Тревожное время

Она много плакала. Никто бы не признал в нынешнем непроницаемом выражении лица — скорбь вселенского масштаба. Я никогда не была на похоронах и мне так некомфортно в этом зале, где какие-то дальние родственники Киры маячат в черном, гладят ее по ровной спине, подкладывают на одноразовую тарелку еды. Всё это — абсурд высшей степени, уж я-то знаю, Кира мне рассказывала о своих родственничках, что никак не помогали бабушке и ей после смерти родителей. А теперь — скорбят. Всем грустно. Я плююсь, сидя на стуле и наблюдая за этим парадом. Кира смиренно принимает все слова сожалений, слушает, как ее дальний пьяный дядька говорит, что «Жанна была вообще суперской бабой». Она такая сильная, что мне больно вместо нее. Она уже не плачет, у нее мертвенно-бледное лицо, впрочем, это обычное дело, но теперь оно такое не из-за пудры вовсе — из-за ее состояния. Только я и стены шестаковской квартиры запомнят, как билась она в истерике, как ползала по полу, захлебывалась водой, когда я подносила ей стаканы. Только двое — я и неодушевленное место. Не эти придурки, явившиеся «проводить в последний путь» родственницу. Они сметают всё со столов, бездонные проклятые рты, качают головами, но они все бесцветные и им всем одинаково насрать на Жанну Олеговну. Даже я была с ней ближе, чем они. Потом еще хуже — вовсю штормит ветер, а мы стоим на кладбище и пялимся глупо на могилу, засыпанную свежей землей. Никакого тебе мраморного камня и фотографии — только крест. — Она всё равно никогда не стремилась к пышным похоронам, — бурчит Кира. Голос у нее очень равнодушный, я даже ужасаюсь — как будто говорящий труп. Она все эмоции оставила в молчаливых стенах. Те впитали ее слезы, ее крики, ее боль — они теперь сами болеют. Наплевав на всех отстраненных родственников Киры, время от времени на нас посматривающих, я держу ее за руку. И рука у нее ледяная, неподвижная. Мне хочется обнять ее и отогреть, спрятать от косых взглядов, от креста этого, от вчерашнего звонка. Может — и не надо было ей поднимать трубку. Пусть бы тешила себя мыслью о живой бабушке. Пока длилась вся эта тягомотина, Кира успела зачерстветь как хлеб, лежащий на столе год. У меня все руки в мурашках от траурной атмосферы. Я ей сказала, что мне жутко в таких местах и потому я никогда ни к кому из дальних родственников на похороны не ездила. Но, видя ее состояние, невозможно было поступить иначе. Когда все расходятся, тучи снова собираются в кучу. А мы всё стоим на улице, ноги вязнут во влажной после ночного дождя земле, со всех сторон смотрят застывшие в моменте лица. Мне тут плохо, я чувствую, как всё чешется, как скребется желание поскорее убежать. На кладбище задумываешься о всяком: о жизни, о смерти. О том, что когда-то займешь место среди них всех. А Кира присаживается на шаткую узкую лавочку, ноги ее обвивает высокая трава. Она в черном платье ниже колена. Говорит, бабуля ее всегда ворчала, что она платья не носит. Вот и нашелся повод… Я содрогаюсь. Обнимаю себя за плечи. Если пойдет дождь — я свихнусь. Он, к счастью, не идет, хотя какое уж тут счастье может быть, на кладбище-то. Я наблюдаю за Кирой, боясь вторгнуться в ее пространство. Она это не специально — с той ночи начала прокладывать кирпичную стену. Она сейчас от всех оградится, чтобы загнать себя в самое страшное, самое горестное состояние, а потом вырваться из него — если получится. Она курит, закинув ногу на ногу, а проходящие мимо бабушки в платочках качают головами. Бабушки — ее боль. Наконец, избавившись от посторонних глаз, она позволяет своей ровной струне-спине сломаться — горбится. — Курить на кладбище — это пиздец как неправильно, да? — она бросает в мою сторону рассеянный взгляд — будто и не со мной вовсе. — Думаю, — вздыхаю, делая неловкий