Тревожное время

Целый день, ожидая маму, я выжимаю суетливую мысль до последней капли, пока она не скукоживается и не преображается в нечто малюсенькое. Я знаю, о чем спрошу, едва прокрутится в замочной скважине ключ, едва отворится дверь. Я нападу на маму с вопросами, не давая ей времени на раздумья и на шанс сбежать от моего напора. В этот раз она вывернет наизнанку то, что прятала. А также — я кручу в голове другую мысль. Вчера она не так явственно ощущалась, а сегодня я сполна насладилась самокопаниями. Я никак не могу понять — мне действительно нравятся женщины? Признание Киры воспринялось так легко, будто я всегда знала, что она лесбиянка, будто всё с самого начала кричало об этом и к этому вело. И все-таки — осознать, что и я тоже не создана для привычных для мамы отношений, оказалось чуточку сложнее. Когда Кира говорила в ночи, изрядно одурманенная алкоголем, я подумала — это настолько очевидно, наши с ней взаимоотношения, что даже смешно, нелепо, абсурдно. Это настолько правильно и неправильно, слов таких в мире не существует, которые в полной мере описали бы противоречие чувств. Думаю — мы нравимся друг другу. Нас тянет. Неправильное сливается с очевидным. Невозможное — с закономерным. Мы нравимся друг другу. Она меня нарисовала. Я там — самая настоящая куколка с пышными волосами, блестящими широко раскрытыми глазами, аккуратным носиком. То, как она меня видит — поражает. Только она или другие тоже? Ведь, глядя в зеркало, я сперва вижу сгусток жира на животе, эти бесконечные складочки на шее, стоит только повернуть ее, эти большие плечи, лишенные изящества. Я такая неповоротливая, что самой противно. Кира Шестакова хочет со мной встречаться — как обухом по голове. Жутко и волнительно. Я стою перед зеркалом в коридоре, глажу бледные плечи, слегка виднеющиеся ключицы, втягиваю живот, наслаждаясь появляющимися ребрами. Я случайно представляю, как по моему телу блуждают холодные руки Киры. Как она поглаживает каждую складочку, как находит самые волнительные точки, как забирает мой первый поцелуй. Я касаюсь пальцами своих припухших розовых губ. Она, наверное, имеет богатый опыт, раз так уверена в своей ориентации. Я знаю лишь то, что с парнями у меня не клеится и женские тела всегда казались интереснее. Что я, в сущности, знаю о Кире Шестаковой? Она работает в клубе, она умеет рисовать, любит свою бабулю с милыми пухлыми ножками, она соткана из противоречивых убеждений. Какую музыку она слушает? Какие любит фильмы? Я перебираю в голове вопросы, которые задам ей на свидании. Это даже странно — свидание с женщиной. И очень трепещет сердце, впервые такое испытывающее. В глубине души хочется, чтобы всё прошло хорошо. В противном случае — не представляю, как мы будем видеться на одной лестничной площадке. С другой стороны — не все ее жизненные принципы мне подходят. К тому же я всегда осуждала тех, кто не получает образование. Желание осуждать Киру сходит на «нет». Все-таки это правда — она бабушке помогала финансово, тащила на себе все траты, пенсии-то нынче мизерные. Тогда становится стыдно — я думала про нее гадкое, я готова была очернить ее образ в своей голове так, что в итоге очернилась сама. У Киры — нимб над головой сияет. Да она же великолепная. Она улавливает, когда можно забраться в чужую душу. С ней даже хочется быть честной — без всяких притворств. И мне правда хочется попробовать, кто знает, что из этого выйдет — вдруг что-нибудь очень хорошее? Давно я себя не расшевеливала — забралась в свой теплый кокон и сидела там столько лет, а могла знакомиться с новыми людьми, изучать что-то, влюбляться. Я упустила момент, когда можно не думать о будущем и без оглядки растворяться в человеке, с которым строишь сказочные планы. Я упустила момент, когда до утра можно тусить в чужой квартире и не знать толпу людей, только пить и общаться в желтой кухне у открытого окна. Я, как мне теперь кажется, упустила лучшие моменты безмятежной юности. Но Кира — не застойная вода. Я точно знаю, что она умеет «жить эту жизнь». Но тогда, опять же, с чего вдруг ей водиться со мной? Я не умею быть душой компании (теперь — не умею), не могу поддержать любую тему, чувствую себя неловко в большом коллективе. Она же — полная моя противоположность. Меня к ней тянет, вероятно, бунтарское нутро, которое не нашло свой выход в шестнадцать лет и решило проснуться сейчас. В двадцать лет надо остепениться — когда нагулялся и посмотрел на все проявления жизни. Я же — даже не начинала гулять. Но до общения с Шестаковой я и по клубам не шастала. Мне нравится быть в ее обществе. И, признаюсь хотя бы себе, мне нравится, когда она увлечена мной. Мама приходит в четыре, говорит, что ее подменила напарница, а она плохо себя чувствует. Едва она усаживается в любимое продавленное кресло, я нападаю на нее диким зверем, не давая возможности к отступлению: — Ты знала, что Кира лесбиянка? Вчера мне показалось, что вместе с признанием Киры я разгадала тайну вселенского