от нуля до итога

Опасное дело — к кому-то привязываться.

С ума сойти, до чего от этого бывает больно.

Больно от одного лишь страха потерять.

(«Похититель теней» Марк Леви)

Lost — Janae Milligan

В квартире Чонгука по-прежнему. Всё также тихо, темно, прохладно и спокойно. Тэхён, не отрываясь, смотрит в одну точку кухонного стола и почти не дышит, боясь делать слишком глубокие вдохи, чтобы не вызвать волну негодования. Чонгук, к большому непониманию Тэхёна, абсолютно спокоен и… равнодушен? Он хрипло пробасил в трубке «что случилось?», когда Тэхён судорожно набирал его номер, и просто слушал рыдания на том конце провода, не прерывая, не прося объясниться или успокоиться. «Приезжай». Вот и весь ответ. И Тэхён приехал. — Почему ты не задаёшь вопросы? — шмыгая носом от холода. Врёт себе, конечно. — Например? — Зачем я это сделал. — Мало ли причин. Тэхён на него не в обиде. Ему бесконечно стыдно, ещё столько же неловко и не менее больно. — Прости. — За что? — За то, что не сдержал обещание. Чонгук только согласно мычит. Тэхён улавливает в его тоне что-то похожее на усталость, смирение и тотальное понимание. Чонгук всегда понимает Тэхёна и никогда не задаёт лишних вопросов, внимательно выслушивая, если требуется. — Ракушка… — зовёт Ким, закусывая дрожащую губу. На глаза тут же наворачиваются слёзы, а нос больно щипает от очередной волны жалости к себе. Когда его уже смоет? Чонгук отодвигает стул, и Тэхён уже думает, будто старший просто хочет уйти, но он лишь вздыхает и раскрывает руки, приглашая в объятия. Младший срывается с места, не беспокоясь о том, как выглядит со стороны, когда садится к Чону на колени и крепко прижимается к чужой груди ухом. Сердце у Чонгука бьётся ровно и гулко, а у Тэхёна — будто загнанный в клетку зверёк. — Я такой дурак, — и плачет, совсем не стесняясь. — Не дурак, — снова вздыхая, Чонгук обнимает крепче, аккуратно кладя другую руку ему на макушку, и покачивается из стороны в сторону. Тэхён не хочет спорить, на это просто нет сил. Он утыкается носом Чонгуку в шею, впервые слыша его аромат так сильно, и делает смелый глубокий вдох, наполняя лёгкие густым запахом чужого тела. Чонгук вздрагивает, когда младший горячо выдыхает в изгиб плеча. — Тебе правда не интересно? — шепчет Тэ, крепко сжимая в ладонях чонову футболку. — Что именно? — Зачем… — Тэхён, послушай, — Чонгук делает маленький наклон, вынуждая младшего приподняться и обратить на себя внимание. На то, что он будет говорить. — Дело не в том, что мне плевать, поймёшь ты это или нет? — в голосе нет раздражения. Строгость, вперемешку с заботой. У Тэхёна ноет сердце. — Если бы мне было плевать, я бы не пускал тебя из раза в раз за порог своего дома, ясно? — Ясно, — шмыгая носом. — Если тебе хочется поделиться, прекрати спрашивать и просто расскажи. — Тебе когда-нибудь было больно настолько, что даже самоубийство не казалось выходом? — Чонгук молчит. Просто слушает, даёт закончить и внутренне соглашается. — Знаешь, о чём я думал, когда решил остановиться? — Тэхён не даёт ему ответить. — О тебе, Чонгук. Я думал о тебе. Пожалуйста, не чувствуй вину. Ты ведь не обязан помогать мне. Почему ты это делаешь? Разве я не обуза? И Тэхён не задаст ни один. Каждый зависнет в воздухе, как тяжёлое дыхание одного и спокойное, ровное — другого. — Меня тошнит от себя, — делится Тэхён гораздо позже, лёжа в чужой кровати, на грани между сном и реальностью. — Перестань. — Нет, правда, — младший мотает головой и достаёт одну руку из-под одеяла. Чонгук не укрыт вовсе: лежит на спине, подложив ладонь под затылок, другая рука покоится на груди, а дрожащие в полудрёме веки прикрыты. Слушает. — Ты никогда не надоедал самому себе? Чонгук молчит, хотя согласное мычание почти сорвалось с сухих губ. С Тэхёном несложно делиться. Совсем не трудно рассказывать то, что беспокоит — оба знают, что не осудят друг друга, но всё равно страшно. Не за себя. За Тэхёна. За мальчика, что хрупче ракушки. — Мне иногда так тошно от себя, что… — комок в горле скребёт до пощипывания в переносице. Ким закрывает глаза и делает бесшумный, глубокий вдох и тихий выдох. Чонгук ловит его своей щекой и сжимает руку на груди в кулак. — Хочется потеряться, — заканчивает шёпотом. — Тебе хочется, чтобы тебя нашли. Слова Чонгука пульсируют в висках густой кровью, что проступает неровным румянцем на щеках. Тэхёну неловко говорить то, что крутится на языке, но сонный голос Чонгука такой приятный, что слушаться его хочется даже если вытянуть хоть слово выйдет только глупостью. — Как думаешь, я тебя нашёл или ты меня? — Ты меня. — Значит, ты потерялся? — Я не терялся. — Как можно найти то, что не терялось? — Сколько тебе лет? — вдруг спрашивает Чонгук, и его голос звучит немного раздражённо. — Ты ведь помнишь, зачем спрашиваешь? Хочешь обвинить меня в инфантильности? — Нет, — вздыхая, Чон переворачивается на бок, к Тэхёну спиной. — Хочу спать. — Можно я… обниму тебя? — Нельзя. — Совсем? — Совсем. — Если я всё же обниму, ты меня выгонишь? — Выгоню. — Неправда, — Тэхён слышит недовольный вдох и уставший выдох. Подвигается едва ли на сантиметр, а потом смелеет — не гонят. Придвигается к чужой широкой спине и утыкается лбом между лопаток, прижимая руки к подбородку. Младший почти не дышит, боясь спугнуть чужое смирение, застывшее в воздухе прямо над ним. Боится, вдруг обрушиться лавиной? Так и снести может. Чонгук его сносит только своим противоречием. Сносит, а потом ставит обратно на ноги, собственноручно. Просто так, говорит. Врёт, конечно.

