Тревожное время

Я прихожу в свою квартиру рано утром, оставляя сопящую Киру в одиночестве. Она спит очень крепко и на лице ее царит блаженное спокойствие. Когда она молчит, когда не бросается в споры, когда глаза ее закрыты и она вся не дергается нервозно, даже кажется, будто она неописуемо красивая. Красота не стандартная, но манящая. Я захожу, открывая не запертую дверь, и натыкаюсь на маму, уставившуюся в телевизор. Она тупо листает каналы, теребит размякший подлокотник, падает в мир ток-шоу и бесконечных сериалов-фильмов. У нее блестят глаза, когда она смотрит очередную сладкую мелодраму. Она представляет себя в той вселенной, в объятиях красивого богатого мужчины, себя, наконец-то вознагражденную за все печальные дни. Когда я ложусь на свою кровать, мама вдруг спрашивает: — Когда ты вернулась? Она упускает момент моего возвращения. Не задает вопросы об отсутствии. Она увлечена, а это значит — окружающей реальности не существует для нее. — Не спросишь, где я была? — останавливаюсь в дверном проеме и гляжу на нее изумленно. Мама дергает плечами: — С друзьями, наверное? Тебе двадцать, зачем мне задавать вопросы. Мне двадцать лет — я могу ночевать, где угодно. Мне двадцать лет, и я маленькая девочка — не дружи с Кирой Шестаковой. Вернувшись домой, я начинаю злиться, когда застаю маму в том же положении, что и всегда. Думаю невольно — они с Кирой даже похожи. Мама говорит, что Шестаковы пропащие, но сама пропадает в мире иллюзий. Она ненавидит Киру, а Кира живет в нищете ради бабушки. А я живу в нищете, потому что только-только собираюсь взобраться по лестнице успеха. А мама живет в нищете, потому что отец нам не помогает. Господи, какой же это порочный круговорот несчастий. Я люблю свою маму сильнее всех на свете, но мне вдруг, будто бы после вчерашних впечатлений, начинает казаться, что она категорически не права — по крайней мере, насчет Шестаковых. Я вдруг прокручиваю в голове неожиданно тонкую натуру Киры — раньше мне казалось, что тонка она только телом, но никак не душой. Вспоминается ее удивительно глубокий взгляд и он же — злит неимоверно, потому что доказывает, что не права именно я, а не чертовы Шестаковы, непонятно когда успевшие ворваться в жизнь нашей семьи. В сотый раз, будто пленку, листая в голове моменты, связанные с Кирой, я всё равно не могу отыскать решение простого уравнения — почему же мама их так возненавидела. Не припоминаю, чтобы она относилась с такой же злостью к алкашам соседским или нарушающим спокойствие подросткам. Просто нищее существование посторонних людей вряд ли могло бы сподвигнуть взрослую женщину восстать против сиротки и ее бабуси. Нет. Я копошусь, как тараканчик, в догадках. В грязном белье. Я осуждаю неистовое любопытство, но сама склонна идти у него на поводу. Из мамы не вытянуть ни слова об этом. Правду могла бы поведать бабушка Киры или… Она сама? Лежа в своей кровати, я подыскиваю достойный повод, чтобы вытащить Киру из мученического времяпровождения, однако это и не нужно. Под вечер, когда я тупо смотрю дурацкий сериал, повторяя за мамой, в дверь стучат несколько решительных раз. Сперва хочется отправить маму, чтобы она встала с просиженного кресла и размяла затекшие мышцы, но внутреннее чутье подсказывает, что человек за дверью не обрадуется заспанной маминой физиономии. Услышав несколько стуков, я сразу догадываюсь — это Кира. Словами не объяснить, почему вдруг возникает такое ощущение, но едва дверь распахивается и тут же становится понятно, что ощущение не обмануло. Она стоит, лицо впалое, но волосы чистые и даже глаза подведены. — Что за боевой настрой? — тихо интересуюсь. Шестакова намеревается открыть рот, а я толкаю ее в сторону и, выйдя за порог, закрываю за собой дверь. Домашние тапочки нежного розового цвета