от нуля до итога

— Иди сюда, — прошу. — Обними меня,

пожалуйста. А то я начинаю думать

— Думать о чём?

— Просто думать. А мне этого сейчас

никак нельзя.

(М. Фрай «Жалобная книга»)

Плотные шторы от сильного ветра тихо шуршат по полу — Тэхён забывает закрыть окно. Одинокий светильник стоит на прикроватной тумбе, освещая тёплым жёлтым оттенком полоску пола и кусок не заправленной кровати. Обои в этой комнате гладкие, неиспорченные ни временем, ни короткими ногтями хозяина квартиры. Тонкий слой пыли лежит только на спинке кровати и полках в шкафу: пустых, нетронутых, слишком широких — вряд ли у Чонгука соберётся столько вещей, чтобы заполнить хотя бы один отсек, не то что весь шкаф. Ворсистый ковёр цвета слоновьей кости неприятно колет голые ступни — те давно замёрзли, отдавая мурашками до самых колен. Тэхён сидит на полу перед чистым холстом, держит в одной руке толстую кисть, а в другой — небольшую коробку с акриловыми красками пастельных оттенков, и никак не может даже прикоснуться к холсту хотя бы пальцем. О красках речи не идёт. Чонгук просто провёл его в никем необжитую комнату, предоставил в своё пользование и, пожелав удачи, закрыл за собой дверь. Судя по звону посуды, старший был на кухне практически всё время, не заходя сюда ни на секундочку. Чонгук не тревожил Тэхёна и не мешал ему сосредоточиться. А Тэхён безмолвно просил у стен персикового цвета, чтобы Чонгук зашёл и помешал ему, потому что тревога съедает его именно в одиночестве. Кисть и краски откладываются на холст — Ким кладёт тот на пол и, приподнявшись на затёкших ногах, присаживается на край кровати, ища глазами часы. Он сидит здесь уже два с половиной часа, и его «процесс» ни двинулся с мёртвой точки ни на шаг. Не то чтобы он чего-то ждал, но неприятный осадок разочарования колко режется на кончике носа и оседает жжением в груди. Там, в рёбрах, по-прежнему бьётся сердце: одинаково ровно и гулко, не предавая хозяина. А хозяин, предавая собственные мечты, встаёт с постели и выходит из комнаты, погружаясь в полный мрак из-за выключенного света. Чонгука он находит в ванне. Вернее сказать, слышит шум воды из-под крана. Тэхён садится на кухонный стул, подмяв ногу под себя и обнимая за колено, и кладёт на него же заострившийся подбородок. Стены небольшой кухни начинают давить и кружиться. Когда он в последний раз ел? — Ты здесь? — Чонгук, вовремя появившийся в дверном проёме, трёт влажные волосы полотенцем. — Здесь. — Голоден? — он кидает мокрое полотенце на спинку стула и подходит к плите, сразу щёлкая чайник. — Кажется, да, — немного преуменьшает. А, может, действительного немного. В конце концов, чувство голода за долгие месяцы притупилось. — Получилось что-нибудь? — Чонгук звучит немного вяло после горячего душа, но заинтересовано. Тэхён вздыхает и отворачивается в окно. Тяжёлые капли дождя гулко тарабанят по подоконнику и стеклу, оставляя витиеватые дорожки. На улице снова потеплело. Интересно, хотел бы Чонгук взглянуть? Было бы ему интересно увидеть плоды работы, если бы они были? Будь Тэхён хорошим художником по своему скромному мнению, захотел бы узнать историю каждой работы? И насколько Чонгуку больно от осознания, что он никогда не сможет этого сделать? — Нет, — мотая головой, Ким прячет лицо в ладонях, и его ответ осадком теплит холодноватые ладони. — Не расстраивайся, — пожимая плечами, Чонгук возится с их будущим ужином, а Тэхёну немного стыдно, что он всё ещё не предложил свою помощь. И, разливая кипяток по кружкам, ставит одну перед младшим и вновь ободряюще говорит: — Если не получилось с первого раза, получится потом. — А если нет? — А если да? Ким поднимает голову и видит, как Чон улыбается. — Мне страшно, — тихо, аккуратно, мечтая, чтобы