* * * * *

Falling For You — Cedars Mind

Тэхён просыпается посреди ночи от холода и переворачивается на другой бок, замечая тонкую полоску света под дверью. Глаза жжёт с непривычки, а мозг обжигает осознанием. Ким поднимается на постели, ёжась от мурашек, тихо встаёт с кровати и шагает из комнаты прочь. Становится в коридоре и замирает. Чонгук сидит на кухне, включив верхний свет. Непривычно. Непонятно. — Всё в порядке? — сонно хрипит Ким, облокачиваясь о дверной косяк. Чонгук коротко кивает и похлопывает по стулу рядом с собой. Тэхён, поджав губы, садится и облокачивается локтями о стол. — Почему не спишь? — Не спится. А ты? — Проснулся из-за света и… растерялся, — Чонгук на это мычит, ковыряя край стола пальцем. — Зачем ты включил его? — Я не знаю. Тэхён поворачивает голову к стене и смотрит на часы. Полчетвёртого утра. Чертовски рано для того, чтобы встать по своей воле. А признаться Чонгуку, что он непозволительно важен, уже поздно или ещё слишком рано? А ведь он важен. Тэхён понял это гораздо раньше, чем мог бы закрыть глаза в последний раз. Эта тайна ютилась где-то глубоко в груди, просачиваясь сквозь рёбра и раскрытые пальцы. Быстрее, чем вода или песок. Быстрее скорости света. Тэхён не углядел. — Чонгук, скажи… — младший несмело поднимает на него взгляд из-под ресниц и замечает всю ту же межбровную складку. Хмурится. Так по-своему. — Насколько я важен тебе от одного до десяти? Чон хмурится сильнее и, на удивление, поворачивает в сторону Тэхёна голову. — Ну, имею ввиду… — Если хочешь получить прямой ответ, задай прямой вопрос. Тэ резко выдыхает, сжимая кулаки, и на одном дыхании выпаливает: — Я тебе важен? Как человек? Как друг, может. Кто-то, кого ты хочешь видеть в своей жизни. — Прямой вопрос, — напоминает Чонгук. — Я тебе важен или нет? Молчание затягивается на долгие пять минут. Старший смотрит в одну точку где-то около Тэхёна, а сам Ким — неотрывно ему в глаза. Сам удивляется собственной смелости. Ночью всё другое. Люди, разговоры, ответы на вопросы. Тайны становятся раскрытыми, а секреты — бесстрашно рассказанными. Каждый готов пустить кого-то в уголок своей души и поведать все ужасы честно. — Важен, — Чонгук тоже отвечает честно. Врать самому себе получается плохо. Тэхёну — ещё хуже. — Правда? — Я хоть и слепой, но могу увидеть, как ты светишься, — фыркает Чонгук, но улыбка легко трогает и его губы тоже. — Разве страшно признаться? — Страшно, — также честно. Оказывается, ведать тайны не так ужасающе, как казалось. Даже хочется ещё. — Хочешь обниму? — Нет, спасибо. — Ты такой зануда. Такую занудную ракушку никто с пляжа не подберёт. — Но ты же подобрал. — Подобрал, — отвечает даже как-то гордо. — И ни о чём не жалею. — Это пока. — Угрожаешь? — Предупреждаю. — И правда зануда, — Ким хмурится и встаёт со стула, скрещивая руки на груди. — Говоришь одно и то же, будто я послушаюсь. Чонгук медленно моргает и едва заметно тянет уголок губ вверх. А правда — что было бы, будь Тэхён более покладистым? Что, если бы ушёл ещё в первую ссору? Или во вторую? Да в какую угодно, что тогда? Чонгук бы рассыпался под собственные ноги. А Тэхён — разбился бы вдребезги.