топчутся по пыльному подъездному полу. Мама ни в коем случае не должна видеть эту выспавшуюся мордашку. Ох, и устроит же она мне взбучку, когда все-таки узнает, ведь, как говорится, «тайное всегда становится явным». — Что-то ты не шибко гостеприимная, — ухмыляется Кира. Вот и оно, то, чего я так боялась — возвращение ее хитрого прищура, ее притворства, ее шлифовки косметикой. — Годы идут, а Полиночка всё та же. — Во-первых, — бурчу всё также тихо, боясь быть замеченной мамой, которая, когда надо в упор меня не видит, а когда не надо — оказывается рядом, — ты когда-нибудь перестанешь называть меня так? Во-вторых, я никогда и не звала тебя в гости. — Воу, — Кира качает головой, скручивая губы в трубочку. Она либо играется мной, либо окончательно поехала крышей. — Злость тебе даже к лицу. Сразу какая-то… взрослая и горячая, что ли. — Горячая? — удивляюсь. — Ты это пришла сказать? — Я пришла, чтобы… — она жеманно переминается с ноги на ногу, будто бы удобную минуту выжидая. — Чтобы ты меня развлекла! — Я? — восклицаю. — Тебя? Ты точно чокнулась. — Серьезно, я имею право чокаться при таких жизненных обстоятельствах, — хмыкает Кира. Вся в черном. Губы в бордовом. С ума сойти можно с ней. — Обычно я навстречу не иду и никогда не завязываю общение сама… — Я исключение? — недоверчиво кошусь то в ее сторону, то на дверь. — Можно и так сказать, — кривя губы, отвечает. — Как говорил чел из «Бойцовского клуба»: «Мы встретились в странный период моей жизни» или чето типа того. Не в тему обрубаю ее дружелюбие: — Ненавижу «Бойцовский клуб». — Да? — кивает Кира задумчиво. — Я вообще-то тоже. Мы обязательно обсудим это на досуге. — Кто сказал, что я хочу обсуждать что-то с тобой? Кира больше не ухмыляется весело. Наверное, я перегибаю палку, но почему-то в ее присутствии у меня учащается сердцебиение, а это немного странно. — Я была не права? — Кира недовольна — это я вижу по ее хмурым бровям, по складочкам с собравшейся пудрой. — Я ошиблась, когда подумала, что ты стала более дружелюбной? Внутри себя, в своей бездонной голове я ищу ответ на простой вопрос — почему я всё еще здесь? — но натыкаюсь лишь на пустоту. Я не понимаю себя, не понимаю маму и уж тем более не понимаю (да и разве желаю понимать?) эту Киру Шестакову. Она всегда смотрела на меня свысока, носила одну и ту же кофту по пять лет, она имела кнопочный телефон вплоть до восьмого класса, она не плакала, если ее били ногами по животу, она осуждала меня за желание быть принятой в обществе. Она была такой отчужденной и аскетичной, что я совсем этого не понимала. Мы взаимно друг друга презирали. Это всё — я точно помню, разбудите меня посреди ночи, и я воспроизведу на словах все наши редкие встречи в школах, все наши искривленные ухмылки и все наши закатывания глаз. Но если спросят — я никогда не отвечу, почему всё мое существо тянется к ней сейчас и жаждет вытащить из болота. — Ты зачем пришла? — спрашиваю. Кира цокает языком, вынимает из кармана широких серых штанов телефон (теперь-то у нее вовсе не кнопочный телефон) и трясет им перед моим лицом: — Потому что ты не принимаешь мою заявку в друзья. Это простое действие, которое ни о чем не говорит. Но принять в друзья Киру — почти что пообещать ей быть рядом, когда… Вспоминаю ее бедную старушку. Она кричала на свою бабушку, закатывала глаза, уходила из дома с треском, а потом — ехала за анализами, покупала таблетки, выучивала все их названия. Что с ней не так? В голове не укладывается — как можно быть такой противоречивой особой? — А почему я должна? Я хочу ее презирать, как прежде, до того, как зачастила бывать в их доме. Я хочу. Я не нахожу в себе силы, чтобы испытывать ненависть. Она куда-то убежала, растворилась в затхлости старой комнаты, она развеялась по ветру, как