Тревожное время

Наверняка я знаю лишь одно — здесь меня быть не должно. Должно. То, что я захожу следом за ней в темные недра квартиры, в которой тени от уличных фонарей играючи прыгают по полу и стенам, Кира воспринимает как само собой разумеющееся. Однако возмутиться себе позволяет, хоть и устало, хоть и с желанием завалиться спать сию минуту: — Ну что ты сюда приходишь, как домой к себе? К мамочке иди. Но она совсем не злится и, вижу по впалым мутным глазам, даже не желает моего ухода. И я, что удивительно уходить не планирую, даже не вертится у меня такой мыслишки, как, впрочем, и мыслишки о былой ненависти к Кире Шестаковой. Я сдаюсь, я отдаюсь — во власть бушующему урагану чувств где-то очень-очень внутри. Кира снимает джинсы, а под ними синие трусы с высокой посадкой. Она совсем меня не смущается, но, ей-богу, мы ведь не сестры (по крайней мере, сестры не жмутся друг к другу в душном тесном клубе). Садится она на диван, ляжки ее почти не расплываются, это понятно — у нее ведь такая фигурка, там ни грамма жиринки. Из-под полуопущенных век смотрит на меня, замершую в дверном проеме. — Как ты? — интересуюсь, удивляясь самой себе — откуда такой искренний порыв взялся? — Я? — она глупо моргает, сонно-пьяная. — Нормально. — Про какие фото говорил тот мужик? — осторожно спрашиваю, не давя. Любопытство чешется и никак его не почесать, пока ответ не появится. — Да там… — отмахивается Кира, встряхивая волосами. Стягивает их в слабый хвост. Удивительным мне кажется еще и то, что, как бы ни старалась, а найти прежнюю ненависть, хотя бы даже малюсенькое пренебрежение, никак не могу — может, чуть пьяный мозг отказывается от негативных эмоций, а может испаряется куда-то то прежнее, что испытывалось мною к Кире Шестаковой, уступая место новому… Я дурная, а голова моя дурнее некуда. Я смотрю соловело на Киру, сидящую сгорбленно на диване, я пытаюсь понять — какие новые ощущения подкрадываются к сердцу, как организм реагирует на ее редкие смазанные взгляды. Пыль на меня почти не оседает, затхлость комнаты ликвидируется яркой надушенностью парфюмом. И чужое несчастие не взбирается в мою душу чернотой. Я смотрю на Киру. Она улавливает момент — врезается в мое лицо, выпытывает что-то молчанием. Быть может, я по неизвестной причине выискиваю в ее глазах то, чего на самом деле нет. Мне не дано такого права — залезть в ее маленькую головку, прошерстить там в уголках, смахнуть с некоторых полок пыль, изучить все альбомы-тетрадки-журналы. — Ты такая странная, Кир… — проговариваю очень честно. Очень вяло. Плечи мои тянутся вниз, усталость наконец отзывается в гудящих ногах, рвущемся затылке, защемившей груди. — Почему? — она хлопает длинными ресничками. Свет в комнате выключен, диван застелен с прошлой ночи, а воспоминания безжалостно врываются в голову, нарушая душевное спокойствие. И опять — волнительно бьется сердце, будто бы это что-то да значит. Но ведь умом я понимаю — всего лишь спасение утопающих. Я додумываю что-то про Киру: спит с мужчинами за деньги? не отпускают из этого бизнеса? Но спохватываюсь — подлинное узнать можно будет только из ее уст, а она не очень-то желает откровенничать, особенно в таком состоянии. Она отодвигается к стене и теперь сидит, обняв колени руками, и смотрит на меня так недовольно, словно я — грабитель, ворвавшийся в ее драгоценную квартиру. А я и правда ворвалась, без разрешения, которое, как мне показалось, у меня негласно имеется. — Ведешь себя непонятно, — глупо говорю и моргаю. — Я вообще тебя не понимаю. Но и себя тоже. Ты вроде совсем не моего уровня, но почему ты меня так волнуешь? Кира сперва раскрывает глаза широко, затем — нервно смеется и при том очень громко, так, что стены сотрясаются. — Блять, — ругается она, прикрывая рот пальцами. Кусает нижнюю губу, ухмыляется. — Ты вообще дальше носа не видишь, да? Откуда только такая баранья упертость? Я замираю. Не отрывая от лица