не услышали. Но Чонгук слышит. И садится напротив, находит ладонь Тэхёна своей и мягко сжимает в поддерживающем жесте. — Это нормально, знаешь? — младший согласно, но неуверенно мычит. — Получится в другой раз. Или в третий. Неважно, в какой, Тэхён, хоть в сто девятнадцатый. Главное, что ты пытаешься, пробуешь, потому что хочешь. Потому что для тебя это важно. Не сдавайся, ладно? Просто продолжай пытаться. — Я не уверен… — Пообещай, что будешь продолжать пытаться, — прерывает его Чонгук, и голос звучит гораздо строже, но всё ещё заботливо. — Я не могу… — Обещай не нарисовать картину, Тэхён, а пытаться. — Обещаю, — выдыхает младший и сжимает кончики пальцев Чонгука в ответ. Его, Чонгука, руки привычно тёплые и сухие, но кажутся нежными. Наверное, нежными сердцу. Он смотрит на него из-под длинноватой чёлки, изучает каждый завитый локон, конец которого стал тёмно-зелёным из-за воды, и облизывает свои губы, когда язык Чонгука проходит по собственным. Мысль приходит очень быстро, а желание тут же пузырём лопается в горле, разливаясь теплом до самых пяток. — Поцелуй меня. Тихая просьба тонет в гулком и нервном сглатывании слюны. Чонгук спешно облизывает губы ещё раз и мечется взглядом по столу. Ищет точку опоры? Или пытается сбежать? Тэхён закусывает внутреннюю сторону щёк и мысленно мирится с тем, что в этот раз дал бы Чонгуку сбежать. Но, на удивление, он не сбегает. Привстаёт со стула, упирается локтями в стол и, сжав ладонь Кима почти до боли, наклоняется к нему и целует, заранее прикрыв глаза. Тэхён же долго смотрит в прикрытые веки с дрожащими ресницами, и только после того, как Чонгук сминает его губы во второй раз, прикрывает свои тоже, неторопливо, но желанно отвечая. От Чонгука пахнет гелем для душа и мятной зубной пастой, а волосы, всё ещё немного влажные, лезут в лица обоих, чуть завитыми, тёмно-зелёными прядками щекоча лоб. Рука в холодной тэхёновой дарит своё тепло, и ладонь младшего тут же согревается, отдавая покалыванием в пальцах. А может, всё дело в чувствах? Не зря ведь у Тэхёна темно перед глазами. И дело вовсе не в прикрытых веках. — Ракушка… — дрожащий выдох из губ в губы, нос к носу, ресницы к ресницам. Так близко-близко, кожа к коже, но душа Чонгука для Тэхёна всё ещё неизведанная тайна. Где-то между Чёрными дырами и Кротовыми норами — что-то неподвластное воображению и понимаю. — Чонгук, — зовёт ещё раз сквозь поцелуй. Тэхён знает, что его слышали, но понять, почему игнорируют, пока не получается. Может, его не хотят слушать? — Чонгук… — Помолчи, пожалуйста, — тихо просит, не открывая глаз. И заканчивает почти беззвучно: — Мне нравится целовать тебя. Какой же ты, Тэхён, дурак. Чонгук ведь вместе с ним падает. А кто ловить будет? Наверное, друг друга по очереди. Тэхён давится чужим выдохом и собственным вдохом. Сознание вдруг взрывается сверхновой и ярко слепит глаза, вынуждая поднять от испуга веки. Старший целует уже не отвечающие губы, будто ему совсем неважна отдача. Именно сейчас, в эту секунду, Чонгук целует Тэхёна и не хочет думать ни о чём, кроме губ младшего на своих и того, какие мягкие у него волосы, когда запускает в них пятерню, сдавливая те на затылке и вынуждая придвинуться ближе. Казалось бы, куда ещё? Можно ли оголить душу сквозь поцелуй? Тэхён узнаёт на практике. И в момент, когда Чонгук уверенно толкает внутрь язык, Ким на секунду теряется и мычит в поцелуй, вызывая у старшего улыбку. Если бы Судьба могла толкнуть их в объятья друг друга, то непременно это сделала. И не в физическом плане — в духовном, душевно. Сливая атомы одного с атомами другого. Или они уже слиты, ещё при сотворении Вселенной? В таком случае, у них нет шанса. На что? На то, чтобы порознь.