шарики. Кира хмурит брови. Она сегодня накрашена так, будто собралась куда-то. Кривя губы, спрашивает: — Ну, мы вроде как стали общаться, — фыркает Кира. — Пойдем куда-нибудь. По ее интонациям, по ее виду я делаю вывод — она чувствует себя если не полностью хорошо, то хотя бы значительно лучше. Она не дрожит, не бросается в истерики, она будто бы немного смиряется с жизнью без важного человека. Она уже готова. Да, думаю, изучая ее спокойное лицо, покрытое белой пудрой (из-за этого она вся мертвенно-бледная), она сильная. Она точно справится, когда поступит звонок. Почему-то я уверена, что он поступит и никаких других вариантов не рассматриваю. С какой целью ты тянешься ко мне, Кира? Я не спрашиваю. Я только гляжу на нее бесцельно-пусто, только слушаю ее шумное дыхание, чувствую тонкий аромат ее духов — он пробирается в меня, он навязчиво забирается в голову. Я уже не представляю, как можно жить и не думать о Кире Шестаковой. — Куда мы пойдем? Я бы ударила себя, я бы дала себе оплеуху за сказочную дурость. Не нужно продолжать это, Полина, просто возьми и обрежь на корню, пока заражение не пошло дальше, не достало до самого мозга. Это очень просто — хлопнуть дверью перед ее острым носом, послать, кинуть в черный список. — У меня потребность в танцах, так что в клуб. — Что я маме скажу? — отговариваюсь. Тупая отмазка. — Вчера ты не спрашивала об этом. — Кира видит меня насквозь, судя по всему. — Я буду ждать тебя. И я ухожу в свою квартиру, надеясь никогда не выйти из нее. Ее «буду ждать» — как просьба не обмануть. Как просьба не дарить пустых надежд. Одного я не пойму никак — почему я понимаю всю неправильность нашего взаимодействия, но организм противится грубостям? Ее тонкое березка-тело, которое ночью согревало мне голую руку, вспыхивает пожаром в памяти. Горит лицо, горят взмокшие ладони. Я школьница. Я никогда не влюблялась. У меня никогда не было парней и первого поцелуя. Я отвергала это в пользу учебы. Мама снова серая — в своем вымышленном мире и с горящим взглядом. Мысли о том, что она выключит экран и окажется в том месте, утешают ее. Она глубоко несчастна. Кира глубоко несчастна. И тысячи, миллионы людей глубоко несчастны. Вот же проклятье. Я натягиваю брюки, шелковую блузку и обнаруживаю себя у зеркала, с кисточкой в руках. Для кого я прихорашиваюсь? Уж не для… Нет. — Вау, а ты красотка. — Звучит ее голос, когда дребезжит лифт, везущий нас вниз. Поверить не могу. Она тоже успела принарядиться: стоит в своих излюбленных зауженных черных джинсах, в дутой коротенькой куртке. Вся черная — одно бледное лицо резко оттеняется. — Хватит врать. — Бурчу недовольно. Мне неловко, когда она открыто смотрит на меня. Я не понимаю, что за паршивые отношения нас связывают. — Почему ты сомневаешься? — Кира вздыхает нарочито громко. — Мне нравится твое лицо, ты такая нежная, будто принцесса. — Я не нежная. — Похожа на фею. — Успокойся. Хватит. — Ты красивая. Я открываю рот, намереваясь ляпнуть что-то хлесткое и обидное, но натыкаюсь на ее взгляд. Какой-то он другой сейчас, будто бы добрее, прояснился, стал мягче. Не она колючая, а я. Не она сука, а я. Я чувствую это — липкость жара на щеках. Кира изучает взглядом надписи на стенах, к счастью, моего смущения она не замечает. Она либо льстит, либо пытается довести меня до такого состояния, чтобы я скрутилась в кокон от неловкости. В любом случае, она красивая, по-настоящему красивая и уверенная в своей красоте. Слышать комплименты от такого человека приятно. — Что это со мной? — хлопаю себя руками по щекам. — Ты чего? Мотаю головой, обескураженная. Давясь тошнотворным комом, быстро говорю и первая выбегаю из лифта: — Ты тоже красивая. И не вижу ее лица в этот момент, но затылком ощущаю цепкий взгляд. Господи, да я сумасшедшая.