Киры взгляд, сажусь напротив нее. На застеленный диван — в уличной одежде, пропитавшейся духом клуба. Я утешаю себя разумной мыслью — возвращаться домой посреди ночи крайне глупо, только маму тревожить, а ей рано вставать. Я здесь нахожусь вовсе не потому, что очень этого желаю. Нет. Это вынужденная мера. Да. Ладони снова потеют, хотя они холодные и оттого еще противнее. — В смысле — баранья? — возмущаюсь. Но сил на возмущение нет. — Ты вообще нормально разговаривать умеешь? — Кира вздыхает, закатывая глаза. Не понимая причину ее недовольства, я глупо пялюсь на нее. — Наверное, единственное место, где ты была по-настоящему открытой — это клуб. Прикинь, да, насколько всё печально. — Что за бред? — я невольно, как это обычно бывает, когда начинают нападать, иду в отступление. — Я всегда… — Всегда открытая? — хмыкает Кира. Она так пропитана злой иронией, что мне становится не по себе. И откуда только у нее желание спорить именно сейчас? — Если бы ты была открытой, то давно бы уже приняла себя. — Приняла себя? — смакую эту фразу. Раз за разом прокручиваю — что именно она имела в виду? Кира машет головой — вот теперь на разговоре, потрошащем душу, ставится точка. Мы смотрим друг на друга, а потом она говорит: — Из меня почти выветрился алкоголь, — бессмысленно. — А я не хочу этой ночью быть трезвой. Я думаю — она тянет меня в пучину своего неблагополучия. Я думаю — лучше в этой квартире находиться под градусом, чтобы не было так тошно. И да, я ощущаю, как легче здесь дышится, когда голова слегка затуманена, как легче сидится, как не копошатся размышления о всяком. И всё же я допускаю такую мысль — я сама тянусь в пучину неблагополучия Киры Шестаковой. Охотно и с хлестом влетаю в ее будни. — Сходить за пивом? — предлагаю. То ли потому, что сама хочу пить, то ли хочется проветрить тяжелую голову. Она кивает и говорит: — Возьми в моей куртке карточку, зеленая такая. — У меня есть деньги… — смущаюсь. Конечно же их нет, будь проклято желание выпендриться лишний раз и вставить пять копеек в перебранку с Шестаковой. Она хмыкает: — Блять, не выебывайся, Кудряшова, — потом смягчается, прижимаясь щекой к коленке. — Ты студентка, откуда у тебя деньги? Побереги мамину зарплату. Я киваю, в общем-то, сдаваясь и соглашаясь, ведь она действительно права. И меня злит, когда она оказывается права. Сильнее злит лишь то, что она — совсем не плохой человек. И ненавидеть ее, оказывается, не за что. Даже за работу официанткой в клубе — не могу. Внутри бушует то, чему не найти объяснение. Оно очень глубоко сидит, это чувство. Если бог есть — он не даст мне наделать глупостей и окончательно свихнуться. А если его нет — Я натягиваю куртку, выбегаю из квартиры, осторожно прикрыв дверь. Взгляд невольно хватается за родную дверь, как за спасательный круг. Сверни туда, Полина, там тебе будет спасение. Но в руке жжется зеленая карта. И я стремглав спускаюсь по лестнице, прячась от всевидящего материнского взгляда (мне так жарко, будто она провожает меня, наблюдая через глазок), чтобы не дать себе возможности передумать. Я бью себя по щекам, я себя, на самом-то деле, ненавижу. Я глупая, бестолковая, сошедшая с ума тупица. Я ничего не вижу дальше своего носа — так сказала Кира. Шестаковы плохие — так сказала мама. Я сказала — Я вообще — личность? Никак не пойму, почему в поисках ответов натыкаюсь на стены в виде чужих мыслей и взглядов. Как будто мнение Киры и мамы важнее моего собственного. Я перенимаю мамины рассуждения? Я перенимаю рассуждения Киры? Я вообще — кто? — Здравствуйте, — приветливо улыбается мне тучная тетенька, до этого болтавшая по телефону. Меня злит ее улыбка и я хочу совершить что-то гадкое, чтобы она расстроилась на всю оставшуюся ночь. — Мне… — я замираю. Я нахожу себя, облепленную пугающей мыслью — я перебираю в голове варианты того, что пьет Кира Шестакова. Потом, терзая бедную свою губу, злостно решаю за себя и себя: — Дайте два «честерса»! — Каких? — женщина не обращает внимания на мою внутреннюю борьбу и это, безусловно, радует. — С ягодами! — восклицаю решительно и громко. Словно Кира стоит под дверью и подслушивает. В квартиру проклятых Шестаковых я возвращаюсь вовсе не с проветренной и легкой головой — в отчаянии. Всё давит, дышать тяжело, но я ставлю звонкие бутылки-стекляшки на маленький столик. Кира сидела в таком положении всё это время — может, прошло минут десять, не знаю, но по моим ощущениям будто все десять часов, настолько давящее чувство щемит в груди. Я задыхаюсь. Теперь — не она причина моих эмоций. Теперь — это я сама и моя голова. — Нормас, — кивает Кира, прокручивая крышечку — та характерно чпокает, отлетая в сторону. — Инициативу оценила. — В плане? — Сама выбрала, — Шестакова принюхивается, слегка пригубляет. — Очень даже. Видимо, я слишком долго мельтешу рядом, не решаясь сесть или притронуться к холодной бутылке, ведь Кира говорит, наблюдая ясными глазами, которые, черт, даже в темноте хорошо различимы, за моими хождениями взад-вперед: — Пообщаемся? Нет. — Давай. Я опадаю на диван, напротив. Я будто этого предложения ждала всю жизнь — настолько трепещет мое сердце. Вот, думаю, сейчас я узнаю всё-всё, что меня волнует и интересует. А она будет послушно отвечать, пьянея. У пьяных развязан язык. Но я и сама прикладываюсь к горлышку, чтобы эмоции упрятались за плотную защитную броню. Кира вздыхает. Ей то ли невтерпеж начать что-то, то ли она просто устала и к тому же порядочно пьяна. Надо вывернуть душу, наверное. Я не умею быть честной с посторонними, да даже с мамой не всегда получается, даже с собой. Но здесь, в этом странном вечере, в этом полумраке комнаты, в чужом неровном дыхании и своеобразии запахов, я хочу оказаться самой стыдливо-честной. А утром скрыться и никогда не впускать в свои мысли и жизнь Киру Шестакову. — Что твоя мама на самом деле думает о нас с бабусей? — наступает Кира. Это она еще легко начинает, терпимо. К тому же голодный желудок восприимчив к алкоголю, а потому у меня быстро туманится рассудок. — Она говорит, что вы пропащие. — Почему? — Потому что вы так живете. — Я взмахом руки обвожу комнату. — А что ты думаешь о нас? Что мы пропащие? — Раньше так и думала, — признаюсь. — А теперь стала немного сомневаться. — С чего бы? Я — ноги скрестив. Она — подтянув колени. И обе — друг против друга. В ночи схлестнулись — два мира. И не то чтобы противно как-то от нахождения здесь. Противно только — от того, что как раз-таки очень даже комфортно тут становится. В один миг. Я слышу дыхание Киры, я улавливаю ее ароматы, я хочу жить в ее голове маленьким червячком, который будет отвечать за порядок. — Просто признайся… — выдыхает Кира. Что-то меняется в ее поведении. Мгновение — она совсем близко, пьяным горячим дыханием обжигает кожу. Я дрожу, но не от страха и это пугает сильнее — от ожидания, томительного ожидания. Она — искусительница. Она пытается из меня вытащить что-то, какое-то дрянное откровение, которое сделает ее в наших взаимоотношениях главенствующей. Однако — не бывать этому. Я резко отодвигаюсь, мне дурно и голова кругом, но я всё еще соображаю. — Хочешь знать, как я считаю? — недовольно восклицаю, отставляя бутылку на столик. Если что — я готова к драке. — Я считаю, что ты из этой общаги вонючей никогда не выберешься, ясно? Потому что ты только сидишь и жалеешь себя, бедная-несчастная. Прими уже, блять, что бабушка твоя лечится, и займись делом, уберись элементарно! Кира так широко раскрывает глаза и замирает с приоткрытыми губами, что я начинаю сомневаться — а не ляпнула ли я чего-то такого, что может довести ее до лютой истерики. Но Шестакова встряхивает волосами и, делая глубокий вдох, словно готовясь к длинному рассказу, выливает на меня поток слов: — А какой мне быть, если нихуя-я светлого нет? Родители умерли, — загибает пальцы. — Потом: плохо сдала ЕГЭ и