* * * * *

Reborn — Macrowave

— Добавь мне кипятка в чашку, пожалуйста, — просит Чонгук, листая какую-то книжонку со шрифтом Брайля. Тэхён ставит чайник во второй раз, облокачиваясь о столешницу, и смотрит на то, как аккуратные пальцы Чонгука бродят по страницам, ощупывая подушечками каждую выпуклость. — Откуда ты знаешь, как её читать? — Ким разливает кипяток по кружкам и садится рядом, сложив руки на столе. — В детстве у меня был товарищ. Он потерял зрение в раннем возрасте из-за болезни и научил впоследствии читать по шрифту и меня. Странно, но это единственное, что утешало меня, когда я сам перестал видеть. — Почему странно? — Разве меня не должна утешать семья, забота и поддержка? — Чонгук откладывает книгу и отпивает горячий чай. Он выглядит расслаблено и очень по-домашнему. — Никто не знает, как человек будет справляться с горем, а потому надеяться, что его будет утешать пара ласковых, как минимум, странно. — А как максимум? — пряча улыбку за чашкой. — Не этично. — Да что ты? — У тебя подозрительно хорошее настроение, — фыркает Тэхён, сгибая ногу в колене и ставя на стул. — Зелёная краска в голову ударила. — Мы перекрашивали тебя один раз, — голос нарочито-недовольный, а губы так неумело прячут улыбку. — Не «мы», а «ты». Не надо делать меня причастным к этому безобразию. — Ах безобразию, значит! — Тэхён встаёт со стула — почти подскакивает — и, отставив чашку Чонгука подальше, тянет его за руку на себя. Старший встаёт, едва ли не запутываясь в ножках стула, и тихо смеётся. Снова. У Тэхёна в груди посреди декабря распускаются цветы. — Я покрашу тебя в розовый, понятно? И ты даже не узнаешь об этом, — тыча пальцем в крепкую грудь. — Не посмеешь, — коротко мазнув языком по губе. — Посмею. — А вот и нет. — А вот и да. — Знаешь, Тэхён, — Чонгук игриво задумывается, постукивая пальцем по подбородку, и резко хватает Тэхёна под бёдра, усаживая на стол. Руки удивительно правильно ложатся на талию, а Ким кладёт свои ладони Чону на плечи. Будто всегда так делали. Будто не впервые. Старший смотрит ему в лицо, и улыбка с его губ быстро сползает. А потом, уронив голову Тэхёну на плечо, шепчет в изгиб шеи, обжигая ту дыханием: — Я трус. — Не говори так, — он запускает пальцы в чоновы волосы и мягко перебирает прохладные прядки. — У меня действительно на удивление потрясающее настроение. — Разве плохо? — И ты этому причина, — перебивая, Чонгук мотает головой, отвечая на заданный вопрос не вербально. — Я чувствую себя с тобой очень хорошо, Тэхён. Очень. Настолько, что мне до ужаса страшно это сломать. Будто мне подарили фарфоровую игрушку, а я понятия не имею, как играть с ней так, чтобы она не разбилась, — Чонгук с каждым последующим словом звучит всё тише и тише. Тэхён гладит его одной рукой по сгорбившейся спине, другой продолжая трогать волосы. — Мне хочется сбежать, прогнать, обидеть. Сделать так, чтобы ты сам ушёл, как я делал всегда. Но я не хочу этого, понимаешь? Не хочу, потому что мне тепло в твоих объятьях и светло, когда я слышу твой голос. Мне с тобой так, будто я никогда не терял ничего важного. Так, будто в тебе я нашёл всё самое необходимое. Тэхён больно закусывает губу и молча роняет тихие слёзы. И дело не только в том, что слова Чонгука топят сердце и его, Тэхёна, с головой. Но и в том, что Чонгук в его руках очень сильно дрожит. Так, будто с его словами он выпустил всё напряжение и все страхи, которые прятал так долго. — Чонгук, — обращает на себя внимание Тэ, не замечая, как слышен его плачущий голос. — Ракушка, я… — Не надо, — вновь мотая головой, Чонгук отстраняется, и Тэхён видит на его скулах блеск недавних слёз. — Просто продолжай так называть меня, ладно? И просто приходи. Я всегда впущу, Тэхён, обещаю. Только приходи… — Я буду, — Тэхён заключает его в крепкие объятья, разрешая выпустить всю накопившуюся горечь. И хотя Чонгук не плачет, но его тело содрогается в беззвучных всхлипах — криках о помощи.