масштаба. И теперь, видя, в какой презрительной гримасе корчится мама, я понимаю, что так оно и есть. По крайней мере, я отыскала одну малюсенькую деталь к пазлу, который не складывался очень долгое время. Мама кривит губы недовольно: — Конечно, знала, — я впервые слышу в ее голосе столько злости. Она ненавидит Киру за то, что та лесбиянка? — Она же постоянно водила к себе всяких… Меня прошибает простым осознанием — маме знать о нашем закручивающемся-хрен-знает-чем нельзя, опасно, противопоказано. У нее так блестят злые глаза, что если она только узнает, если только предположит, представит, как мы с Кирой расхаживаем вместе и, может быть, целуемся, она сойдет с ума, она в ту же секунду сиганет с окна. Борясь с ужасом, застывшим в горле, я спрашиваю: — А если бы я тоже была… Она взмахом руки рвет мой настрой на душевность. Душевной я, видимо, могу быть только с Кирой — это тоже поражает. Человек, который был мне ненавистен, знает и чувствует меня лучше, чем кто-либо, чем родная мать. — Даже слышать не хочу о таком! — восклицает она, мотая головой. — Я бы сразу под машину бросилась. У меня внутри копошится гаденькое чувство, будто меня отвергли. Будто от меня отказались родители, а я маленькая, стою на пороге, дверь хлопает перед лицом, я наблюдаю в окна, как собирается семья, в которой для меня нет места. Я — лишняя. Я — ненужная. Если я полюблю Киру — я точно потеряю маму. Она не смирится с тем, что я с девушкой, что долгие годы являлась в нашей квартире красной тряпкой для быка. Мама, почему ты ненавидишь Шестаковых? — успокойся. Мама, разве ребенок может быть пропащим? — успокойся. Нет. Я качаю головой, стряхивая с себя липкое отвращение. Моргаю, прогоняя слабые слезы. Не складывается что-то. Спрашиваю: — Но ведь в пять лет Кира не была лесбиянкой. Мама закатывает глаза, теребя несгибаемыми пальцами подлокотник: — Зато бабка ее была. У них в семье все тютю. — И покручивает пальцем у виска. — Откуда ты это знаешь? — Все бабульки с дедульками ходят, а эта за ручку шла с подружкой своей, такой же старой клячей. И не единожды это было — постоянно. Помер ее муж лет двадцать назад, вот она и стала с ума сходить, а внучка примеру последовала. Какую ересь несет эта женщина! Я никогда не замечала бабушку Киры с какой-нибудь другой старушкой, однако даже если это действительно так — кому какое дело? И уж тем более это никак не могло распространиться на Киру, я не верю в это, ориентация — не болезнь какая-нибудь. Я ухожу в комнату, быстро-быстро собираюсь, дрожащими руками натягивая клетчатую узкую юбку, капроновые колготки, плюшевый бежевый свитер. Надо поскорее убраться отсюда, высказаться Кире, поговорить с ней об этом, чтобы успокоиться и перестать тревожиться. Ведь это такой пустяк — любить человека. Как будто если Жанна Олеговна была (и есть, она же жива) в отношениях с женщиной, то на ней сразу надо ставить клеймо. Какая глупая она — моя родная и любимая мать! — Куда это ты? — устало интересуется мама, не отрывая взгляда от тихо говорящего телевизора. На ходу расчесывая волосы, я перекидываю ремешок маленькой черной сумки через пальто и останавливаюсь перед зеркалом. Выгляжу достаточно неплохо, хотя по-прежнему с трудом могу смотреть на свое отражение. Даже ноги, облаченные в черные капронки, как будто не так плохо смотрятся. — На свидание, — говорю. Хочу добавить обезоруживающее «с Кирой Шестаковой», но предусмотрительно умалчиваю. Хочу сделать маме неприятно этими словами. Чтобы она поняла, каково было Кире ощущать чужую бестолковую ненависть. Пустая ненависть — это так страшно. И, чтобы чернота не проникла в меня, не затянулась удавкой вокруг моей шеи, я покидаю квартиру с чувством, будто оставляю там частицу себя. Я почему-то уверена, что этой ночью сюда не вернусь, даже если свидание пройдет плохо и Кира никогда больше не захочет меня видеть. Мама задает в спину вопрос, но он остается без ответа — я уже ухожу, осторожно прикрыв дверь. Меня всю трясет, ноги не гнутся, но я бегу по ступенькам, подхваченная свистящим ветром из приоткрытой подъездной форточки, волосы мечутся в стороны, мне свободно, мне кажется, что я всё-всё могу, пока ноги несут вниз и пока я могу вершить свою судьбу. Когда я буду глубокой старухой, разочарованной в жизни — вот тогда будет совершенно поздно. А сейчас — я молода, я, быть может, даже чуточку симпатична. Да, я чувствую себя красивой, ухоженной и опрятной, пока толкаю плечом тяжелую железную дверь. Ветер подхватывает меня, воздушную, резко освободившуюся от мыслей, и несет, несет к подорожнику, к остановке, где должна ждать Кира. Парадоксально, что мы, идя на свидание, не додумались обменяться номерами. Я чувствую макушкой, всем телом, что мама провожает меня долгим взглядом, пока я не становлюсь муравьеподобной, прячась от нее в скверике среди точек-людей. Ветер свирепствует — он как моя мама. Вряд ли она может предположить, с кем на встречу я иду, но живое любопытство наверняка играет в ее голове