шаг по влажной земле. Хорошие были ботинки. — Она бы тебя поняла. — Да, — кивает Кира и смотрит с щенячьей благодарностью. — Она меня всегда понимала. Хоть и собачились мы вечно, блять. Кира взлохмачивает черные волосы, качает головой, словно это спасет от эмоций. Я знаю, что первым забывается голос. Тогда, когда начнут забываться мелкие важные детали, дерущие сердце, станет легче. Надо только подождать. Накурившись вдоволь, она трясет рукой, не зная, куда деть сигарету, а потом — прижимает ее к костяшкам, чтобы затухла. Я подрываюсь с места с болью в сердце. Сажусь на корточки перед безликой потухшей Кирой. — Больно? — хмурюсь, рассматривая красное пятно. Она трясет головой. Вот же сумасшедшая девица. — Почему я не плачу? — жует губу. — Я хочу заплакать, глядя на всё это. Почему я не могу? Я забираю из ее одеревеневших пальцев сигарету. Маленькая бедная Кира. Рукой тянусь к ее плечу, но — сжимаю пальцы. Понятно, что каждый по-разному переживает утрату и мне страшно сделать что-то, что навредит или сделает больно Кире. — Сказать? — спрашиваю с опаской. Раньше я рубила правду, не заботясь о ее чувствах. Но теперь она мне так важна, она так хрупка, я боюсь раздавить ее своими словами, я боюсь сделать ей так же больно, как делали мне, когда я была маленькой и чувствительной. Это так легко — уничтожить кого-то словом. Я не позволю себе уподобиться одноклассникам, матери. Не позволю. Я не стану своей матерью. Всю злобу и желание ляпнуть лишнее я давлю в себе. — Скажи, — кивает. Я вздыхаю. Качая головой, говорю приглушенно, надеясь, что мои слова, способные задеть ее за живое, пронесутся мимо с ветром: — Ты скучаешь по ее присутствию в твоей жизни. По воспоминаниям. Но ей не плохо и не больно — ей теперь всё равно. Втянув носом воздух, Кира кивает. Неотрывно пялится в одну точку минуту. Эта минута пугает меня, вынуждает задрожать от холода, перебрать все худшие исходы событий. Одно я знаю наверняка. Будет гнать — не уйду. Будет посылать — стерплю. Вздернуться ей не позволю, вскрыться — тоже. Станет колотить, орать — сделаю вид, что всё хорошо. Я очень хочу держать ее за руку. Ее боль передается мне импульсом. Когда мы успели так породниться? — Ты права, — она снова кивает. Встает с грязной лавки, отряхивает черный плащ. Не удивительно, что бабушки смотрят на нее странно — она как сатанистка в этом образе. Еще и ботинки на массивной подошве. — Не знаю, зачем потушила сигу об руку. Тупая, блять. Теперь рука ноет. — Ща, — быстро набираю в браузере информацию. — Ну, если ожог легкий, то пара дней и всё пройдет. Но надо холодненькое. — Я, сука, сама холодная — хоть вместо морозилки используй. Глупо шутит, смех не вызывает, сама не меняется в лице — да она только на начальной стадии принятия. Раньше я бы махнула рукой — да пусть сама справляется, плевать и на нее, и на бабку. А сейчас мне жалко Жанну Олеговну, но жалеть надо живых, поэтому за Киру сердце болит сильнее. Проваливаясь мощной подошвой в рыхлую землю, Кира выходит по тропинке к асфальтированной дороге. Не оборачивается, то ли чтя правила (нельзя оборачиваться, когда уходишь с кладбища), то ли боясь увидеть тот самый крест, который заметно выделится среди остальных. Ни оградки, ни лавочки. Кира сказала — станет богатой и сделает это место получше. Я говорю, что в этом нет смысла — бабушке ее всё равно, где лежать. А она говорит, что это не для бабушки — для ее личного успокоения. Тогда я уже не спорю — лишь соглашаюсь. — Ты же не оставишь меня сегодня одну? — спрашивает Кира, ничего в этот вопрос не вкладывая. А я вспоминаю, как бросила ее в одиночестве, когда она точно так же нуждалась во мне. — Я буду с тобой. Я буду с ней, пока не хватится мама — потом мне придется вернуться туда, где тоже человек с тоской в