не стала никуда поступать, хотела найти себя, денег заработать. Потом: по рекомендации девчонки пошла в клуб работать, где всякие козлы яйца катят. Потом: хотела поступать, но решила, что и без диплома осуществлю мечту. Потом: бабушка слегла в больницу. Потом: ясно вижу, что подохну в этой стране. И вишенка на торте: мне нравится конченная тварь. Каждое «потом» она выделяет особенно четко — акцентируя на нем внимание. — Воу, — вздыхаю шумно, опуская плечи. Горблюсь под давлением тех слов, что разметались вокруг меня. Кира ждет, барабаня длинными ногтями по бутылке. Цок-цок. Я ненароком цепляюсь взглядом за вторую ее руку… — Почему у тебя короткие ногти на другой руке? Кира откровенно насмехается надо мной, жадно прилипая к бутылке. У нее напрягается челюсть. Она погналась за разговором, а в итоге стала жертвой собственного плана. — Полина, блять, ты дура нереальных масштабов! А вот это уже слишком. Я возмущенно открываю рот, однако мне не позволяют что-либо сказать. Ее холодная от бутылки ладонь прижимается к моим губам. Я мычу — она говорит: — Ты, сука, такая тупая! — она злится так, как никогда не злилась. Мне даже немного жутковато наблюдать за ней в таком состоянии. Я думаю, у нее очередной истеричный срыв. — Ты нихуя не понимаешь! У тебя мозги как у курицы ебаной! Она резко встает с дивана, сминая простыню. Я остаюсь на месте, повисшая, не в силах повернуть голову или моргнуть. А еще лучше — уйти бы немедленно. Кира шуршит за спиной, гремит дверцами шкафов, она, похоже, планирует разгромить собственный дом, а в итоге она появляется сбоку и протягивает листок к моему лицу. В полумраке сложно что-то разглядеть, я его отбираю, свечу фонариком и охаю. Да это же… — Это я? — бормочу едва слышно. — Это… чье?.. — Блять, — вздыхает Кира, потирая лоб. — Это, сука, ты! На альбомном, в уголках помятом, листке красуется рисунок. Это портрет — это мой портрет. Это мое лицо, спокойное, сглаженное. Не в силах унять бешеное сердцебиение, я отодвигаю свою карандашную копию подальше. — Это… я… — выдыхаю. Задыхаюсь в эмоциях. — Ты меня нарисовала? — нахожу в темноте лицо Киры, далекое и злое. — Зачем? — Потому что. — Она кривится, хмурится, скалится. Выдергивает из моих влажных пальцев, опавших на согнутые ноги, лист с рисунком. Я сражена и я — поражена. Я почти убита. Никто никогда… — Ты нарисовала меня красивой… — пытаюсь сгладить очень-очень острый угол. — Ты такая и есть, — хмыкает Кира, немного успокоившись. — Блять, Полин. Реально не догоняешь? Ты правда такая тугодумная? — Правда. — Фыркаю. — Ты нравишься мне. Я ненавижу твое поведение, но я знаю, что в глубине души ты добрая. Просто тебя мать подначивала. — Я не добрая… — отнекиваюсь, игнорируя первую часть. Но Кира решительно машет головой, садясь рядом со мной, на край дивана. — Не была бы доброй — не стала бы мне помогать. Всегда. И таскаешься со мной, хотя не должна. Я ведь тоже тебе нравлюсь, да? — С чего ты взяла? — прячу взгляд. Не могу смотреть на ее лицо. Мне нравится ее березка-тело, мне нравится ее взгляд колючих глаз, мне нравится ее запах и тепло, когда она меня касается, пусть она и мертвенно-бледная вся. Но нравится ли она мне в том смысле, который она сама вносит в это слово? И к тому же — я ее всегда презирала. Мне казалось, она тоже меня ненавидит. Открывшаяся правда изумляет и парализует. Я — не в состоянии связать слова. — Не знаю, мне просто так кажется, — говорит Кира, слегка наклоняясь ко мне. — Так почему ты мне помогаешь? — Я… — кусаю щеку изнутри. Не находится ответ на простой вопрос — на вопросы сложнее и подавно. — Так ты, оказывается, рисуешь? — Ну да, типа того. Одно меня радует — Кира, похоже, тоже чувствует себя неловко в сложившейся ситуации. Но она первая сделала шаг навстречу искренности, я не вытягивала из нее эти откровения. Я не просила делать признаний. — Так я нравлюсь тебе потому, что я добрая? — перекатываю в голове