, а из-за недавней истерики лёгкие горят, недополучив достаточно кислорода. В животе тупая боль, которая временами отдаёт в позвоночник. Кажется, он давно не ел. Слова отца ожидаемо эхом пульсируют в голове, не в силах найти выхода. Тэхён сам не может найти выход. Он не знает, что на него нашло, и почему он приревновал человека, к которому фактически абсолютно равнодушен. Дело даже не в самой ревности, его с ума сводит несправедливость. Почему он должен был расти без матери? Почему он остался именно с отцом и братом? Может, это ужасно эгоистично и жестоко, но Тэхён бы обменял у какого-то из богов свою маму на кого-то другого. Почему он должен страдать из-за собственной семьи? Разве он просил в детстве так много? Неужели он недостоин просто любви? Родительской. Безусловной. Почему он не понимает, кем сам является? И сколько ещё будет этих «почему»? Стрелки на часах переваливают за одиннадцать. Тэхён так и не встал с пола, чувствуя, как заледенели ноги из-за сквозняка. Холодильник время от времени затихает, погружая всю квартиру в тишину, и только звон в ушах и постоянное повторение брошенных фраз не дают голове покоя. Ким встаёт с пола через двадцать минут после того, как решает сделать себе чай. Решиться на такое, казалось бы, бытовое и простое занятие внезапно оказывается очень сложно. Почти непосильно. Настолько, что он роняет чашку, рассыпает чай и только когда стирает усталость с век тремя пальцами замечает, как сильно те дрожат. Чайник вскипает долго. За это время Тэхён ещё раз сидит на полу, ещё два пытается подняться и, примерно, несколько десятков раз пытается сдержать слёзы. Плакать уже надоело. Тэхён замечает, что кипяток льётся через верх, когда обжигает пальцы. Кажется, если больно, значит — живой? Запах каких-то трав вздымается в воздух вместе с густым паром. Тэхён смотрит сквозь него, не пытаясь сфокусировать на чём-либо взгляд. Просто медленно дышит, отдалённо чувствуя, как саднит вновь треснутая губа. Возможно, у него авитаминоз. А может, ему просто давно пора задуматься о своём здоровье. О самом себе. Но как можно задуматься о том, кого для тебя самого не существует? Тело безвольно плетётся в ванную. Ким включает свет, попадая по выключателю не с первого раза, и, упираясь ладонями о раковину, устало смотрит на своё отражение. Под глазами залегли синяки, веки от недосыпа заметно припухли; щёки впалые, лицо обесцвеченное, под бровями раскидана паутина тонких капилляр. На Тэхёна смотрит человек, которого он никогда не знал, но так много раз видел. А пытался ли он узнать? Что тебе нравится, Тэхён? — голос в голове звучит почти укоризненно. Ким опускает взгляд, не в силах выдержать пытку. Отражение смотрит на него с такой жалостью и болью, что вынести это просто невозможно. Он отодвигает ящик под раковиной, упираясь взглядом в аптечку. Открывает ту, не доставая, и пялится на множество таблеток. В основном — от бессонницы. Он их, конечно же, давно не пьёт. Что тебе нравится, Тэхён? Улыбка выходит безрадостной. Смиренной. Наверное, ничего? Он едва ли замечает, как выдавливает белые кружочки один за другим. В ладони уже горстка. Она не тяжёлая — на сердце гораздо тяжелее. Неважно, какие камни класть в треснутый сосуд — драгоценные или пыльные, с забытой богом дороги, — он всё равно не выдержит. Что тебе нравится, Тэхён? Ничего. Дышать трудно, жить бессмысленно, думать больно. Горсть отправляется в рот. На языке горчит, и Тэхён морщится, чувствуя, как активно начинает выделяться слюна, и как быстрее бьётся сердце. Кажется, мозг осознаёт содеянное гораздо быстрее него самого. Что тебе нравится, Тэхён? Ничего. Ничего? Вода из крана ледяная. Запить все сразу не получается, и Ким почти давится, выплёвывая часть в раковину. Кровь гудит в висках физически ощутимо, руки холодеют и дрожат, а тело слабнет. Психосоматика. Он садится на пол, перекатывая на языке то, что не успел проглотить, и прикрывает глаза. Что тебе нравится, Тэхён? Хочется ударить себя по голове, чтобы выкинуть этот голос, ковыряющий раны изнутри. Иногда нужно поменять местами буквы, чтобы смысл поменялся. Откликнулся в душе. Возможно, поменять всего одну. Всего одну. Кто тебе нравится, Тэхён? Чонгук. Ответ приходит настолько быстро, не вызывая никаких сопротивлений в душе, что становится страшно. От осознания. От осознания того, что ещё пару минут, и станет совсем поздно. Чонгук. Мне нравится Чонгук. Тэхён подрывается с места и на ватных ногах снова падает на пол перед унитазом, вставляя два пальца в рот. Слёзы текут из глаз, и он не видит ничего, кроме Чонгука, не слышит ничего, кроме его голоса, не чувствует ничего кроме… …мне нравится Чонгук. Он сплёвывает слюну и вновь подрывается с места. Несётся в кухню, снося плечами дверные косяки, хватает бутылку воды и бежит обратно, по пути выпивая одну треть. В ванной закидывает в рот активированный уголь и допивает воду, вызывая рвоту уже над раковиной и подавляя истошные рыдания, из-за которых в груди скручиваются все мышцы. Чонгук. Прости меня, Чонгук. Он простит. А простит ли Тэхён самого себя?