и вынуждает строить догадки: парень из хорошей семьи? может, работает? Ни одно ее предположение не будет верным хотя бы потому, что в паре со мной она видит лишь мужчину. А Кира — женщина из бедной семьи и к тому же без образования. На ней стоит клеймо «забракована мамой Полиночки». Конечно, настроение у меня на лице написано. Поэтому когда я приближаюсь к подорожнику и вижу Киру, стоящую ко мне спиной (она будто захотела поностальгировать и потому выбрала именно это место для встречи), мне хочется прибить себя, как мошку, за то, что я порчу вечер. Вроде бы всё должно быть мило, безобидно и нежно. Я останавливаюсь неподалеку, наблюдая за курящей фигурой. Тонкие ее пальцы манят мой взгляд, эти мечущиеся на ветру волосы приковывают внимание, эта длинная шея и бледность волнуют тревожное сердце. Кира докуривает, оборачивается, чтобы выбросить окурок в мусорку позади себя, но, заприметив меня, застывает. Хлопает ресницами, растягивает бледные губы в улыбке. Я замечаю это — она накрашена сильно, но губы ее лишены помады. Неужели она… Я качаю головой. Вздор. Бред. Кира поднимает в воздух свою фарфоровую ручку и машет. — Привет! — говорю, делая вид, что не наблюдала за ней, как чертова маньячка. А она, всё еще улыбаясь, делает мне навстречу шаг и вдруг — обнимает меня осторожно. Будто границы между нами стерты окончательно и мы теперь — близкие друг другу люди. Изумленная, я стою, опустив руки по швам, и не могу ни пошевелиться, ни глотнуть свежего воздуха, заключенная в чужие руки и обезоруженная чужим ароматом. Наверное, думаю, это нормально и правильно — обнимать кого-то при встрече. Но почему-то жар прилипает к телу, голова идет кругом, я не могу отбиться от мысли — первый поцелуй первый поцелуй первый поцелуй. — Пойдем? — Кира кивком указывает вправо. Я нервно потираю руки, понимая, что если не спрошу сейчас, то вопрос будет противно зудеть во всем теле. И я спрашиваю, пусть и с опаской — никогда не знаешь, как человек может отреагировать: — Твоя бабушка — лесбиянка? — Что? — улыбка медленно сползает с ее лица, как если бы она была горящей свечой. Она вглядывается в мое лицо, часто моргает, видимо пытаясь понять, не шучу ли я. — Мама рассказала? — я киваю. — В совке всё было однозначно — встречаешься с женщиной, значит лесбиянка. Тогда не было других ориентаций. Но бабуся и мужа любила своего, а после его смерти нашла утешение в компании старой подруги. То, что она полюбила женщину, не значит, что я извращенка и вся семья у нас такая. Она грозно тычет в меня указательным пальцем и для полноты образа хмурит брови. Я качаю головой, мягко улыбаюсь: — Я и не собиралась думать о вас так. — Ну, я на всякий случай предупредила, если вдруг твоя матушка захочет снова внушать тебе что-то. Тут я предусмотрительно молчу — вечер и так приобретает негативный окрас. Я уже чувствую, как напрягается тело Киры, как она не знает, куда себя деть. Вот тебе и свидание. А я-то думала, что мы душевно пообщаемся, наконец-то о нас самих, о нас нынешних, не связанных прошлым или семьями. О нас — неожиданно оказавшихся друг другу близкими. И Кира молчит. То ли неудобно ей, то ли она теряет желание иметь со мной что-то общее. Я никогда не задумывалась, что наше с мамой презрение могло ранить Киру. И уж тем более я никогда не задумывалась, что у Киры Шестаковой есть душа, что она живая, что она настоящая. Она умеет плакать, улыбаться, даже говорить без обиняков, в отличие от меня, всё время бегущей от разговоров и бегущей от искренности. Мне страшно признаться, что у меня есть проблемы с принятием себя, мне кажется, что если я чуточку откроюсь, то меня засмеют, воспримут как шутку, не поддержат, не помогут. И я ныряю на глубину, я зарываюсь головой в песок, я накрываюсь одеялом — никто не увидит истинную Полину Кудряшову. Она останется тайной. Но Кира… Проклятая Кира. Она никогда не выберется из общежития, Полин, она не будет добиваться успехов, она связана по рукам и ногам — своей личной драмой. У нее приземистые планы. Она мне совсем не подходит. Она… — Любые отношения между людьми — это работа, — говорит Кира, пока я приоткрытыми губами ловлю холод улицы. Глаза слезятся от морозного ветра. Лицо Киры невольно привлекает мое внимание. Она рассудительна, спокойна, собрана и — совершенно не та, кем я ее считала. — Здесь, в самом начале, надо понять — готовы ли мы обе быть искренними друг с другом? Готова ли ты открыть свое сердце? То, что она вот так вот сразу, с ходу, начинает тему отношений — немного пугает. И сразу загружается лишними мыслями голова, потому что это всё очень волнительно, всё это требует долгого осмысления. Нельзя просто прийти на первое официальное свидание и, избегая полутонов и намеков, вывалить кучу правил, требований, желаний. Как-то мне всегда казалось, что это должно происходить более спонтанно. — Ты не торопишь события? — спрашиваю робко. Вот же трусливая маленькая мышка. Кира хмыкает, выпячивая тонкую губу вперед: — Я люблю