* * * * *

Some Kind of Berry — Mountains of the Moon

В кабинете отца прохладно и пахнет ароматическими палочками с запахом лимона. Цветок в горшке, стоящий на одной из полок, завял и засох листьями — Тэхён не удивлён, что у хозяина не нашлось времени на его полив. Кресло под ним неприятно скрипит, а руки дрожат так, что он уверен — взять ручку он просто не сможет. Он отработал в фирме чуть больше недели, может, двух, но вчерашнего разговора с Чонгуком по душам хватило, чтобы осмелиться. — Ты можешь рисовать у меня. — Правда могу? — Правда можешь. — Тэхён, никогда не поздно заняться тем, что ты любишь, даже если против тебя целый мир. — Мне страшно. — Значит ты на верном пути. И много подобных простых фраз, которые разожгли в нём какую-то азартность. А что если? Вот он сидит здесь, в кабинете палача четыре на четыре, будто в коробке, и чувствует, как собственноручно загнал себя в ловушку своей же мечты. — Тэхён? — старший Ким заходит внутрь, закрывая за собой дверь, и смотрит на сына с удивлением и лёгким шлейфом раздражения. Не ожидал. — В чём дело? Возникли трудности? — смешок срывается с губ, пока тот садится за стол, раскладывая документы, а Тэхён просто срывается. — Я ухожу. — Зачем тогда приходил? — хмурясь, мужчина поднимает на него тяжёлый взгляд. — Нет, я ухожу с этой работы. Ручка в ладони с треском ломается пополам. Тэхён крупно вздрагивает, не находя в себе сил поднять на отца глаз. Ещё немного и он, кажется, потеряет от волнения сознание. — Повтори, — гром среди ясного неба звучал бы мелодичной песней по сравнению с ледяным тоном его обладателя. — Я ухожу из твоей фирмы и буду заниматься тем, чем хочу. — И чем же это? — скрипя зубами, мужчина встаёт со своего места и обходит стол, становясь слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности. — Малевать будешь каракули свои? Надо было тебе не только спину пеплом притрушивать, но и пальцы спичками прижигать. Тэхён сглатывает, начиная в уме считать до десяти и обратно. А старший Ким стискивает руки в кулаки так, что костяшки едва ли не прорезают смуглую кожу. — Отвечай и смотри мне в глаза, когда с тобой разговаривают, — он грубо хватает Тэхёна за подбородок и поднимает его голову, вынуждая смотреть на себя. — Чем будешь заниматься, я тебя спрашиваю? — Не твоё дело, — выплёвывает Тэхён озлобленно, но обессиленно. Он прикрывает глаза, не выдержав свирепого взгляда, а секундой позже распахивает обратно, чувствуя жжение в области щеки. Холодная ладонь машинально ложится на ушибленной место, чувствуя, как горит краснеющая кожа. Наверное, так и ощущается свобода: горчит на языке и отдаёт пульсацией от родной чужой ладони. — Не моё дело? — его натурально трясёт. Тэхёну кажется, если он сейчас же не покинет стены этого места, его размажут по полу, как мошку. — Не моё дело?! Да если бы не я, ты бы скурился ещё на первом курсе, — правда режет слух, а воспоминания захлёстывают неготовое к этому сознание. — Сдох бы в первой попавшейся канаве или перерезал себе вены. Понятия не имею, что в твоей больной голове, но явно не здравый смысл. Не могу понять одного, — мужчина наклоняется и ставит руки на подлокотники по обе стороны от сына, — как мой ребёнок может быть настолько далёк от своих родителей? Ты уж точно не приёмный, поверь, — он хмыкает и выпрямляется. — Я отчётливо помню, как трахал твою мать. Резкий хлопок оглушает сразу обоих. Тэхён от испуга замирает и смотрит отцу в лицо, а тот неверяще трогает уже свою щёку на предмет такого же ушиба, какой нанёс собственному ребёнку минуту назад. — Ты зверь. Я жалею, что вообще дожил до того момента, как смог осознать всё твоё ничтожество, — Тэхён выплёвывает слова, заходясь неконтролируемой дрожью. Его тело отказывается слушать, а мозг — соображать. Перед глазами летают мушки, пальцы знакомо покалывают, спина обливается потом. Старший Ким смотрит на него всего пару секунд прежде, чем замахнуться кулаком и рассечь сыну скулу тяжёлым золотым кольцом. Тэхён хмурится от боли и прикасается дрожащей рукой к коже. А когда видит на пальцах алую кровь, начинает дрожать ещё сильнее, оседая прямо на пол. — Какой же ты кусок дерьма, — плюёт метафорично, но Тэхён всё равно ощущает себя так, словно его окунули в грязь. — Я выйду, чтобы успокоиться — у меня совещание, — а когда приду, чтобы духу твоего здесь не было. Дверь хлопает оглушающе громко. Тэхён жмурится и не может унять дрожь. Тупая боль пронзает скулу с каждым взмахом ресниц, а слёзы отчаянья и утраты катятся по белоснежным щекам. Слёзы отчаянья от непонимания, что делать дальше, и утраты себя снова. Так ощущается точка невозврата. И Тэхён её переступил. За ней — будущее, в которое страшно попасть, и Чонгук, к которому страшно не вернуться.