* * * * *

— Не забудь помидоры и лапшу. — Не забуду, у меня список, — Тэхён чувствует прилив жара к щекам из-за неудобного положения: на его плече висит сумка, жаркое пальто обтягивает спину, а шнурки на ботинках отказываются сотрудничать, постоянно развязываясь. Ким бьётся над ними уже минут пять. — Зайди в кофейню напротив, там вкусные булочки с вишней. — Ты не любишь сладкое, — Тэ поднимается, хмурясь в недоумении. — Ты любишь. Младший приоткрывает рот, а Чонгук так и продолжает подпирать плечом дверной косяк, скрестив руки на груди и смотря в пол. — Тебе пора, — подгоняет Чонгук, чувствуя повисшее молчание. — Да, — кивая, Тэхён берёт список с полки и сворачивает его в два раза, складывая в карман пальто. — Мне нужно заехать домой. — К обеду вернёшься? — Вернусь. Не скучай. — Не буду, — Чонгук закрывает за ним дверь, а младший не чувствует даже лёгкой обиды за эти слова. Будет. Он точно знает.

* * * * *

Тэхён приезжает к дому быстрее, чем хотелось бы. Стоит под дверью собственной квартиры и пялится на звонок, будто решается. Войти или уйти? Ключ как на зло не слушается, вставляясь в замочную скважину с третьего раза, а холод ударяет в лицо так, словно он вышел на улицу. За сутки квартира опустела не только от ухода хозяина, но и вынесла сквозь щёлки последние капли тепла. Воспоминания ударяют с силой десятибалльного землетрясения, а на голову сыплется шквал горечи и непрошенных слёз. Ким делает глубокий вдох и забегает в комнату, не разуваясь. Хватает завалявшийся в шкафу пакет и бросает в него сменную одежду. Ночевать здесь ближайшие пару дней он просто не сможет. Выбегает, не озираясь, громко захлопывая за собой дверь, и сбегает из этого места так быстро, как никогда. Ему плохо, больно и очень страшно. Быть здесь, быть отвергнутым Чонгуком, просто быть. Возможно, дело именно в «просто». Хватается, как утопающий, но спасательным кругом Чонгука назвать язык не поворачивается. Сердце не позволяет. Чонгук больше. Чонгук крепче, сильнее, душевыворачивающе. Что-то сродни Большому Взрыву прямо в сердце и пению райских птиц где-то в голове. Тэхён сходит с ума. Медленно и бесповоротно, слетая с тормозов при каждой новой встрече. Давится вздохами и благодарностью, едва ли в силах осознать, что его принимают. Таким, какой он есть. Не как Соён — снисходительно, сочувствующе, с заботой и ответственностью. Как Чонгук. Без слов, безусловно. С тихой грустью на губах и неизведанным морем в глазах, полных печали. Тэхён всё же тонет. В собственном море спокойствия.