конкретику, — поясняет она. Теперь я даже и не знаю, что о ней думать. Кажется, я с каким-то новым человеком общаюсь. — И не люблю лишнюю нервотрепку, которая обычно бывает, когда сразу не обговариваешь всё. Поэтому и тебя прошу быть более… открытой? Ты можешь говорить мне обо всем, что тебя беспокоит. Я умею слушать и слышать. Тут я смущаюсь не на шутку. Послушать, как она себя описывает — идеальный партнер для жизни. Но себя-то я знаю — я-то далеко не идеальна. Мы бредем по улице, многоэтажки сменяют друг друга, машины свистят кругом, люди снуют, а мы всё идем и идем, мы на своей волне, мы отстранены от мира. И копошится в голове мысль о том, что Кира, познакомившись со мной еще лучше, очень разочаруется. А будь у нее возможность залезть в мое сознание и сидеть там, она бы совсем с ума сошла от этого ужаса. — У меня много проблем, — признаюсь, обжигаясь холодом простуженной улицы. — Я не всегда понимаю свои желания. Я чаще коплю всё в себе, а потом терпение лопается и всё вокруг попадает под мой гнев. — Проблемы — это ладно, — пожимает плечами Кира. Второй раз за нашу встречу достает пачку сигарет, вынимает одну и закуривает. Может быть, нервничает, хоть и скрывает это мастерски. — Проблемы решить можно, главное признаваться в них. Что для тебя главное в партнере? — Сложно, — вздыхаю и невольно — улыбаюсь, едва размыкая губы. Почему мне так весело — непонятно. Хотя, наверное, это связано со всей ситуацией. До чего же изощренную игру затеяла с нами жизнь. Взять и свести вместе двух доходяг, которые на дух друг друга не переваривали полжизни. — В моем понимании чувство, что человек подходит, само как-то должно прийти. — Само, — ухмыляется Кира, поправляя волосы, лезущие в глаза. — И как, пришло? — Пока нет. — Может надо что-нибудь сделать? — Кира продолжает весело ухмыляться, в глазах пляшут маленькие шальные огоньки. Я хмыкаю: — Например, что? А она — берет и останавливается, хватая меня за локоть и разворачивая к себе. Всю жизнь я ненавидела вот этих навязчивых касаний от людей, а тут вдруг, вместо всякого возмущения, с губ срывается вздох, сердце начинает колотиться. Она виснет надо мной, ее длинные волосы закрывают наши лица будто бы шторами, это всё ужасно волнительно. Злюсь, потому что не могу уйти отсюда, потому что тянет остаться, потому что тянет смотреть в ее чертовы колдовские глаза. Первое впечатление меня не обмануло хотя бы в одном — она проклятая колдунья, она меня очаровывает, я не в силах противиться ее глазкам. Я хочу, чтобы она потянулась ко мне за поцелуем, это было бы очень естественно, но, ворочая во рту язык, я боюсь — вдруг обветренные холодные губы покажутся ей неприятными? или у меня пахнет изо рта? — У меня герпес, — как ошпаренная, как больная говорю. Кира моргает несколько раз, осмысливая сказанное. — И стафилококк… — Ты дура? — прыскает со смеху Кира, отходя на пару шагов. — Блять, Полин, ты нихуя не умеешь в романтику, серьезно. — Это была романтика? — откашливаюсь, делая вид, что не заметила никаких странных импульсов. И не заметила свое бешеное сердцебиение, рвущее грудь. — Как-то я не заметила даже… — Ага, — усмехается Кира. Вокруг всё серое, а эта черная женщина — самое светлое пятно в городе. — Ну а руки-то у тебя не болезненные? — В каком плане? Без объяснения Кира берет мою руку и переплетает пальцы. Это всё очень неловко, непривычно, пот уже льется по спине, хотя мне ужасно холодно. К тому же, думаю, вдруг нас тут заметят мои одногруппники, мало кто ходит за ручку с «подругой»; мне кажется, в Шестаковой за метр видно лесбиянку, а я, дура, действительно дура, никак не замечала элементарного. Ее пальцы, на удивление, теплее моих, хоть и выглядит она как живой мертвец. Вся тонкая, она такая березочка изящная, интересно, травили ли ее за эту худобу и высокий рост? Сочетание, идеальное для того, чтобы обзавестись оскорблениями. Но почему-то мне думается, что Кира им всем, этим школьным засранцам, давала просраться. Она ведет меня вперед, я — повинуюсь. Не имея возможности контролировать свои эмоции, я, глупая, улыбаюсь. Я улыбаюсь губами и улыбаюсь, обнажая зубы, потому что вмиг из головы выветриваются все переживания и тревоги, я такая легкая, когда моя заледеневшая рука находится в ее, когда я ощущаю кожей чужое тепло. Никогда бы не подумала, что с Кирой может быть так спокойно. Я даже не думаю о маме, которая наверняка снова падает в мир иллюзий. Как она отнесется к тому, что происходит между мной и этой девушкой. В любом случае — это всё второстепенное. Важнее — Кирины летающие волосы, худая спина, длинные руки. Она ускоряет шаг, ее ноги ступают широко, а мне остается только вприпрыжку поспевать следом. — Куда мы идем? — спрашиваю. Смутно припоминаю ту ночь, когда согласилась на это свидание. Подумать только — я нравлюсь Кире Шестаковой и она меня даже нарисовала. — Мы гуляем! — перекрикивая ветер, Кира бросает взгляд через плечо. — Нам есть о чем поболтать. Лихорадочная мысль о том, как будет плохо