Только живи

***

Я сидела на краю летающего острова, ноги болтались в пустоте, а подо мной на километры расстилался только воздух и сине-зелёная шапка леса. Касман прилёг рядом, вытянув свою длинную шею так, что голова его лежала на камне совсем близко от моих колен. Я гладила его жесткую кожу у основания черепа, где шли знакомые мне выпуклости. — Я опять это видела. Видела так чётко, будто это уже было. Икран хрипло вздохнул, выдохнув в мою сторону тёплую струю воздуха, пахнущую чем-то горьким и знакомым. Он не понимал слов, конечно. Но мой тревожный жест, дрожь в пальцах — он чувствовал это. И от этого становилось ещё хуже. Потому что даже он, просто животное, чувствовал, а я не могла сказать никому. Хотя нет, могла… Но не хотела. — А потом он меня поцеловал. Я закрыла глаза, и губы вспомнили это прикосновение. Не мягкое. Резкое, как глоток воздуха, когда тонешь. Его руки так крепко держали меня за плечи, что я до сих пор чувствовала их отпечаток. И я… я ответила. Не оттолкнула. Мне тоже было хорошо. Лучше, чем хорошо, потому что я этого хотела. На секунду весь этот кошмар, вся эта липкая тяжесть внутри, что сидела у меня в груди с того видения — растаяли. Остались только мы. И тишина. Такая тихая, будто сама Эйва замерла. — Но это же неправильно, да? — мои пальцы замерли на его коже. Касман приоткрыл один жёлтый глаз, посмотрел на меня своим вертикальным зрачком, потом медленно моргнул и закрыл его снова. Неправильно. Он — Нетейам. Старший сын. Мой брат. Пусть и не по крови, но… для клана мы семья. Для мамы, для папы, для Ло’ака и Тук — мы семья. Они приняли меня, чужую, у Древа Душ, а я… я влюбилась в их сына. Это как будто обмануть их доверие. Использовать их кровь для своих… каких-то странных чувств. — Но я же не звала это чувство, — прошептала я, глядя, как внизу проплывает облако, цепляясь за верхушки деревьев. — Оно просто пришло. Сначала как что-то привычное. А потом… Потом я начала замечать, как он смотрит, когда думает, что я не вижу. Как улыбается одним уголком губ, когда Ло’ак говорит какую-нибудь глупость. Как его хвост чуть подрагивает, когда он слушает мамины наставления. Как его руки, которые раньше были просто руками, стали шире, а плечи — такими… крепкими. И как он всегда, всегда оказывается рядом, если я спотыкаюсь или если на меня косо смотрит кто-то из Меткайина. Касман пошевелил крылом, поправив его под собой. Лёгкий ветерок от движения овеял моё лицо. — Я знаю, что должна отдалиться. Должна. Это будет… правильнее. Для него. Если я сейчас отступлю, сделаю вид, что ничего не было… ему будет больно, но недолго. Он сильный. Он справится. А если я буду рядом, буду улыбаться ему так, как мне хочется, а внутри знать, что, возможно, мне придётся… Горло сжалось так сильно, что я не смогла выговорить. Не смогла даже подумать это слово до конца. — …что мне, возможно, придётся уйти. Тогда ему будет в тысячу раз больнее. Я не могу так с ним поступить. Не могу дать ему надежду, а потом её отнять. Это было бы… жестоко. Значит… надо отдалиться. Сейчас. Простое решение. Ясное. Как удар клинком. И от него внутри всё обрывается и летит вниз, в эту сине-зелёную пустоту под ногами. — Но как это сделать? — мои мысли забегали. — Перестать с ним разговаривать? Сказать, чтобы он отстал? Смотреть мимо, когда он подходит? Уйти, когда он входит в хижину? Мы живём в одном месте, это просто невозможно. Я представила его лицо. Сначала — удивлённое, с приподнятыми ушами. Потом — обиженное, с опущенными кончиками. Потом — закрытое, каменное, каким я видела его только с чужаками. Таким я его ещё никогда не видела по-настоящему. И от одной этой картинки у меня свело живот, будто я проглотила что-то колючее. — Я не смогу. Не смогу смотреть, как он отворирачивается. Как в его глазах гаснет тот самый свет, который я так… который мне так нравится. Это же я. Я сама сделаю ему так больно. Своими же руками. Глаза заныли, но я сжала веки. Не сейчас. Касман что-то почуял — или моё дыхание сбилось, или запах изменился. Он поднял голову с камня и ткнулся носом, покрытым грубой кожей, мне в руку. Нежно. Потом издал короткий, хриплый звук, что-то вроде ворчания. — Вот видишь, — сказала я ему, и голос дрогнул. — Я знаю, что ты защитил бы меня от любой угрозы. Но как ты защитишь от меня самой? Я обхватила его шею, прижалась лбом к прохладной чешуе. Он пах полётом, ветром с гор и чем-то своим, острым и живым. — Я люблю его, Касман. Вот и всё. Просто люблю. И не знаю, что с этим делать. Не знаю, куда это девать. Будто внутри у меня живёт что-то большое, тёплое и колючее одновременно. Оно греет, когда он рядом. И режет изнутри, когда я понимаю, что это… что это никуда не годится. Для клана. Для семьи. Остров слегка покачивался на ветру. Жизнь шла своим чередом. А я сидела здесь, на краю скалы, и разрывалась на части из-за своих чувств.