* * * * *

Hurts Like Hell — Fleurie, Tommee Profitt

— Тэхён-и? — голос Сокджина в трубке обеспокоенный и уставший. — Привет, хён, — младший заталкивает пакеты на кухню, зажав телефон между ухом и плечом. Чонгук сидит за столом и, судя по отсутствующему взгляду, витает где-то в облаках. — Отец рассказал про тот вечер. — Здорово, — Тэхён отвечает абсолютно безэмоционально. Его сил не осталось почти ни на что, касаемо себя. — Уже успел переписать остальное имущество на тебя? — Не говори глупостей, — фыркает Сокджин. Всё также устало. — Сказал, что ты первый прибежишь к нему просить прощения. Тэхён начинает закипать. Раздражённо идёт в коридор, вешая пальто на крючок, и мечтает задушить себя шарфом прямо здесь. Но вместо этого просто возвращается обратно в кухню и видит, как Чонгук машет ему рукой. Ким убирает телефон от уха и, прикрыв микрофон ладонью, спрашивает: — Ты что-то хотел? — Принеси толстовку из шкафа. — Какую? — Любую. — Хорошо, — Ким возвращает своё внимание брату, выслушивая в который раз о том, как важна семья и близкие отношения с родственниками, и заходит в спальню. — Пойми, невозможно бесконечно ругаться. Пойди на уступки. — То есть тебя не задело то, что он решил обзавестись новой женщиной? — шипя сквозь зубы. Он открывает шкаф и наклоняется, ища толстовку. Находит сразу же, доставая и закидывая на плечо, а потом взгляд цепляется за объёмный предмет, и Тэхён достаёт его тоже, хмурясь в непонимании. Видит молнию и тянет ту вниз, приоткрыв рот в немом шоке. — Он взрослый мужчина, Тэ, и имеет право… — Я перезвоню, — младший сбрасывает звонок, и телефон летит на кровать. Он опускается на колени, аккуратно кладя чехол на пол, и расстёгивает его до конца, не в силах поверить своим глазам. — Какого чёрта? — Чонгук стоит в дверях — запыхавшийся и вспотевший, будто от кухни до спальни бежать не три метра, а несколько километров. Его волосы взмокли, глаза расширены от ужаса и не знают, куда смотреть, а сам он дышит так, будто вот-вот задохнётся. — Я… — Ты нашёл её, да? — звучит строго и очень сердито. Чонгук в бешенстве. — Я сказал принести толстовку, а не рыться по моим вещам, — он проходит вглубь комнаты, прочёсывая ногтями обои, и садится на корточки, принимаясь прятать сокровище. — Как ты понял? — тихо и виновато. Тэхён теребит пальцы и сдерживает слёзы. — Развитый слух. Я уже говорил. — Почему ты не рассказывал? — Это не твоё дело. — Чонгук… — Послушай, Тэхён, — Чон встаёт и прячет чехол обратно в шкаф, отворачиваясь к окну и активно жестикулируя руками, — ты не должен был узнать об этом так глупо. — Хотел рассказать сам? — Возможно. — Расскажи сейчас, — просит шёпотом. — Расскажи, Чонгук, пожалуйста, — старший молчит и вздыхает, качая головой. — Поэтому ты так отреагировал, когда я сказал, что ты был бы хорошим музыкантом, да? — Тэхён… — Я же не дурак, заметил на самом деле, как ты напрягся. — Помолчи… — едва шевеля губами. — Чонгук, повернись ко мне, — Тэхён встаёт с холодного пола и касается его плеча, мягко разворачивая к себе. Берёт лицо старшего в свои ладони, а Чон жмурится и сдвигает брови к переносице, закусывая губу так сильно, что та уже припухла. — Тебе больно говорить об этом? — молчит. А Ким не сдаётся. — Она красивая… — Знаю, — слабо улыбаясь. — Расскажи мне, — шепчет, касаясь его носом своего. — Я играю с семи лет. Моя мама играла на виолончели до того, как родила меня. Потом бросила и посвятила время моему воспитанию. Я знал, как ей дорог инструмент, и пообещал, что буду играть за двоих. Тэхён не скрывает того, как плачет, утирая собственные слёзы чоновым плечом, когда обнимает его. Чонгук утыкается носом в изгиб его шеи и сжимает в пальцах ткань свитера на его спине. Глубоко дышит, упиваясь чужим запахом, и шепчет в горячую кожу: — А потом я потерял зрение, и обещание выполнить не удалось. Я едва ли поиграл за одного. Тэхён дрожит от слёз в его объятьях, но плачет беззвучно, лишь напитывая слезами ворот чужой футболки. — Мама гордится тобой и без этого, я уверен, — всхлипывает Ким, обнимая Чонгука крепче, и добавляет ещё тише: — И я тобой тоже, Чонгук. Правда. Веришь? Старший молчит, сжимая ткань свитера до треска крупных ниток, а Тэхён принимает это за ответ. В запертом уголке его сердца оказалось темно, но очень уютно. Там тепло и всё ещё звучат отголоски от виолончельных струн. Чонгук впустил его, и Тэхён желает отплатить ему тем же. — Хочешь, тоже расскажу секрет? — тихо спрашивает