* * * * *

Sleeping Beauty Syndrome — April Rain

Кран в ванной выкручен на максимум, до кипятка, но вода всё равно кажется холодной. Стекло запотело от пара, а на лбу выступила испарина. Возможно, Тэхён просто слишком старательно пытается смыть грязь со своего лица мочалкой. Но проблема в том, что никакой грязи там нет. Тэхён испачкан не снаружи. В дверь раздаётся стук, а после по квартире звучит трель звонка, и ничего из этого Ким не слышит. В висках шумно бьётся кровь, и ему кажется, что та скоро пойдёт носом. Руки побагровели от кипятка — он закрывает кран и трёт горячими пальцами уставшие, припухшие веки. Тишина внезапно ударяет по ушам противным звоном. Или в дверь снова звонят? Тэхён закусывает дрожащую губу и сползает на пол, садясь под раковиной. Обнимает свои колени и прикрывает глаза, позволяя себе разрыдаться. Всхлипы кажутся оглушающе громкими в этой крохотной комнатке, и он, прикрыв ладонью рот, горько воет. Солёные капли, попадая в ранки, больно щипают стянувшуюся кожу. Телефон, лежащий на бортике ванной, вибрирует и падает на пол экраном вверх. Тэхён не осознаёт себя в реальности, когда берёт трубку — просто чтобы избавиться от противного звука, который никак не прекращается. Дежавю? — Тэхён? — голос в трубке запыхавшийся и взволнованный. — Ты слышишь меня? Тэхён убирает телефон от уха и видит собственный свет маяка. Ракушка. — Тэ, открой дверь. Тэхён жмурится и громко всхлипывает «Чонгук», прежде чем встать и на ватных ногах поплестись в коридор. Открыв дверь, Ким действительно видит Чонгука: покрасневшего щеками, со слипшимися от ветра ресницами и спутанными волосами на макушке; его пальто перекошено, а губы приоткрыты из-за тяжёлого дыхания. Несмотря на то, что ситуация совсем не подходящая, Тэхёну всё же хочется поцеловать Чонгука больше, чем умереть. — Чонгук… — ахает и, уронив телефон на пол, роняет себя. В бездну? Она у них одна на двоих, кажется. Чон слышит глухой удар и присаживается на корточки, протягивая руки. — Тэхён, — зовёт, привлекает внимание, вытягивает из петли метафорично и спасает уже не. — Тэ, ответь, пожалуйста… — Мне так плохо, Чонгук. Мне больно, очень больно, — Тэхён подползает к нему и прячет вновь ледяные ладони в вороте чонового пальто. Старший обнимает так крепко, что кости хрустят у обоих сразу. — Спаси меня, Чонгук. — Я здесь, тише, — прижимая ближе, будто есть куда. — Всё хорошо. Тэхёну совсем не хорошо, но уже и не так плохо. Он в объятьях Чонгука, на пороге своей же квартиры, и это ощущается слишком нереально, чтобы осознать так скоро. — Не уходи. Останься до утра. Прошу, Чонгук, я не… — Тише, Тэхён, — холодная розовая щека прижимается к горячему виску. Чонгук беспорядочно целует чужой лоб, а Тэхён в его руках дрожит всё сильнее. — Как ты добрался? — Ким всхлипывает всё реже, а голос звучит всё тише. Чон раскачивается из стороны в сторону и садится на пол, пачкая подол пальто в пыли подъезда. Дверь они так и не закрыли. — Попросил таксиста проводить меня, — шепчет в скулу. Тэхён жмётся ближе и утыкается носом во взмокшую шею старшего. Больно, страшно, уязвлённо. Букет из цветов, что приносят на последний визит к тем, кого нет рядом. Но Тэхён рядом. Дышит, дрожит и больше не плачет, моргая склеенными ресницами. Он рядом физически, находится в чонгуковых руках. Но душой он где-то очень далеко. Возможно, под землёй. Там, где никогда не ступает нога человека. Похоронен заживо? — Чонгук… Чонгук удивляется сам себе, но где-то на задворках сознания, когда собственное имя из тэхёновых уст звучит как вполне себе понятная просьба. Он наклоняет голову и мягко прижимается к солёным губам младшего. Никто не продолжает поцелуй — так и сидят, слушая загнанное дыхание одного и хриплое, обессиленное другого. Тэхён намертво хватает его запястье своей ладонью, а потом, повернувшись к Чону всем телом, обнимает его за шею, прижимаясь щекой к его шее. — Почему ты пришёл? — Тебе нужна была помощь. — Откуда ты узнал? Чонгук перемещает свои ладони на тэхёновы лопатки и медленно гладит его по спине, положив подбородок на плечо. — Сегодня двадцать шестое декабря. — И что? — Рождество было вчера, Тэхён, — Чонгук пожимает плечами. Для него то этот праздник ничего не значит, но для Тэхёна… — Мне показалось странным, что ты не пришёл меня поздравить. Приходил просто так, приходил, когда