***

Pov Нетейам

Вечер выдался тихим, тёплым, с таким ветром, что он не резал, а просто обнимал кожу. Мы собрались: я, Ло’ак, Кири, Тирей, да ещё Аонунг с Тсиреей и Ротхо приплелись следом. Идея была простая — прокатиться на илу к Западному рифу, посмотреть, как там светятся глубинные медузы. Ничего особенного, просто… развлечение. Чтобы забыть на пару часов про уроки, про тревоги, про всё. Тирей пришла последней. Она шла чуть позади Кири, не глядя по сторонам, уши прижаты чуть сильнее обычного. Она надела новое украшение от Тсиреи — цепочки с ракушками на руку, — но как будто не замечала их, постоянно поправляла то одной, то другой рукой. Я заметил это сразу. Она сегодня вся была какая-то… не здесь. Утром на тренировке по задержке дыхания она дважды чуть не нахлебалась воды, потому что поздно реагировала на знаки Тсиреи. За обедом сидела молча, ковыряла еду кончиком ножа, а когда Ло’ак попытался её развеселить какой-то глупостью, она только слабо улыбнулась и снова уставилась в пол. И сейчас — она подошла к своему илу, которого мы уже выбрали, и стала крепить седло. Делала она это обычно ловко, быстро, пальцы сами знали, куда какой ремень затянуть. А сегодня… Сегодня она взяла передний ремень и начала пристёгивать его к задней скобе. Потом, заметив, что он слишком короткий, нахмурилась, отстегнула, перевернула в руках, как будто видела его впервые. Я наблюдал за ней украдкой, пока Ротхо что-то объяснял Ло’аку про течения. Она была вся в напряжении, спина прямая, хвост чуть подёргивался кончиком. Словно она собралась не на прогулку, а на какую-то битву. Или пряталась. От меня. Мне стало неприятно. Точнее, так: внутри засосало, стало пусто и холодно. После того, что было у Эйвы… после того поцелуя… я думал, что что-то изменится. Не то чтобы мы сразу начнём держаться за руки при всех. Но хоть что-то. Взгляд, который длится чуть дольше. Улыбка, которую не надо прятать. А получилось наоборот. Она отдалилась. Сильнее, чем когда-либо. Я понимал, что всё, что было между нами неправильно, но кто запрещал это продолжать? Не выдержав, я оторвался от группы и подошёл к ней. Её илу, почуяв меня, повернул голову и фыркнул. Тирей вздрогнула, но не обернулась. — Давай я помогу, — сказал я тихо, наклоняясь к спутанным ремням. — Не надо, — её голос прозвучал резко, почти отрывисто. — Я сама. — Но ты же… — я кивнул на перекрученный ремень. — Тут не так. — Я разберусь. Иди к своему. Она всё ещё не смотрела на меня. Глаза упёрлись в пряжку, пальцы пытались силой втиснуть ремень не в то крепление. От этого злилась ещё больше. — Тирей, — я назвал её по имени, уже не так мягко. — Что случилось? — Ничего не