сердце. Кажется, жизнь толкает меня на таких людей. Кира берет мою руку. Удивительно, но в этот момент я думаю о том, что мы должны быть вместе. Я вспоминаю, что за последнее время ни один день не проходил без мыслей о Кире — с ненавистью, с теплотой, с сожалением, я всегда о ней размышляла. Как о плохом человеке, как о печальном, брошенном, умном. Как о Кире, которая теперь со мной. И я целовала ее губы, нежные, поддающиеся, всего-то пару дней назад. А теперь она снова угрюмая, закрытая и мы будто вернулись туда, где ненавидели друг друга. Кажется, что кладбище не имеет конца — мы всё идем и идем по нему, словно прогуливаясь, а на деле пытаемся вырваться из замкнутого круга чужих страданий. Мимо проезжают машины, проходят люди в перчатках и с граблями, они изредка посещают близких. Видно, что Киру потряхивает слегка, руки у нее мелко дрожат, но взгляд остается таким неподвластным моему анализу, что я теряюсь — холодно ей или о бабушке думает? Я хочу ее всю — себе. Собственничество просыпается во мне внезапно и неожиданно — я никогда не думала, что склонна к такому. Кира смотрит вдаль, подставляет обожженную руку ветру, а вторую дает мне, чтобы я вела ее вперед. Главное — не останавливаться и не оборачиваться. Если мы остановимся, то всё, конец, мы обязательно должны двигаться вперед, чтобы жить. Ее поцелуй возникает воспоминанием вместе с дуновением ветра. Она, оказывается, донельзя чувствительная. Я думала — черствый сухарь. — Мне нравится целоваться, — говорю не в тему. Кира поворачивает голову, заправляет за ухо летающие пряди, ухмыляется. — Это был первый поцелуй? — Да. — И уже заценила? — хмыкает недоверчиво. Мои щеки пылают от одного лишь ее взгляда. Светлые глаза, которые не дают мне покоя уже очень-очень давно, внимательно изучают, но не любовно, а скорее с любопытством. — И все-таки ты меня не ненавидела? — Я понятия не имею, — вздыхаю, пожимая плечами. Кира снова хмыкает, но уже недовольно. — Ну например, ты меня раздражала. И я тебя не понимала. — А сейчас? — она поджимает бледные губы и те становятся еще тоньше. — Сейчас я хочу тебя понимать. — Это то, что мне нужно было услышать, — кивает Кира, тяжело выдохнув воздух, будто не дышала больше часа. — Главное — друг для друга опорой быть. Сейчас мне никак без поддержки. У меня самый родной человек — это ты. Покинув ворота кладбища, от которого по земле несет смертью и тоской, мы останавливаемся на пустынной дороге, огибаем парковку и скопления людей, отходим ближе к лесу и обнимаем друг друга. Изредка проходящие люди смотрят сочувственно — общность трагедии во всех них вызывает скорбь. Все видят в нас сестер, хороших подруг, а мы — начинающие влюбленные. Чувство, что всё вокруг нас тайно и прекрасно, пробирается в тело, как кислород. Дети любят играть в шпионов, но взрослые ничуть не лучше. Я глажу ее спину, она дышит в мою макушку, моя рука скользит по ее плечам, мне хочется нежно гладить их целую вечность. Чтобы они источали тепло, чтобы мне было хорошо, а ей — еще лучше. Мне нравится Кира Шестакова. Я уже несколько дней чувствую гадкую точечную боль в животе. Он на мгновение тяжелеет, что-то острое стучится наружу, это длится недолго, вызывает приступ слез и помутнение, но потом всё проходит. Она и сейчас возвращается, когда мы стоим на остановке и надеемся застать хоть один автобус — они здесь очень редки. Окруженные высокими дрожащими от ветра деревьями, видящие друг друга через пелену незваных слез, мы держимся за руки. Я хмурю брови, все мысли сосредотачиваются на проклятой боли в желудке. — Что с тобой? — проницательная Кира с ее проницательными глазками всегда угадывает. Склонив голову, глядит на меня недоверчиво. Я отмахиваюсь: — Просто живот болит, фигня. — Не ешь ни хрена, — ворчит, подтягивая шарф