я выгонял тебя, а в Рождество не пришёл. Это напугало, — последнее слово Чонгук уже шепчет, прикрыв глаза, и вдыхает носом аромат с кимовой футболки. Порошком давно не пахнет. — Тебе надо в душ, — старший отстраняется первым. Тэхён никак не реагирует, смотря на то, как пальцы Чона перебирают его. — Где ты был? — Здесь, — хрипло отвечает, переплетая пальцы. — Что случилось? — голос звучит так обеспокоенно, что слёзы вновь катятся по щекам, срываясь с подбородка и падая на их руки, исчезая в сцепленных ладонях. — Я был у отца. Сказал, что не буду у него работать. Старший вздыхает и поджимает губы. Поднимает одну руку, тянется к лицу и, положив ладонь на щёку, оглаживает скулу большим пальцем. А после слышит тихое шипение, чувствуя, как Тэхён отворачивается. — Это что? — Ничего. — Не ври мне, — строго, но с беспокойством. — Ушиб. Повисает долгое, тяжёлое молчание. — Он что, ударил тебя? Тэхён молчит, сглатывая не проходящий комок из слёз и горечи, и мягко убирает руку Чонгука от лица, вытирая с тыльной стороны ладони свои же слёзы. — Тэхён, ответь мне. Он ударил тебя? — Это неважно, Ракушка. Мы больше не увидимся. Чонгук вдруг, неожиданно для них обоих, порывисто обнимает младшего за плечи и шепчет: — Ты молодец, Тэхён, — Чон оставляет короткий поцелуй под его ухом. — Мне жаль, что всё вышло именно так, но ты сделал всё правильно. Потому что хотел. Ты только продолжай идти туда, куда тебя тянет, ладно? Я не буду говорить тебе «не бойся», но я скажу «бойся, но всё равно делай». Тэхён в его объятьях снова тихонько плачет; ворот чонового пальто уже влажный от слёз. — Останешься на ночь? — шепчет хрипло, приподняв голову. — Останусь. — Почему ты приехал? — снова за своё. Хочет услышать что-то такое, что даст понять: Чонгук здесь не из жалости. — А что мне оставалось делать? — голос спокойный, тихий и убаюкивающий. Чонгук изредка покачивается из стороны в сторону, когда Тэхён особенно сильно вздрагивает. — Я звонил тебе, Тэ. Сердце пропускает почти болезненный удар. В голове в эти дни была такая пустота и горящая пульсация, что заметить звонки было сложно. Тэхён оставлял телефон где-попало, теряя его то в ворохе одеял, то в ванной, то на кухонном подоконнике. И причина, по которой он не давал Чонгуку понять, что всё в порядке, лишь в том, что Тэхён совершенно не имел понятия, сколько пришло времени с момента, как он переступил порог квартиры в тот день. Становится стыдно. Чонгук действительно волновался, а ему даже в голову не пришло посмотреть на календарь. И вместе с тем в собственной голове Ким становится на свою защиту, пожалуй, впервые в жизни: ему было слишком больно, слишком тяжело и слишком потеряно, чтобы иметь силы на то, чтобы просто подняться с кровати. И всё же он шепчет сбитое: — Прости. Не хотел заставлять тебя волноваться. — Я знаю, — вздыхает Чонгук. — Вставай, на полу холодно, — и помогает Тэхёну подняться. — Поможешь? — старший снимает своё пальто и протягивает Киму. В конце концов, он совершенно не имеет понятия, куда попал. Тэхён молча принимает его верхнюю одежду, вешает в шкаф и хватает за сухую ладонь своей ледяной, утягивая в сторону кухни. — У меня нигде нет порожков, можешь идти спокойно, — младший проводит Чона до кухни и, усадив за стол, ставит чайник, тут же садясь рядом. Сил стоять никаких нет. — Чонгук, я… — Что мне сделать? — Что? — Тэхён растерянно хмурится. — Я могу что-нибудь для тебя сделать? — Я… я не знаю, — скорее, спрашивая. — Просто побудь здесь до утра. Чонгук молчит минуты три. Тэхён успевает поставить чайник во второй раз, непонятно зачем, и сесть обратно, ёжась от холода. В квартире Тэхёна гораздо холоднее, чем в чонгуковой. — Ты голоден? — вдруг интересуется Чон, немного повернув голову. — Нет. — Когда ты ел? — Тэхён ищет глазами часы, но даже это не помогает. Он не помнит. Молчание затягивается. — У тебя есть, чем поужинать? — Да, я покупал курицу и овощи несколько дней назад. Мясо в морозилке, но… — Я приготовлю, но мне нужна будет твоя помощь. — Чонгук, не надо… — Надо, — звучит на порядок строже. — Положи всё на стол и проводи меня до умывальника, я помою руки. Тэхён вымучено вздыхает и поднимается со стула, беря Чонгука под локоть. Трогает воду из-под крана прежде, чем поднести к ней чужие руки, и моет вместо него, лениво скользя пальцами по взмыленной коже. Чонгук