маме, когда она узнает о нас с Кирой, напоминает о себе, когда не ждешь. Я стараюсь отпустить все тяжести-волнения, но они, в образе мамы, никак не хотят уходить. Вдруг эта тоскливая женщина умрет от переживаний и грызущих душу мыслей? Вдруг она разочаруется во мне и забудет о существовании такой ничтожной дочки? Погода выравнивается, хотя на набережной, близко к вонючей неглубокой реке, всегда прохладнее. Мы идем рядышком, уже не боимся касаться друг друга плечами, мы буквально потенциальные влюбленные, о каком страхе может идти речь. Кира смотрит на меня время от времени, а я не могу оторваться от наблюдения за волнующейся водой. — О чем ты думаешь? — спрашивает она. Я всегда думала, что Кира закрытая и нелюдимая, что семья их должна жить на отшибе в глухом лесу и не тревожить нормальных людей. Сейчас я смотрю вокруг: меня воротит от еды, моя мама живет сериалами, соседские пацаны шумят на лестничной площадке, здешние алкаши валяются по лавках. Нормальных людей попросту нет. — О том, что нормальных людей нет, — проговариваю то же, о чем думала минуту назад. — И о том, что всю жизнь злилась только на тебя. И о том, что всю жизнь считала, что вы с бабушкой неправильно живете. Это так странно — осознавать, что все мои мысли были такими тупыми и ошибочными. Всё, из чего я состояла — теперь под сомнением. И я вообще запуталась, где моя личность, а где навязанное. Вот ты о чем мечтаешь? Всё это время Кира неотрывно смотрела мне в глаза. Показывая — она действительно заинтересована во мне, в моих тараканах и в дальнейших нас с ней. — Хочу зарабатывать на рисунках. Может, иллюстратором книг быть, не знаю. То, что она говорит, снова не вписывается в мое понимание Киры Шестаковой. И потому я опять ломаю очередные свои догадки, опять мучаюсь от головной боли, которая набрасывается, когда все прежние убеждения теряют свою ценность. Они просто стираются, их нет, а на их месте цветет страшная пустота. — А что насчет тебя? — спрашивает она. — Вот закончишь ты свой универ несчастный, получишь диплом юриста, а что дальше? Правда хочешь посвятить этому жизнь? Я получила красный аттестат, я стремлюсь к красному диплому, мама говорит, что учеба — это путь в светлое будущее. Человек, обладающий знаниями, никогда не будет влачить нищее существование. Моя голова всегда забита мыслями об очередных учебных проектах, курсовых, теперь еще и дипломной. Но я никогда не думала, как буду жить, когда учебные будни прекратятся и настанет время взрослой жизни. — Не знаю, — пожимаю плечами. Ветер обдувает лицо, вокруг почти нет людей, потому что это будний день и к тому же жутко холодный. Нигде не отыскать тепла — только в чужой нежной руке, скрашивающей уныние. — Страшно подумать, что будет летом. Я представляю себя только в роли студентки и кажется, что дальше пути нет. Работать не умею, умею только зубрить материал. — Всё придет с опытом, — говорит Кира обнадеживающее. Такие слова очень просто соскакивают с ее губ. Она будто поучает несмышленыша. Я хочу нагрубить ей, сказав, что не ей меня учить — она вообще в клубе работает. — Первая работа — это страшновато. — Во сколько ты начала работать? — В шестнадцать. Раздавала листовки после выпускного. Ушла после девятого, потому что знала, что мне лучше деньги зарабатывать, чем учиться и учиться. Потом была сборщиком заказов, курьером, бариста, посуду мыла. Всё хреново оплачивается, честно говоря, а нагрузка бешеная. Зато в клубе этом сраном платят неплохо и почти не пристают типы. — И что, будешь там всю жизнь работать? — морщусь, представляя, как длинноногую стройную красотку провожают сальными взглядами. — Надо найти хороший вариант и тогда смогу уйти. Нельзя же уходить, не имея замены. Тут я киваю, но не отвечаю, потому что не знаю, что сказать. С набережной, которая нам быстро наскучивает, мы сворачиваем туда, где привычнее — во дворы, напичканные облезшими детскими площадками и хрущевками. Всегда удивляет — если идти по основной улице, то дома с виду выкрашены более-менее сносно, но стоит оказаться во дворах, как тут же предстает истинная картина. Убитые стены, крошащиеся подоконники, исписанные двери подъездов. И мы идем, наслаждаясь видом перекошенных открытых балконов, животами курящих дедов, вывешенным на натянутой уличной леске бельем, попрошайками-голубями, собаками без поводков. Мы — дети таких дворов. В этой атмосфере кажется, что другая и не нужна, не приживется. Мы несчастные букашки, дышащие выхлопными газами, слушающие соседские стоны за хлипкими стенами. Неужели, думаю, пока серая тоска проникает в сердце, мы так и умрем здесь, не посмотрев на прекрасный мир с красивых картинок в пинтересте? Не увидим гор и бескрайних морей, не послушаем иностранную речь на улицах других стран? — Я хочу путешествовать, — говорю. — Но при этом совсем не хочу полжизни убить на работе, мечтать когда-нибудь найти время на отпуск на море и так никогда его и не увидеть. Это очень печальная жизнь. — Да, — кивает Кира, глядя