случилось. Всё в порядке. Просто отойди и не лезь, хорошо? Эти слова ударили прямо между рёбер. Раньше она так никогда не говорила. Даже когда злилась по-настоящему, в её голосе всегда было что-то наше, общее. Сейчас же звучало так, будто я ей чужой. Как Аонунг в первые дни. Я выпрямился. Гнев, растерянность и эта дурацкая, подростковая обида поднялись комом в горле. — После того, что было… — начал я, понизив голос до шёпота, чтобы другие не услышали. — Ничего не было, — она резко перебила меня, наконец подняв голову. Её глаза были яркими, но в них не было тепла. Только какая-то стальная решимость, которая пугала. — Ты всё неправильно понял. Это были просто… эмоции. Воды нахлебалась, испугалась. Всё. Она врала. Я видел, как она врала. Видел, как дрогнул её подбородок, прежде чем она это сказала. Но она сказала это так твёрдо, так холодно, будто репетировала эту фразу весь день. Я открыл рот, чтобы что-то ответить. Спросить, как она может так говорить. Напомнить, как она ответила на мой поцелуй. Но в этот момент между нами буквально влетел Ло’ак. — Вы там что, седло изобретаете? — весело спросил он, хлопнув меня по плечу. — Все уже готовы, а вы тут стоите как два столба. Тирей, у тебя опять ремни в узел завязались? Давай я. Он ловко юркнул перед ней, и его пальцы быстро распутали то, что она так безуспешно пыталась сделать. Тирей не сопротивлялась. Она просто стояла, смотрела куда-то поверх головы Ло’ака, в сторону темнеющего горизонта. И в её позе, в том, как она скрестила руки на груди, была такая усталая отстранённость, что мне вдруг стало не по себе. Это было не просто «отстань». Это было что-то большее. — Всё, готово. — Ло’ак отщёлкнул последнюю пряжку и отошёл. — Садись, не отставай. Тирей кивнула, не глядя ни на него, ни на меня. Взобралась на илу, сделала тсахейлу быстро, почти механически. Я так и стоял рядом, чувствуя себя идиотом. Потом развернулся и пошёл к своему илу. По спине ползли мурашки от злости и от чего-то ещё, чему я не хотел давать имя. Мы поплыли. Вода была тёплой, илу шли плавно, разрезая гладкую, как зеркало, поверхность залива. Тсирея и Кири плыли впереди, о чём-то тихо разговаривая на языке жестов. Ло’ак дразнил Ротхо, пытаясь его обогнать. Аонунг вальяжно рассекал воду рядом со мной, изредка бросая оценивающие взгляды. А я смотрел на спину Тирей. Она плыла чуть в стороне от всех, прямо, не оборачиваясь. Свет биолюминесцентных водорослей, которые мы тревожили, подсвечивал её снизу зелёным сиянием. Она была здесь, в двух длинах илу от меня, но казалась дальше, чем звёзды на небе. Я ничего не понимал. И хуже всего было то, что, похоже, она и не собиралась ничего объяснять.