***

Тут так жарко, что голова едет. Кира решительно поглощает коктейль за коктейлем, дрыгается под энергичную музыку, теряется среди потных тел. Она органична в этой среде — со своими изломанными резкими движениями, вся такая впадающая в безумство. Здесь такая атмосфера, что кажется, будто вечеринка длится не просто всю ночь — всю жизнь. Словно выйти из этого клуба нельзя, откроешь дверь, а там начнется другая тусовка и так без конца. Потягивая пина коладу из трубочки, я сижу на барном стуле и не спускаю глаз с Киры. Появляется чувство невиданной ответственности — на моих плечах будто бы виснет груз в виде ее маленькой никчемной жизни. В этом клубе все такие самозабвенные — отдаются моменту, танцуют как в последний раз (вернее — дрыгаются, изображая подобие красивого танца), пьют, собираясь на тот свет. Про клубы я знаю не так много — знаю, что здесь придурки подсыпают девушкам наркотики; что в туалетах можно подцепить уйму заразы; что лапать друг друга в толпе является нормой и даже ритуалом. Такие места я презирала всю жизнь, а Кира Шестакова снова вынуждает меня гнуться в угоду ее хотелкам. Снова и снова я иду на поводу ее желаний, а не своих принципов. На Киру пора вешать табличку: «Опасно! Возможно заражение!» Может, только тогда у глупой меня появится веское основание, чтобы больше никогда не крутиться рядом с этой девицей. А она всё машет своими руками, резко выделяясь в толпе, грозится случайно шлепнуть кого-нибудь по макушке. Траурная девочка в неоновом зареве. У меня ощущение, будто я в тумане, потому что я вдруг, вопреки своим планам, засматриваюсь на нескладные движения Киры, которая в порыве выглядит очень чарующе. Ее взгляд случайно — или не очень — находит меня среди пьяных туш. Она трясет длинными волосами, она скорбная-черная, у нее ведьмины светлые глаза. Она пронзает меня новым взглядом, который я не в силах объяснить, однако — задерживаю дыхание, изумленная. Сердце бьется в ритм песни. Уши закладывает. Она смотрит на меня — намерено. Она плывет ко мне. Кира Шестакова не ходит по земле — плывет. — Почему ты не танцуешь? — спрашивает она. Лицо ее блестит, тушь комочками скапливается в уголках глаз, но это не отменяет того, что в данную секунду Кира Шестакова единственная, кто получает мое внимание. — Я здесь, потому что ты хотела танцевать, — хмыкаю, прилипая к трубочке. Кира вскидывает брови насмешливо. — Иди пляши, а я буду контролировать, чтобы тебя не утащили куда-нибудь. Она достаточно пьяна, чтобы — обнаглеть. Подаваясь вперед, опирается двумя руками в столешницу по обе стороны от меня, как бы загоняя в тупик. Я неловко изумляюсь, но молчу. Сама не знаю — почему. Молчу. Глупо моргая, гляжу в ее насмешливые глаза, запоминаю улыбку чеширского кота. Кира наклоняется, нависая надо мной, почти прижимается губами к виску и шепчет бархатно: — По-моему, ты просто пялилась на меня, — затем отстраняется, смеется звонко, наблюдая за моей смущенностью. Тут, в духоте и полутьме, не видно, как я вся горю и сгораю. — Продолжай. Не то чтобы я против. И она уходит — нарочно вихляя бедрами. Вроде — костлявая. А вроде — очертания фигуры проглядываются явные. На ней черный короткий топ и джинсы. Ноги от ушей. Тонкая талия. Ключицы торчат. Теперь уже кажется, что Кира совсем не ломанная куколка с кривыми движениями рук — самая грациозная на свете лань. Мозг плавится, а сознание дымится, отовсюду по ушам бьет громкая музыка, топчутся рядышком пьяные тела, а меня, дурную, волнует лишь одно. Кира на танцполе, она стоит ко мне спиной, под музыку