не сопротивляется. Младший сажает его обратно, достаёт из морозилки мясо и, положив в глубокую тарелку, ставит на стол вместе с помытыми овощами, дощечкой и ножом. — Чонгук, я бы помог, просто… — Помолчи, — звучит не грубо. Даже как-то… нежно? Чонгук что, улыбается? — Что тебя так веселит? — хмурясь. Тэхён всё ещё слишком потерян, чтобы осознать происходящее. — Ничего, — пожав плечами, Чон стирает улыбку с лица. — Сходишь в душ? — Разве что если утопиться, — смешок срывается с губ Тэхёна одновременно с недовольным мычанием. — Просто шучу. — Лучше не надо. — Ладно. Извини. Чонгук вздыхает, кладёт нож, которым до этого нарезал зелень, и, вытерев руки салфетками, поднимает голову, протягивая ладонь вперёд. Тэхён тут же садится немного ближе, подвинув стул, и подставляет лицо под ненавязчивые касания. Тэхён думает, что Чонгуку просто нужно понять, где находятся его глаза. А Чонгуку просто захотелось его коснуться. — Не извиняйся, — оглаживая скулу большим пальцем. — Пойдёшь? — Сходи со мной. Чон замирает и сглатывает заметно нервно. — С тобой? — будто бы желая убедиться, что не послышалось. Ким согласно мычит, толкая носом Чонгука в ладонь, чтобы не прекращал трогать. — Уверен? — Уверен. Всё равно мясу долго размораживаться. А я принимаю душ не меньше часа. Ты заскучаешь. По тебе — да, хочет сказать Чонгук, но только молча встаёт за Тэхёном, который ведёт его в неизвестном направлении. — Здесь нет стула, так что… — Я сяду сюда, — Чонгук проверяет, закрыта ли крышка унитаза, и, убедившись, садится сверху, пряча ладони между колен. Слышит, как Тэхён шелестит одеждой, как та падает на пол, и сглатывает слюну довольно громко, но неслышно — младший включает кран. Молчат долго и напряжённо. Чонгуку хочется задать очень много вопросов, но все они какие-то нелепые, неуместные, личные. Ему Тэхёна жаль, но это не та жалость, когда скрипят зубы и стягивает рёбра тугим жгутом. Это та жалость, когда хочется извиниться, что не был рядом. Будто ты виноват, но при этом понимаешь, что это не так. Здесь нет виноватых. Есть только виновные. — Ракушка, — Тэхён плюхает водой и смотрит на хмуро-задумчивое выражение лица старшего, который за это время, кажется, успел унестись за пределы планеты. А когда слышит голос, чуть поворачивается в его сторону и вопросительно мычит. — Сядешь рядом? Плитка холодная, но ты можешь подвинуть коврик, который под… …раковиной, но договорить не успевает. Чонгук тут же оказывается на полу у ванны, не заботясь ни о том, что плитка, вообще-то, и правда холодная, а ещё на ней вода, потому что Тэхён пытался уйти под воду, чтобы заглушить мысли. Ничего криминального, только желание уйти из одной тишины в другую. Ким кладёт ладони на бортик, и Чонгук, будто почувствовав, кладёт свои сухие сверху. Вода горячая, а руки Тэхёна всё равно холодные. Наверное, его телу сейчас действительно не до обогрева каких-то там рук. Ким перебирает его пальцы, а после — наклоняется и целует, вызывая у старшего дрожь. Тэхёну интересно, о чём думает Чонгук прямо сейчас. И он на миллиард процентов уверен, что вовсе не о его голом теле. Возможно, о его голой душе. — Спасибо, — шепчет, проводя губами по тыльной стороне чоновой ладони. — Что приехал, что заботишься. Я ценю, Чонгук, правда, но не понимаю, как отблагодарить… — Перестань, — качая головой, старший ищет носом его волосы и оставляет короткий поцелуй на макушке. — Ты сделал гораздо больше просто так. — Тогда никто не будет никому ничего должен? — Просто называй меня Ракушка… …и никуда не уходи. — Вода остыла, — говорит Тэ спустя десять минут обоюдного молчания. — Вылезай, — Чонгук встаёт с пола и нервно прокашливается. — Полотенце на крючке у двери, подашь? Чон подаёт полотенце, помогает Тэхёну обтереться и, замотав в него же, крепко обнимает, обжигая в тех местах, где их голая кожа соприкасается. В спальню Чонгук его уводит, обнимая со спины. Тэхён хорошо ориентируется в собственной квартире без света, а старшему он просто не нужен. Именно поэтому чужого румянца Ким не видит. Зато отчётливо чувствует свой. Хочется улыбнутся счастливо, но получается только слезливо: Тэхён поджимает губы и снова тихо плачет. А старший делает вид, что не слышит чужого сбитого дыхания и не чувствует солёных капель, стекающих на руки. В этой комнате стоял только Чонгук. Тэхён же — падал.