***

Мы добрались до рифа как раз в час, когда подводный мир начинал оживать по-настоящему. «Солнце» уже скрылось, оставив после себя только длинные лиловые тени в воде, а из глубин поднимались светящиеся существа. Вся толща воды вокруг нас медленно загоралась голубыми, зелёными и сиреневыми вспышками. Это было красиво до боли. Я нырнул первым, чувствуя, как прохлада обволакивает кожу. Оглянулся — все уже погружались, их силуэты растворялись в синеве. Илу подо мной плавно махал плавниками, унося меня вниз, к самому рифу, который теперь походил на чей-то украшенный самоцветами скелет. Тирей уже была внизу, её фигура выделялась на фоне тёмного коралла. Она плыла рядом с Тсиреей, и они что-то живо обсуждали на языке жестов. Тсирея показывала на огромную раковину, потом на свои глаза, изображая удивление. А Тирей… Тирей улыбалась. Настоящей, живой улыбкой, которая растягивала её губы и заставляла светиться глаза. Она что-то ответила жестами — быстро, уверенно, уже почти как водная на’ви. Показала пальцами на что-то над головой, изобразила, как это «что-то» уплывает, а потом сделала жест, который у Меткайина означал что-то вроде «смешно» или «забавно». Тсирея рассмеялась, выпустив пузырьки воздуха, и легонько толкнула её локтем. Сердце у меня ёкнуло. Не от боли даже, а от странного, колючего удивления. Она может. Может быть такой — лёгкой, смеющейся, включённой в общую игру. Просто не со мной. Ло’ак проплыл мимо меня. Аонунг и Ротхо устроили гонки вдоль рифа, их илу мелькали, как тени. Все были заняты, все наслаждались моментом. И Тирей была частью этого. Я направил своего илу ближе, плыл чуть сзади, наблюдая. Она теперь жестикулировала с Кири. Показала на какой-то причудливый коралл, потом приложила ладонь к своему сердцу и широко раскрыла глаза, изображая восторг. Кири улыбнулась в ответ и поманила её за собой, к расщелине, откуда лился особенно яркий свет. Она выглядела… свободной. Под водой, в этом полумраке, среди чужих жестов, она избавилась от той каменной маски, что носила на поверхности. Здесь не надо было слов, которые можно сказать неправильно. Не было моего взгляда, который, видимо, сейчас её давил. Мне стало горько. И по-детски обидно. Почему всем, даже Аонунгу, которого она сначала терпеть не могла, она может улыбаться? А мне — только холодное «отстань» и пустой взгляд? Воздух в лёгких стал заканчиваться. Я сделал знак рукой, что всплываю, и потянул за поводья илу. Вынырнул с шумным выдохом. Ночь встретила меня тёплым, солёным воздухом и полной тишиной, если не считать плеска воды. Один за другим на поверхности показались остальные. Послышались смех, отрывистые фразы, вздохи. — Видел этих рыб? — воскликнул Ло’ак, откидывая мокрые волосы. — Ты помни, у кого спрашиваешь, Я это уже сотни раз видел. А ты видел…— добавил Ротхо. Но конец фразы я не слышал. Все были возбуждены, переполнены впечатлениями. И Тирей тоже. Она вынырнула рядом с Тсиреей, всё ещё улыбаясь, вытирая воду с лица. Их смех был общим, лёгким. Но когда её взгляд скользнул по мне, улыбка на её лице не исчезла, а просто… потускнела. Стала менее настоящей. Она быстро отвела глаза, сказала что-то Тсирее и направила своего илу чуть в сторону, ко мне навстречу, но как будто не замечая. — Хорошо тут, — сказала она, глядя не на меня, а на воду. Голос был ровным, безразличным. — Да, — ответил я, и слово прозвучало глухо. — Я видел, тебе понравилось. Она пожала плечами, всё ещё избегая моего взгляда. — Вода красивая. И всё. Она развернула илу и поплыла к остальным, присоединившись к общему разговору про гигантских медуз. Я остался на месте, чувствуя, как холодная злость и беспомощность смешиваются у меня внутри. Все вокруг смеялись, плескалась вода, и ночь над Пандорой была бесконечно красивой и бесконечно чужой. А я… Я не знал, что мне делать дальше.