Тэ, отстраняясь, и смущённо улыбается, видя на его плече огромное мокрое пятно. — Если ты хочешь поделиться. Ким берёт его за тёплую руку и тянет за собой на кухню. Чонгук упирался первые две секунды, а потом разрешил вести себя. В конце концов, не впервые. Наверное, судьба та ещё шутница: два человека не могут жить друг без друга, но у одного боязнь привязанности, а у другого — одиночества. Разве не забавно? — Ты ведь сейчас не работаешь, верно? — Тэхён сажает Чонгука за стол и принимается за приготовление чая. Старший кивает. — Могу я спросить? — Откуда деньги? — теперь кивает Тэхён, а после жмурится, отвечая коротким «да». — Театр, в котором я работал, платит мне как инвалиду. — Это невыгодно, — замечает младший, призадумываясь. — Верно, — саркастично вздыхая. — Директор — мой старый добрый друг. Тэхён кидает пакетики чая в кружки и заливает те кипятком, ставя чай на стол. Садится рядом с Чонгуком, подвигая свой стул как можно ближе, и кладёт подбородок на ладони. Улыбается чему-то своему. Чонгук сейчас рядом с ним такой открытый и уязвимый, что хочется запереть его вместе с собой в одной комнате, чтобы никто никогда больше не сделал ему больно. Но что, если Чонгук делает больно самому себе? Абсолютно добровольно. — Ракушка, скажи, — старший на милое прозвище грустно улыбается, — почему ты подался в отшельники? Тэхён вздрагивает — очень крупно, — когда слышит чужой басистый, хриплый смех. Чонгук впервые при нём смеётся. Так искренне, тихо, но заразно, что глаза округляются в восхищении. Будто выиграл лотерею в миллиард долларов. Сравнивать деньги со смехом Чонгука очень жалко, но по масштабу удивления и редкости — очень схоже. — Я не подался в отшельники, — запоздало отвечает Чонгук, перестав смеяться. Делает глоток чая, а Тэхён забывает, как нужно продолжать диалог. — Ты не выходишь в люди. Не ходишь в магазин, не гуляешь, никак не развлекаешь себя даже дома. Ты поставил на себе крест, будто у тебя отняли всё, а не только зрение. — Это уже очень много, — Чонгук вмиг становится серьёзным. Даже немного раздражённым. Тэхён эти колючки уже давно выучил своими пальцами. — Да, это много. Но у тебя осталось не меньше. — Рассказывай свой секрет, — он надевает маску безразличия и снова закрывается, делая новый глоток чая. — Я… …художник, хочет сказать Тэхён, но осекается. В какой момент человек, занимающийся творчеством, может назвать себя профессионалом? Сколько концертов должен отыграть, чтобы считаться музыкантом? Сколько книг написать, чтобы считаться писателем? Сколько картин должен нарисовать, чтобы считаться художником? И сколько нарисовал Тэхён, чтобы хоть немного приблизиться к этому званию? Считая все сожжённые салфетки, вышло бы чуть больше четырёх сотен. Холста не было ни одного. — Я рисую. Втайне ото всех. — Ото всех? — удивлённо приподняв брови. — Это твой секрет? — без насмешки. — Да, — поджав губы, Тэхён обнимает кружку двумя руками. — Мне… запрещали рисовать с детства. Отец говорил, это не мужское занятие. Я старался идти напролом ради мечты, но… сдался. — Когда ты рисовал в последний раз? — Не помню. Очень давно. — Что мешает тебе рисовать в своей квартире? — Я сам. Тэхён опускает взгляд, а Чонгук его поднимает. Не совсем понимает, куда сейчас смотреть, чтоб взглянуть младшему в глаза, но очень старается придать голосу уверенность. Чтобы Тэхён поверил в то, что ему говорят. — Я не силён в словах поддержки, Тэхён. Но я правда, искренне хотел бы, чтобы ты начал рисовать снова. Я чувствую, как ты говоришь об этом. Слышу, как трепещет твой голос, пока ты рассказываешь. Рисуй вопреки всему. Вопреки себе тоже. Твоя душа хочет одного, а твои страхи — совсем другого. Не слушай вторых, они имеют свойство побеждать, чем больше им покоряешься. Просто попробуй. Можешь порисовать у меня, если тебе так будет спокойнее. Тэхён вздёргивает голову, смотря Чонгуку в глаза, пока тот — на его губы. Ким знает, это случайность, но в груди и кончиках пальцев приятно покалывает. — Правда могу? — совсем тихо спрашивает. А старший продолжает смотреть на его губы. Становится жарко. — Правда можешь. — Спасибо, — шёпотом. Чонгук поджимает губу и отворачивается, отпивая чай из своей кружки. Тэхён ещё долго будет смотреть на него, прокручивая в голове всё, что услышал; ещё долго будет безмолвно благодарить его. Чонгук будет чувствовать его взгляд на себе, мысленно улыбаясь. Тэхён будет чувствовать старшего прямо в сердце, улыбаясь вовсе не мысленно.