ее слова. — Нет, — закатывает глаза Кира. — Потому что ты дура. — Значит, ты лесбиянка? — щелкает что-то в голове. Резко. Кажется, один ответ я всё же нахожу. — Значит да. Что скажешь? — Ну, я не осуждаю лесбиянок, — ухмыляюсь в ее манере. Кира цокает: — Ну ты коза. Я про признание. — Не понимаю, откуда это взялось, — пожимаю плечами. Может, алкоголь на нас обеих так странно подействовал? Но, в конце-то концов, там ведь не наркотики. — И когда. Типа, мы раньше особо не общались. — Это раньше, — дергает плечами Кира, опуская голову. Голова на худой шее. Я в любой момент могу услышать хруст ее позвонков. — Но за последнюю неделю мы нормально так поговорили. Ты меня всегда бесила, я думала, что ты душнила, но ты оказалась просто травмированным ребенком. — Тогда какой реакции ты хочешь от травмированного ребенка? Я поджимаю губы. Ее слова меня не обижают — я понимаю, что мои мысли были недалеки от того, что она осмелилась озвучить. Она чертовски смелая. — Может, ты захочешь что-то попробовать? — В плане, отношения? — Кто знает, — Кира пожимает острыми плечами и отводит взгляд в сторону, к стене. — Если вдруг я тебе тоже интересна, то было бы прикольно поближе познакомиться. Если нет — так и скажи, я отстану. Хотя подружками мы вряд ли станем. Я киваю и думаю — она всё говорит правильно. У нее каждая мысль очень зрелая, оказывается. Ребячеством вовсе не она страдает, а я. Это я никак не могу вступить во взрослую жизнь, отнекиваясь от работы и прочих дел «занятостью на учебе». Я изучаю ее профиль: вздернутый длинный нос, тонкие губы, ясно очерченный подбородок, пушистые ресницы. Сложно так сразу понять — нравится ли она мне как женщина. Но то тугое чувство, возникшее в клубе, напоминает о себе. Ведь что-то, неведомая сила, тянула меня к ней раз за разом. Каждый раз, когда я считала ее глупой, недостойной моего общества — я сама же тянулась к ее квартире, к ее компании. — Давай походим куда-нибудь, — продолжает Кира, замечая, что я слишком долго молчу и к тому же спряталась в себе. — Ты не должна сейчас давать ответ. Я предлагаю пробовать, а не обручаться. Просто… вдвоем в мире явно проще, чем в одиночку… Тут я соглашаюсь: — Можно, — и киваю в подтверждение своих слов. — Пообщаемся, да. Хотя у меня никогда не было отношений. — Правда? — изумляется Кира, перебивая. — Прости, пожалуйста. Так неожиданно. — Я не знаю, как это всё должно происходить. Ну, мы просто ничего не обещаем сейчас друг другу и просто пробуем, да? — Да, конечно! — активно кивает она. Я слегка улыбаюсь. Удивительно, как за секунду она из сумасшедшей бестии превратилась в очаровашку. Она тоже улыбается. Мне нравится ее ровная улыбка, к тому же когда она улыбается у нее не появляется второй подбородок. — Давай сходим на несколько свиданок и будем делать выводы уже тогда? — Значит, завтра начнем? — предлагаю. Так легко внутри, как будто мы вовсе не о потенциальных отношениях говорим, а об обыденном чем-то. И даже организм мой не противится ее предложению. — Да, предлагаю пойти на набережную, наесться дряни, поболтать. — А как же кино? — ухмыляюсь. — О нет, дохлый номер. Тем более первое свидание. Потом она укладывается спать. Я этой ночью не сплю, только изучаю спокойное лицо Киры Шестаковой и пытаюсь понять — мне хочется иметь с ней дело или лучше оставить всё так, как есть на данный момент? Я встречаю рассвет у единственного пластикового окна в их квартире — на кухне. И я смотрю, как оживляется улица, как люди начинают выходить, как включается свет в окнах, как ранние пташки курят, перевалившись через подоконник. Я думаю о своей бедной мамочке, которая сойдет с ума, если узнает о нашей бредовой затее. А она узнает, если всё сложится так, как хочет Кира. Я тяжелую свинцовую голову опускаю на сложенные на подоконнике руки. Много мыслей копошится в ней, а алкоголь уже выветривается настолько, что я начинаю сомневаться в наличии собственного мозга.