***

Неделя прошла. Потом другая. Время у Меткайина текло по-другому — не днями, а приливами, отливами и цветением ночных водорослей. И с каждым этим приливом Тирей отплывала чуть дальше. Сначала это были мелочи. На общих тренировках она всегда выбирала пару с Тсиреей или Ротхо. Если мы делились на команды — её взгляд никогда не искал моего. Раньше она, бывало, подкидывала мне лишнюю рыбу, когда думала, что я недоел. Теперь она аккуратно складывала свою долю и уходила, не оглядываясь. Потом стало заметнее. Раньше, возвращаясь с охоты или тренировок, мы часто шли вместе, болтали о пустяках. Теперь она либо уходила вперёд с Кири, либо отставала, делая вид, что поправляет снаряжение. Если наши пути пересекались у общего костра, она садилась напротив, а не рядом. И смотрела не на меня, а на огонь, на родителей, на Ло’ака — куда угодно, только не в мою сторону. Я видел, как она смеётся с Аонунгом над какой-то его неуклюжей шуткой. Видел, как терпеливо объясняет Тук новые жесты, которые та путала. Видел, как помогает отцу чистить сеть, слушая его рассказы с привычной, мягкой улыбкой. Она была со всеми. Со всеми, кроме меня. И самое противное — она делала это не грубо, не вызывающе. Не так, как в тот вечер с седлом. Теперь это было тихо, плавно, естественно. Как будто между нами и вправду ничего не было. Как будто все эти годы рядом, все эти взгляды, все эти моменты, когда мы понимали друг друга без слов — просто испарились. Она превратила нашу близость в вежливую, почти ритуальную дистанцию. И делала это так мастерски, что, кажется, даже мама с папой ничего не замечали. А я замечал. Каждый день. Каждый её отведённый взгляд, каждую фразу, оборванную на полуслове, когда я подходил. Каждый раз, когда она намеренно поворачивалась ко мне спиной, чтобы поговорить с кем-то другим. Внутри всё кипело. Злость была тупой, тяжёлой, как камень в груди. Почему? Эйва ей свидетель, я не понимал! Она же всегда была первой, кто рвался нарушать правила. Первой, кто лез на самое высокое дерево, кто спорил с отцом, кто отпускал язвительные комментарии, когда все боялись. Она никогда не боялась последствий. Никогда! А вот это… это чувство… нашу тайну, наш поцелуй — это она испугалась? Сочла ошибкой? Подумала, что мы не должны? И вместо того, чтобы поговорить, как всегда — напрямую, глядя в глаза, даже если придётся кричать — она выбрала вот это. Молчаливое отступление. Тихое предательство. Я хотел схватить её за плечи и тряхнуть. Заставить посмотреть на меня и выложить всё. Спросить: «Ты чего, струсила? Тебе наплевать? Тебе было просто интересно попробовать?» Но я не делал этого. Потому что где-то в глубине, под этим слоем злости, сидело другое понимание. Она не струсила. Тирей не умела трусить. В её отдалении была какая-то своя, чёртова решимость. Как будто она не бежала от меня, а… жертвовала чем-то. Чем-то важным. И это её решение было настолько железным, что любое моё вторжение только причинило бы ей боль. И это бесило ещё больше. Потому что я продолжал её любить. Несмотря ни на что. Даже сейчас, когда она сидела в пяти шагах от меня у вечернего костра, слушая, как мама рассказывает старую легенду о первом Турук Макто, и я видел, как огонь играет в её новых ракушках, как тень от ресниц ложится на щёки… я любил её. Любил её упрямый подбородок, который сейчас был крепко сжат. Любил её руки, которые так ловко могли натянуть тетиву и так неловко сейчас теребили край накидки. Любил даже эту новую, ледяную стену вокруг неё, потому что за ней всё равно была она. Моя Тирей. Которая, возможно, сама не знала, как с этим быть. Поэтому я молчал. Я принимал её дистанцию, как принимают непогоду. Не нравится, холодно, неудобно — но что поделаешь. Это её выбор. Я уважал её достаточно, чтобы не ломать эту хрупкую, болезненную конструкцию, которую она выстроила. Но я не отказывался. Ни от чего. Моё «пока» всё ещё висело в воздухе между нами. Невидимое, но осязаемое. Она могла отплывать хоть на другой край океана. Я всё равно буду здесь. Буду злиться, буду недоумевать, буду смотреть, как она улыбается другим, а мне оставляет только вежливую пустоту. Потому что я люблю её. Даже такую. Даже отдаляющуюся. Особенно такую — потому что знал, какая она на самом деле, под этой ледяной коркой. И однажды, может быть, это закончится между нами. А если нет… Что ж. Значит, так тому и быть. Но сдаваться я не собирался. «Нет, Я не собираюсь молчать.»