в сторону. — Согласна. А я как раз последние года два мечтаю попробовать автостоп. Вдвоем было бы круче и безопаснее, согласись. И я улыбаюсь. Я дарю широкую улыбку человеку, который был мне противен не так давно. Теперь Кира — прекраснее и интереснее всех людей. И плевать мне, что мама скажет о ней. Мама сама не лучше. — У тебя было много девушек? — интересуюсь. Мне кажется, что это очень важный вопрос. — Думаешь, в нашем захолустье легко найти лесбиянок? Две были типа «никогда не пробовала с девушками, а вдруг понравится» — не понравилось. Еще с одной провстречались месяца четыре, она тусила в стремной компании и подсела на меф, а я топлю больше за развитие, чем деградацию. Ну и еще одна была норм, но у нас разошлись пути и цели. Поэтому я стараюсь на берегу обговаривать моментики, чтобы потом не было трудно. Лучше же сразу понять, что человек тебе не подходит и идти дальше, чем пробовать с ним что-то и разочаровываться? — Ну да, — киваю. — А что думаешь насчет меня? — Ты мне интересна. Но, Полин, ты же понимаешь, что в отношениях нужно быть прям открытой? Это не развлечение на вечер, когда можно пообниматься и разойтись. Кира останавливается, встает передо мной. Глядя в ее глаза, я думаю — она слишком много доверялась тем девушкам, а потом терпела разочарование. Конечно, никто не хочет наступать на одни и те же грабли. Разумное решение — сразу продумать каждый свой ход. Я пытаюсь найти в себе ответ — смогу ли я стать той самой для Киры? А она — для меня? — Я понимаю, — говорю, чтобы успокоить ее и себя. — Я постараюсь. Моя рука — в ее руке. Я думала всегда, что доверять можно только себе, что комфортно должно быть только с собой. Но свое тепло никогда не согреет так, как чужое. И своя улыбка никогда не поднимет настроение так, как чужая. И свои глаза никогда не отразят целый мир так, как чужие. Я еще не влюблена. Однако — готова попробовать это чувство на вкус. Мы — среди скворечников-пятиэтажек. Здесь спокойнее и чище, чем возле родных общаг, стены которых пропитались спиртом. Здесь воздух легче, сердце громче, чужое присутствие важнее. Я вдыхаю мятный шампунь. Я смотрю на бледное лицо, как всегда усыпанное пудрой. Ее ресницы дрожат. Я вижу несовершенства, но они меня не отталкивают. Я, переламывая себе все кости, признаюсь честно — мне нравится Кира Шестакова. Меня к ней тянет. — Каждый раз, когда влюбляюсь, — начинает Кира, — я надеюсь, что это надолго или даже навсегда. Когда я была младше, то сидела и смотрела с бабушкой тупые мелодрамы, в которых героини, пройдя через трудности, всё равно обретают счастье. И почему мы так отчаянно его ищем — это счастье? Не зная, какой ответ от меня ждет Кира, я пожимаю плечами. Я правда не знаю ответ на этот вопрос, а если бы знала, то воспользовалась им сама, создала верный рецепт счастья. — Ты веришь в одну любовь — до гробовой доски? — спрашивает она вновь, не получая реакции на те свои мысли. Я пожимаю плечами, через приоткрытые губы выпуская воздух. Удивительно жарко рядом с этой девушкой. — Я верю в любовь. — Вот такой ответ. Кира хмурит брови. Я не даю пояснений. Мы так держимся за руки, будто нам пятнадцать. Мне нравится этот жар, прилипающий к щекам, этот зуд, покрывающий шею. Вообще это то чувство неловкости и смущения, которое даже приятно. Поворачивая голову в сторону, я гляжу на Киру. Длинный нос, чуть выпирающий подбородок, широкий лоб — нет ничего, что вызывало бы у меня отвращение. У нее такие тонкие и нежные пальцы, что я невольно начинаю представлять, как она блуждает ими по моему телу. Отвожу взгляд, чтобы не выдать себя и свои больные фантазии. — Я могу отойти? — спрашивает Кира. — Куда? — Я хочу покурить, — объясняет, подняв в воздух наши сцепленные руки. — Ты не оценишь. — Я встану спиной. Она подходит к мусорке у подъезда. Поодаль, на детской площадке, на одинокой лавочке, сидят две старухи, поглядывающие в нашу сторону с подозрением. Пока Кира закуривает, я отворачиваюсь от нее. Мне главное — слышать ее голос и знать, что она всё еще здесь. Можно и потерпеть, если будет чувствоваться дым. — Скажи что-нибудь. Прошу. — Например? — не вижу, но почти уверена, что Кира в недоумении вскидывает бровь. — Ты хочешь семью? — В смысле, создать семью? — уточняет. Потом слышу, как она затягивается, долго затягивается. Мне плохо от одной мысли, что дым проникает внутрь и оседает там. Киваю. Посматриваю на красные кирпичики, один за другим составляющие целый домище. — Ну, в перспективе да. Проблематично, конечно. — Никогда не было мысли, что ты какая-то больная? Кира усмехается. Резко дернувшись, я через плечо окидываю ее взглядом. — Нет, — поймав мой взгляд, она качает головой, а я снова отворачиваюсь, чтобы не задохнуться от того облака дыма, которое окутывает лицо Киры. — Я себя люблю и не стала бы из-за такой хрени загоняться. Ну нравятся мне женщины — пф, фигня какая. Вот если бы я собак любила трахать, то тут да, уже возникают вопросики. Морщусь от таких примеров. Эта