* * * * *

no turning back — koda

В спальне впервые так тепло. Шторы мягко колышутся по полу, впуская свежий воздух, а батареи выкручены на максимум — Чонгук настоял на том, что квартира должна обогреваться нормально. Особенно его. Ким не слишком отнекивался — нет ни сил, ни желания, — а Чонгук зачем-то сказал, что оплатит счёт за комуналку. Тэхён может только догадаться, почему. — Не хочешь чай? — спрашивает Чон, появляясь в дверях. Младший лежит под одеялом, слушая тиканье часов и звон посуды в кухне, и постукивает пальцами по пустой половине кровати. — Нет. — Я всё равно сделаю. И вновь пропадает на кухне. С того момента, как Тэхён вышел из душа, прошло часа два. За это время Чонгук не присел ни на минуту: медленно ходил сначала по комнате, трогая всё, что попадётся по пути — Ким ему, конечно же, описывал, что именно тот трогает, — а после скрылся за дверями спальни, обосновываясь в квартире уже самостоятельно. Чонгук изучает чужую квартиру с каким-то тихим трепетом. Проходит примерно полчаса прежде, чем старший зовёт его в кухню: идти, по сути, неизвестно куда с чашкой кипятка опасно, поэтому он окликает Тэхёна и тут же идёт к нему, закрыв окно и задёрнув шторы. В кухне сидят рядом, совсем близко, тело к телу: горячая кожа на бедре у одного соприкасается с прохладной ступнёй другого — Тэхён сидит на стуле, поджав ноги под себя, и, обнимая чашку двумя руками, расфокусировано смотрит за тем, как растворяется пар в воздухе. — Я боюсь чужого осуждения больше, чем своего собственного, — вдруг тихо говорит Тэ, разрывая длительную тишину. Чонгук делает последний глоток своего чая и вопросительно мычит, давая продолжить: — Мне иногда кажется, что меня для себя не существует. Я… я не чувствую себя. Чонгук вдруг внезапно берёт его ладонь в свою и, оставив лёгкий поцелуй на костяшках, спрашивает: — А так? Тэхён таращится на него во все глаза, открывая и закрывая рот в полнейшей растерянности. Чонгук спрашивает снова: — Что чувствуешь? — и целует внутреннюю часть ладони, вызывая лёгкую дрожь. — Твои руки очень горячие по сравнению с моими, — едва шевелит губами, чуть сжимая пальцы старшего своими. — А ещё? — Ещё твои губы сухие, но мягкие. Поцелуешь ещё раз? — Чонгук молча целует его ладонь, а младший прикрывает веки, как в бреду шепча: — А меня? Время становится чем-то густым и вязким: оно заполняет собой крохотную кухню, выталкивая из неё абсолютно всё, кроме ощущения губ Чонгука на своих. Кажется, будто Вселенная вот-вот расщепится на атомы, чтобы наполнить лёгкие звёздной пылью, которую Чонгук, обнимая младшего за талию, собирает своими ладонями в виде мурашек. Тэхён отвечает на ленивый поцелуй с необыкновенным усердием и, когда Чон его отстраняет от себя, даже немного задыхается. — Всем плевать, — отвечает Чонгук на ранее озвученные страхи с опозданием. Тэхён в его руках крупно вздрагивает от холода и наматывает ниточку от пледа на палец. — Так странно, — грустно улыбнувшись. — Слова «всем плевать» для нас звучат так по-разному. Тебя они утешают, а меня — угнетают. Чонгук мягко целует его в лоб и крепко обнимает. Тэхёну страшно, что этот момент рано или поздно закончится. И с этим придётся смириться. А Чонгуку страшно осознавать, что последние стены между ними ломает он сам. Самостоятельно. Придётся ли ему мириться с этим? — И давно у тебя это? — тихо спрашивает Чон, поглаживая тэхёнову спину. — Что «это»? — Депрессия. — Диагностировали в семнадцать, — Тэхён молчит, кусая и без того искусанные губы, и отстраняется, чтобы заглянуть Чонгуку в лицо. — Как ты понял? — Длительное отсутствие аппетита, апатия, бессонница. Я не врач, Тэхён, но трудно не заметить, что ты не в порядке. Младший понятливо кивает и мычит что-то нечленораздельное. — Хочу покурить, — выпутываясь из объятий, Тэхён встаёт со стула и, открыв форточку, берёт пачку с одной единственной сигаретой с подоконника. — Я знаю, что тебе не нравится их запах, но я не курил уже, кажется, дней пять. — Нет проблем, — вскинув руки, Чонгук хлопает себя по бёдрам и кладёт локти на стол, подперев подбородок ладонями. — Ты никогда не курил? — Курил. Лет с шестнадцати. — Почему бросил? — Так вышло. Чонгук не закрывается но, судя по сухим ответам, отвечать не намерен. И находится мысленно где-то не здесь, не с Тэхёном. Это даёт возможность покурить без задних мыслей, выдыхая густой дым в окно. — Мой отец наказывал меня за курение, — желание поделиться личным с Чонгуком становится чем-то само собой разумеющимся. — И когда находил сигареты, поджигал их и стряхивал пепел мне за шиворот, — Тэхён тушит сигарету о тарелку с несколькими старыми бычками и поворачивается к Чонгуку, скрещивая руки на груди. — Хочешь потрогать? Старший хмурится, приподнимает взгляд и неожиданно для обоих кивает. Тэхён же — кивает самому себе и, скинув плед с плеч на пол, стягивает футболку, отбрасывая в сторону. Подвигает свой стул и ставит напротив Чонгука, садясь к нему спиной. — Для каждого прошлое — это набор вкусов, запахов и ощущений, которые остаются в памяти, вызывая ностальгию, — Тэхён опускает голову и прикрывает глаза, чувствуя первое касание горячих пальцев к голой коже на лопатках. — Самые яркие — на пояснице, — шепчет, закусывая губу, когда Чонгук скользит рукой вниз, нащупывая первые горошины загрубевшей кожи. — Мне не было больно. Физически — нет. Я злился и плакал от бессилия, когда он из раза в раз делал одно и тоже. И не мог бросить курить, потому что его это злило, а злость — единственная эмоция, которую я мог у него вызвать. Чонгук вдруг кладёт широкую ладонь Киму на плечо и следом кладёт другую, скользя обеими руками по всей спине и задевая выпирающие позвонки большими пальцами. Тэхён трясётся от переизбытка эмоций и холода, но второе отходит на последний план, когда Чонгук, наклонившись, целует его спину, задерживаясь на полыхающей от касаний коже губами. Ким распахивает глаза и поднимает голову, впираясь замыленным взглядом впереди себя. — Ракушка… — беззвучно срывается с губ вместе с кристально-невинными слезами, — а что для тебя прошлое? Чон замирает на полпути к его шее. Утыкается носом в покрытую мурашками кожу и тяжело вздыхает. — Как ты и сказал, — прислонившись ухом к его спине в районе лопаток, Чонгук закрывает глаза, слыша стук тэхёнового сердца, — набор вкусов, запахов и ощущений, — и добавляет гораздо тише: — Которые я хочу забыть. Тэхён смаргивает влагу со склеенных в треугольники ресниц и, повернув голову в сторону старшего, рвано выдыхает. — Правда хочешь? — поворачиваясь на стуле к нему лицом. Чонгук тут же оплетает его талию руками и, положив подбородок на плечо, утыкается носом в ухо, вызывая смешок от щекотки. Тэхёну хочется узнать, что такого в чонгуковом прошлом, что ему так хочется его забыть. У самого то полное сердце груза, который никак не свалится. Но он не знает, хочет ли забывать. Возможно, хотелось бы перестать что-либо чувствовать вовсе. Хотя бы на время. А Чонгук, сонно сопящий ему в шею, думает о том, что Тэхён гораздо сильнее его самого, что бы там не рассказывал. И, мазнув губами по розоватой от дыхания коже, запоздало отвечает: — Нет.