* * * * *

Please Die Slow — Dylan Jordan

Мокрый снег густо облепил подоконники, пачкая стёкла и отсвечивая желтоватым светом фонарей. Серая дымка вечера мягко опустилась на землю, укутывая ноги своим холодом. Ветер едва заметно колышет ветви деревьев, а машины всё реже проезжают по улицам. На часах двенадцать тридцать ночи. В спальне Чонгука тепло и тихо. Тэхён сидит на краю кровати, слушая мерное сопение старшего, и, судя по минутной стрелке, не может лечь рядом уже полтора часа. Почему — и сам не знает. Страшно, наверное. Страшно быть рядом так близко, по доброй воли обоих. Без стеснения, неловкости, хмурости одного и слезливости другого. Просто так. Чонгук уснул довольно рано, а Тэхён долго принимал душ, долго чистил зубы и одевался, потом также долго шёл до спальни, где Чон давно уснул. Привычка медленной рутины не отпустила даже здесь. И не то чтобы он сильно пытался. К Чонгуку хочется как можно скорее. Чтобы близко-близко, тело к телу, душа к душе. Чтобы неразрывно, несокрушимо, навечно. Это слишком много? — Давно не спишь? — хриплый голос вырывает из мечтаний так внезапно, что Ким дёргается, поворачивая голову на звук. Он успел привыкнуть к темноте за это время, поэтому разглядеть силуэт Чона выходит несложно. — Не так уж, — Тэхён залезает на постель уже с ногами, создавая видимость того, что он лежал рядом хотя бы чуть-чуть. — Всё в порядке? — Да, — вздох получается каким-то уж слишком опечаленным. Ким поворачивается к Чонгуку всем телом и подвигается буквально на несколько сантиметров. — Ракушка… обнимешь меня? Вопрос. Просьба, озвученная шёпотом, звучит в собственной голове громким эхом. Создаётся впечатление, будто спросишь — и услышишь ответ; а попросив — останешься в молчаливом несогласии. Тэхён смотрит вниз и крепко жмурит глаза, когда со стороны Чонгука слышится копошение. Старший привстаёт на постели и подвигается очень близко: Ким слышит его дыхание на своих щеках. Отдалённое, но тёплое и явственно ощутимое. Комната внезапно сужается до жалких квадратных сантиметров. — Тебе холодно? — спрашивает Чонгук, кладя горячую ладонь на колено Тэхёна, покрытое мурашками, будто заранее. Тэ отрицательно мотает головой. Знает, что Чонгук его не видит, но не может ответить — его голос дрожит даже в собственной голове. — Могу принести плед из шкафа, — Чонгук даже успевает свесить ноги с кровати, но Тэхён хватает его за запястье. Действительно ледяной ладонью. — Мне не холодно, Чонгук, правда. Просто останься, посиди со мной ещё пять минут. Интересно, почему всего пять? Сейчас, поддавшись эмоции, он мог сказать какое угодно число. Но попросил лишь пять. Почему? Потому что знает: Чонгук просидит гораздо дольше. По своей воле. Просидит, обнимая за плечи, а Тэхён будет дрожать от переполняющий его чувств, прямо как в эту минуту. Потому что Чонгук действительно подвигается ещё ближе и мягко обнимает руками хрупкие плечи. Тэхён долго не решается сделать хоть маленький шажок навстречу. Хотя раньше делать хоть тысячу было