Кира такая здоровая ментально, что мне немного не по себе. Тучи над головами так затягиваются, что, кажется, совсем скоро пойдет дождь. Наконец, Шестакова докуривает, выкидывает окурок и снова берет меня за руку, словно это очень необходимо. Вообще-то мы еще не вступили в отношения и даже не сходили на несколько свиданий, а она уже ведет себя как моя девушка. Наверное, мне, медлительной и амебной в плане чувств к людям, нужен такой человек, который сможет действовать. Я даже не могу понять, что чувствую в данный момент — у меня все эмоции притуплены. — Пойдем ко мне? — спрашивает Кира. Можно подумать, мы в разных районах живем. — Хочешь выпить? С этим я зачастила — уже второй раз за неделю будет. Но в голове щелкает — вдруг она хочет расслабиться и поцеловать меня? Алкоголь будет как нельзя кстати. Я снова смущаюсь, ей-богу, ну что за школьница во мне проснулась? — Можно, — пожимаю плечами равнодушно, а сама представляю всякое. — Что будем пить? — Предлагаю виски с колой. Виски — это как раз. Градусы ударят в голову, мысли тревожные и суетливые рассеются, появится легкость и равнодушие к завтрашнему дню. Я киваю. Боже, чем я занимаюсь. У меня на носу выпуск из универа, а я свободное время трачу на Киру Шестакову. По пути в общагу мы заходим в магазин, Кира недолго выбирает подходящую бутылочку среди многих других. Я краем глаза замечаю — пятьсот рублей. Внушительный объем. Две бутылки литровой колы. Мне завтра на учебу, но я уже решаю и даже смиряюсь — буду отсыпаться. На наш этаж мы прокрадываемся, как шпионы. Кира, тихо смеясь, никак не может открыть дверь, а я то и дело озираюсь, боясь увидеть мамину фигуру в дверном проеме. Но вот мы проскальзываем внутрь квартиры Шестаковых. За пару недель она становится для меня уютнее моей собственной. Это противоестественно, однако — факт. Кира разувается, включает свет только в коридоре и кухне. Кажется, она очень любит полумрак. Я прохожу следом, впервые чувствую что-то неясное и новое здесь. Раньше я приходила не по своей воле, меня тянуло что-то, я помогала Кире, мы с ней много спорили, и вся квартира казалась затхлой-пыльной-тоскливой. Но теперь я замечаю, что тут пахнет Кирой, на подоконниках стоят цветы, которые заботливо выхаживала Жанна Олеговна, тут хоть и безвкусно, но в каждом уголке, в каждой паутинке-пылинке живет душа. Она ловко откупоривает крышку, разливает алкоголь, доливает колу. Я сажусь на табуретку. Тут желтизна режет глаз, я не люблю такой свет и вообще отдаю предпочтение дневному естественному. — Так странно, — хмыкаю. — Я бы никогда не подумала, что у нас настанет такая стадия отношений. — Пугает? — покоцанный стакан скользит по шершавому столу. Я беру его в руки, верчу, катая жидкость от края к краю. — Интригует, — бросаю комканое слово, спиной прижимаюсь к стене. Мне нравится стадия флирта и смущения, когда летают искры, фокусируются взгляды, когда потайные желания липнут к комнате, воздух тяжелеет, дыхание становится прерывистым, но вы всё еще в том положении, где люди ничего друг другу не должны. Кира уже отпивает и делает это умело. Я почему-то думаю, что на работе она часто попивает коктейльчики. Опустошив по одному стакану, мы перемещаемся в комнату, чтобы было комфортнее. Некоторые места, если в них случается нечто важное, врезаются в память и ассоциируются с моментами. Так и эта комната теперь ассоциируется у меня с началом чего-то большого. Это уже не вражда, не дружба — черт знает что. Немного мутнеет сознание, вязнет мысль, становится легче говорить и сложнее — говорить дельное. У Киры высокие острые скулы, я ловлю себя на пьяной дурацкой мысли — хочу потереться о них щекой. Она сидит в коротких шортах, длинные худые ноги вытянув во всю длину дивана. — Это странно, — говорю, часто моргая, — если я хочу поцеловать тебя? А взгляд то и дело тянется к ее бледным губам. — Нет. Она расслаблена, взирает на меня немного свысока, хотя наши лица на одном уровне, просто я вижу это, я вижу, что она выжидает чего-то. Хочет, чтобы я сделала первый шаг? Я ставлю стакан на стеклянный столик, а сама, комкая плед, подбираюсь ближе. Шальная мысль — я об этом мечтала еще в клубе. Снова тянущее чувство внутри, снова это томление, ожидание, предвкушение. Если бы я разочаровалась в ее поцелуе и в поцелуях в принципе, это упростило бы задачу. Мозги бы встали на место. Я дала бы себе пощечину и занялась привычными делами. Но уже поздно — я уже веду носом вдоль подбородка Киры. Тело ее напрягается. Длинные пальцы ложатся на мою талию. Осмелев, Кира обеими руками тянет меня, а я — сажусь на нее сверху. Вокруг летает ядреный запах колы, мяты и моего невероятного возбуждения. Ее холодные пальцы ныряют под свитер, бегут, словно по клавишам фортепиано, вдоль линии талии. Я даже не думаю о своем уродстве — только о том, что дыхание Киры, касающееся моего уха, ужасно будоражит. Мы еще не поцеловались, а мне уже дурно. Кира откидывает назад мои волосы, льнет губами к шее и