движется и вдруг — откидывает волосы вперед, бросает на меня кокетливый взгляд через плечо, прижимается к нему подбородком. То, что я так реагирую на Киру Шестакову, бесит до невозможности. И все-таки — противиться не получается, как ни пытайся. Она — это я в школьные годы. Я могла быть такой же березкой на скрипучих тонких ножках, но вместо этого — обросла жиром. Хоть и бедра у меня больше, грудь, а если начну двигаться — сразу все посмеются над бегемотом, что пытается казаться львицей. Я в этом вечере. Я позволяю себе отбросить в сторону все тревожные мысли и переживания. Я — здесь. Я — сливаюсь с бесцветной толпой, где самой цветной оказывается траурная соседская девчонка. Я делаю ватный шаг, словно сам пол ведет меня к Кире, которая, почувствовав кого-то рядом, резко разворачивается. Виском я чувствую ее разгоряченное дыхание. Мне дурно, боже, не дай мне наделать глупостей. Она вдруг льнет ко мне, слегка приобнимает мою талию и мы, обе безумные, движемся навстречу ритмичной музыке. Так оглушительно вокруг, так ослепительно, что гудящая толпа не замечает нашего помутнения. Я хочу от нее отстраниться. Я цепляюсь пальцами за ее влажное голое плечо. Я хочу от нее отстраниться? Я не хочу… Мне нравится ее запах: сигаретный дым в волосах, мятный шампунь отдаленно, прилипший к коже аромат клубного разврата. Ловлю себя на шальной мысли — что, если потянется за поцелуем? Тогда с размахом отскочу, ошалело выпучусь, убегу на улицу, которая обязательно образумит. Кира прижимается подбородком к моей макушке. Пальцами гладит волосы, тянет спутанные пряди, теряется в густоте. Я ненавижу Киру Шестакову с начальной школы. С песочницы во дворе. С момента, когда она плакала на лестнице. С момента, когда вынуждала спасать ее. И все-таки что-то слабеет внутри, я это чувствую, не описать словами, невозможно объяснить чувство, когда человек, бывший врагом, неожиданно занимает какое-то малюсенькое местечко рядом с сердцем, впиваясь в ребра острыми клешнями. Дышать становится труднее, когда она жмется в такой духоте. Мягко — и откуда взялась эта мягкость? — я отталкиваю Киру, всё еще крепко держа ее за худые плечи. Она устало моргает, не до конца понимая, что здесь происходит. Она выпила больше меня, господи, да ведь она же не в своем уме. Я нервно усмехаюсь, потому что — я-то более-менее в своем уме. Я-то понимаю, что творится сейчас. — Надо охладиться! — кричу ей в ухо, рассчитывая, что она позволит мне спокойно насладиться холодной улицей, но она кивает: — Пойдем! — и первая прорывается сквозь толпу, а я покорно плетусь за ней. Ночная улица морозна и залита желтизной ближайших фонарей. Изо рта выходит пар, вспотевшие под шелковой рубашкой руки покрываются мурашками. Кира опирается о каменную стену и закуривает неспешно. Глядит вдаль. Я игнорирую навязчивые мысли о том, что творилось с нами в этой жуткой давке. И ее редкие взгляды, желающие завести диалог, но отчего-то не решающиеся (а обычно она гораздо смелее). — В тебя не летит? — спрашивает. Опешив, я резко дергаюсь: — Что? — и вся покрываюсь трусливыми мурашками, словно голос ее хрипловатый впервые слышу. Она в топе на улице и совсем не ежится от холода. — Дым, — кивает на сигарету, тлеющую в ее длинных пальцах. — Помню, ты не любишь такое. — Зачем? — невпопад спрашиваю и морщусь. Вот же дура проклятая! — Что — зачем? — Помнишь зачем? Кира пожимает плечами. И почему я такая идиотка? Господи, Полина, просто забери куртку и свали нафиг отсюда! Мы возвращаемся в клуб. Я не знаю, сколько еще мы здесь пробудем — у Киры нескончаемый запас энергии. Она порывается снова уйти в отрыв, но у бара, где мы берем напитки, на Киру обращает внимание мужчина. Невысокий и коренастый. Я думаю — сейчас будет конфликт. И взглядом уже выискиваю охрану. А он подходит и улыбается: — О, я ж тебя знаю! Кира морщится слишком резко, всё ее лицо мрачнеет, оно в миг окрашивается яростью. Она хочет уйти, но мужчина заграждает путь: — Ты же официантка в «Дровах», да? — и опять у него улыбка до ушей блаженная. — Я твои фотки, кстати, видел. — Отвали! — почти кричит Кира и, отмахнувшись от него, бежит в гардероб. Я с трудом за ней поспеваю. Пока я натягиваю пальто, она уже выбегает на улицу. Пока я, выходя туда же, попутно гуглю, что это за «Дрова» такие, она уже опережает меня на несколько метров. Изумленная увиденным, я подбегаю к ней, осторожно беря за локоть. — Да че тебе? — злится Кира. Она вся красная от злости. Кажется, мужчина знатно испортил ей вечер парочкой слов. — «Дрова» — это типа мужской клуб? — морщусь, пролистывая фотографии «заведения»: неон, шесты, диваны, женщины в пародии на белье, которое ни черта не прикрывает. — Ты что, работаешь там? Я многое могла предположить, но внезапно открывшаяся правда изумляет — это же совсем не в духе Киры! — Ну работаю! Работаю! — кричит на меня Кира, размахивая руками. Мы на пустой дороге и вокруг нас ни машин, ни людей, только бездушные высотные дома. — И че тебе? Дальше че? — Ты же… — пытаюсь подобрать слова, но язык заплетается. Все-таки ветер слишком резко влетает в тяжелую голову. — Я же?! — напирает Кира. — Феминистка… Она открывает рот и молча закрывает. Будто другое рассчитывала услышать. Ничего во мне не вызывает открытие еще одной части ее биографии. Мне даже всегда было интересно, кем же она работает, раз может позволить себе новые вещи и телефон хорошенький. А тут вдруг — официантка. Сердце немного тревожится. Кира заходится нервным смехом, который, шелестя, облетает каждый уголок улицы. — Это даже смешно, — выдыхает она, когда истерика идет на спад. — Ты думала, что я шлюха, а я феминистка. Ты думала, что я феминистка, а я предательница феминизма. — Я не понимаю… — заламываю пальцы. — Почему я там работаю? — подсказывает она, а я послушно киваю. — Как и все, повелась на бабки. Нигде больше официантки не получают так много. А еще нигде больше официантки не расхаживают в мини-юбочках. Блять, вот же разочарование, да? — Почему ты учиться не пошла? — вот этого не понимаю. Кира вздыхает, словно ее ответ очевиден: — Учиться на очке без возможности работать? Не мой вариант, гений. А заочку ненавижу. Не забывай, у меня на плечах бабуся. — И что, других вариантов не было? — недовольно спрашиваю. Никогда бы не пошла в такое место. Грязно там и мерзко. А та, что позиционировала себя яростной феминисткой (взять хотя бы момент, когда она заступилась за меня в автобусе), вдруг оказалась в подобном заведении. — Но ведь это эксплуатация тела… — вздыхаю, не зная, что еще сказать. И вдруг становится ясно, как сильно разнятся наши дороги. Я пойду вверх по карьерной лестнице, как только получу диплом. Она — скатится в яму. А все-таки вспыхивает — мы в клубе, одурманенные музыкой, жарой и алкоголем, в объятиях друг друга. — Не было бы спроса — не было бы предложения, — злобно выплывает Кира, застегивая куртку, которая до этого была нараспашку. — Всем мужикам члены не отрезать. Мысленно соглашаюсь. Но прояснившийся от алкоголя мозг запрещает говорить хоть что-нибудь. Мы молча идем до общаги, а я всё кручу и кручу в голове наш разговор.