совсем нетрудно, сейчас это кажется чем-то едва ли осуществимым. Но всё рушится в один миг, стоит Чонгуку тяжело вздохнуть. И Тэхён может только догадывается о происхождении такого уставшего вздоха, но мысль о том, что его мраморность сочтут нежеланием сделать что-то в ответ, бьёт прямо в рёбра. Тэхён ведь на самом деле хочет. Хочет бежать навстречу с распростёртыми объятиями, пусть метафорично или не. Хочет обнимать до потери пульса, до сбившегося дыхания или вовсе — его отсутствия. Хочет целовать, пусть даже просто в макушку или лоб. Хочет стереть линию, их разделявшую, происхождение которой он не знает. Возможно, её начертил сам Чонгук. Но Тэхён уверен, что смог бы зарисовать её чем-то особенным, их личным. Если бы только Чонгук позволил. Если бы только позволил… — Чонгук, скажи, — Тэхён говорит очень тихо, едва разборчиво, но собственный голос слышится слишком громко, чтобы не зажмурить глаза. — Ты бы выгнал меня, если бы я прямо сейчас сделал что-то такое, чего ты никак не ждёшь? — Например? — старший говорит спокойно, но Ким, обнимающий его поперёк поясницы, отчётливо чувствует, как напряглись все мышцы. Если бы только… — Ну, например, — младший громко сглатывает слюну и мысленно убегает. От себя, от Чонгука, от своих мыслей. От последствий и ответственности. — Если бы я попросил сделать шаг мне навстречу. — Один? — Один. Если бы… — Тогда шагай, — коротко отвечает Чон. И Тэхён шагает. Выпутаться из чонгуковых рук оказывается не так-то просто, но Тэ всё же отстраняется, боясь поднимать взгляд. Но прекрасно чувствует взгляд старшего на себе. И то, что Чонгук понимает. Если… Он опускает свои руки на тэхёновы колени и просто смотрит в упор. Смотрит душой, отвечает взглядом и дыханием, которое внезапно стало гораздо тяжелее всего за одну секунду. Тэхён не успел её уловить. Бежать нельзя. Теперь только шагать. Кажется, Чонгук держит его за руку, но в вихре эмоций и мыслей распознать это слишком сложно. А сделать шаг — ещё труднее. Отступить же — непозволительно. Если. Тэхён поднимает голову, смотря в звёздные глаза напротив. В Чонгуке отражается вся боль: и его, и самого Тэхёна. Это делает очень больно, но вместе с тем — исцеляет. Безболезненно. Чонгука любить совсем не больно. Тэхён делает короткий вдох и ловит в темноте чужие тёплые губы, накрывая своими дрожащими. В груди что-то звонко лопается, разливаясь долгожданным теплом. Отдаёт покалыванием в кончиках пальцев и передаёт по ним дрожь. Чонгук дрожит точно также. Младший целует, мягко, почти невесомо, сминает его губы, чувствует, как громко бьются оба сердца. Гулко, прямо в горле, вынуждая задыхаться от каждого ответного. Любить? Чонгук целует медленно, но решительно. Показывает, как делает шаг навстречу, но Тэ ощущает повисшее сожаление между ними, словно натянутый канат. Признается ли? Он не знает. И не хочет знать. Пусть этот поцелуй будет наполнен их общим первым, трепетным и важным. А сожалеть Тэхён не будет. Ведь он в Чонгука действительно нескрываемо по уши.