целует. — Боже… — вздыхаю. Она чуть прикусывает ключицу. Я застываю, когда наши лица оказываются в опасной близости. Понимаю — для меня это будет новый необычный шаг. Может быть, не стоит придавать такое значение поцелуям, но я не могу. Я же всегда мечтала — долгая любовь, та самая, как в сказках, чтобы внутри порхали бабочки. Прислушиваясь к себе, да, я их слышу, если их вообще можно понять и услышать — бабочки там или что это вообще такое, но меня всю колошматит. Сердце сейчас порвет грудь и упадет на Киру. Кира быстро дышит. Смотрит на мое лицо, а я — на ее губы. Я представляю, как она опускается к моим бедрам… Трясу головой. Заправляя за уши спутанные волосы, тянусь к Кире. Уверенно целую ее губы, покусываю, а она удивительно нежна, не торопится, медлит, поглаживая мою шею. Такая Кира Шестакова мне не знакома — представляя поцелуй с ней, я была уверена, что она будет жестче, грубее. Эта же пробуждает на теле такие мурашки, что еще жарче становится, эта целует мои щеки, подбородок, нос, как будто я — самый родной человек. Я не успеваю насытиться ее поцелуем, а она уже заключает меня, всё еще сидящую сверху, в крепкие объятия. Гладит спину. Водит пальцами над волосами. Эта Кира чувственная. Она сводит меня с ума простыми объятиями, в которых очень много всего: трепета, страсти, дикой симпатии. Я снимаю кофту, оставаясь в майке. Она подушечками пальцев скользит по моим рукам — от кистей и до самых плеч. Мы смотрим друг другу в глаза. — А если я хочу с тобой переспать — это странно? — спрашиваю робко, хотя теперь ни о каком смущении говорить нельзя. Мы уже переступили ту грань, где кончается дружба. Не получая ответ на свой вопрос, я, пьяная, смело (однако руки потеют) забираюсь пальцами под футболку Киры, глажу ее плоский мягкий живот, поднимаюсь выше, очерчивая форму миниатюрной груди. Тяну вверх край футболки, но Кира резко впивается в мое запястье. — Что такое? — хмурюсь. Не вижу отвращение на лице и потому не могу понять резкой реакции. — У тебя ведь были девушки? — Ты должна кое-что знать обо мне, — Кира вздыхает, запрокидывая голову и затылком прижимаясь к стене. — Этот момент я не продумала, когда предложила тебе встречаться. Я… не очень люблю секс. — Не очень любишь? — удивляюсь. — Почему? — Все мои девушки были такими, знаешь… — она подбирает слова. Ее руки всё еще обнимают мою талию. Хмурит лоб. — В общем, чужой комфорт их не беспокоил. Люди вообще эгоисты. — Боишься, что я буду такой же? — Не в этом дело, — Кира качает головой. — У одной из моих девушек было высокое либидо. — Не понимаю. Из-за того, что ее слова не находят отклик в моем пьяном уме, я всё начинаю воспринимать на свой счет. Ее не возбуждает мое тело? Конечно, кого могут возбудить эти ляжки! Я отползаю в сторону, кусаю губу в попытке удержать нахлынувшее желание расплакаться. Пока ее слова кажутся пустыми отговорками. Поцеловала, увидела мое тело и поняла — не подхожу ей. А теперь боится обидеть. Хорошо, что в этом приятном полумраке она не увидит, как мое лицо краснеет и распухает. Кира напряженно трогает свои пальцы, скрещивает ноги. Атмосфера располагает для интима и алкоголя — точно не для серьезных разговоров. Очередные обстоятельства. У меня в голове не укладывается, как можно так выстраивать свои отношения, словно это бизнес. Разве всё не должно идти по наитию? Наконец, спустя миллион секунд, за которые я успеваю перебрать в голове все возможные варианты развития событий, Кира открывает рот и выпаливает, не позволяя себе лишний раз вдохнуть воздух: — Она часто хотела секс со мной. И не всегда по моему желанию. После расставания я решила, что буду прислушиваться к своему телу, чтобы не было хуево. Мне очень сложно… возбудиться. Типа, ты можешь мне жесть как нравиться, но я не хочу тебя в данный момент и это не значит, что ты какая-то не такая или я какая-то не такая. Просто мой организм так устроен. Фух, — тяжело выдыхает. — Я высказалась. Теперь тебе решать. Да, у меня много заморочек. Я кручу в голове ее слова. Воспринимать их сложно и потому приходится воспроизводить их снова и снова. Оказывается, Кира Шестакова устроена так же сложно, как алгебра. Но, в отличие от алгебры, понять ее у меня есть возможность. Неловко поджимая губы, я придвигаюсь ближе и кладу на ее плечо голову. — Это ничего, — киваю, слушаю ее дыхание. — Будем пытаться узнавать друг друга. Я готова. — К чему? — невесело усмехается Кира. Я отрываю голову от ее плеча, смотрю в ее глаза: — Узнавать тебя и строить что-то. Поцелуй с ней, ее объятия, ее касания — они сказали мне, что находиться с ней рядом приятно и комфортно. И вот я уже не хочу уходить из ее квартиры, не хочу возвращаться к себе в одинокую комнату. Хочу только слушать ее сердцебиение, наслаждаться ее теплом. Я сказочная дура. Но, честное слово, это неизведанное чувство манит меня и противиться ему я не могу. Я уже почти засыпаю на плече Киры, заключенная в ее объятия, когда ночную темноту разрывает звонок телефона. Ее телефона.