на моей шее ближе к подбородку. — Аукнется рано или поздно. — Нет, — сквозь сжатые зубы бурчу. А сама пытаюсь внушить себе отсутствие боли. Если о ней не думать — обязательно пройдет, минует. Это колючесть внутри, ее не почесать и не устранить никак. — Выпью таблетку и норм. Кира качает головой. — Лучше в больницу сходи. Я молчу, делая вид, что взяла на заметку ее слова. С одной стороны, правда не помешало бы провериться. А с другой — бесплатная медицина вряд ли поможет мне так, как нужно. Помню, как внушала Кире, что больницы лечат, а сама боюсь их, как ненормальная. Мы запрыгиваем в синий автобус. Ромбики на мягких сидушках. Укрытые мрачной вуалью лица старух. Много морщин. Я прикасаюсь к поручням с опаской подцепить чужую трагедию, разросшуюся до невозможности. Провожали сыновей, внуков, мужей. Меня всю трясет, когда тяну мелочь водителю, когда вприпрыжку бегу в конец салона, где у окна уселась Кира. Она улыбается ободряюще. В животе колючесть понемногу отступает. Может, вместе мы и вырвемся из этого мрака. Я представляю, как мы, скованные крепкой липкой паутиной, протягиваем руки, прорезаем острыми пальцами себе проход и вырываемся навстречу ясному солнцу. И мы живы, мы порхаем, мы свободны, защищены, спасены. Мы влюблены. Мы смотрим друг на друга. Ей нужно это — я протягиваю руку и глажу ее пальцы, невесомо вожу по костяшкам, я наслаждаюсь ее теплом, которого нет в теле, но есть в сердце. И хотя глаза у нее мутно-пустые, она глядит в ответ. Дышит часто, глубоко, приподнимая плечи. На ее красивом лице даже печаль кажется потрясающей. Я засматриваюсь. Я любуюсь. И уже — без зависти. Я нравлюсь Кире Шестаковой — девочке-березке, анорексичке, шлюхе с неповоротливой бабкой. Я нравлюсь Кире — удивительной, интересной, мечтательной. Я нравлюсь Кире. Кира нравится мне. Ее глаза блестят. Это не слезы. Ее губ касается нежная, едва уловимая улыбка. Я ловлю эту улыбку, очень ненавязчивую и мягкую, и погружаю в свое сердце. Тепло разливается внутри, волнение бьется в висках. Она прижимается плечом к окну. Она уходит от меня, может быть, берет за руку бабушку и ведет ее в последний путь, а взгляд ее теперь переключается на виды за окном. Спальные районы, спальные районы, рынки, деревья. Всё перемешивается. Я не могу шевельнуться — боюсь, вытащив вспотевшую руку из ослабевшей хватки Киры, потревожить ее покой. Ей нужно как-то отпустить бабушку и родителей. А мне — маму. Мы связаны тревогами. Глядя на умиротворенное лицо Киры, лишенное эмоций, я думаю с придыханием — руки мамы, больно обнимающие меня на протяжении жизни, понемногу ослабляют свое давление. Маме не тягаться с тем чувством, что оплетает нас, двух молодых девушек, будто вьюнок. Кира порывается выйти у вокзала, чтобы пересесть на другой транспорт и доехать до нашего злополучного района, но я останавливаю ее: — Подожди, — говорю, осматриваясь. — Хочешь отпустить всё? — Конечно, — вздыхает Кира, глядя на меня прищуренными глазами. — Что ты задумала? — Ничего такого, — я пожимаю плечами, улыбаясь. Так это странно и так нормально — смотреть на нее открытым взглядом, ловить ее глаза и долго ими любоваться. — Я просто не хочу в общагу. Она понимающе кивает, улыбаясь глазами. Разве так бывает, что человек глазами улыбается? Раньше не подумала бы, но теперь — сама вижу. Ее большие светлые глаза улыбаются мне, они блестят, они сияют, длинные ресницы чуть вздрагивают. Я нащупываю сердце под теплым пальто. Оно гулко стучит. — Хорошо, так куда мы едем? — выждав немного, спрашивает Кира. Она широко улыбается. — Ты зависла на минуту, Поль. — Я любовалась тобой. Кира смущенно поджимает губы. — Да ну тебя, — она машет рукой, отворачиваясь. — Ну… а куда едем? — До конечки. — А че там? — Кира хмурится. — Ну вот и посмотрим. Она смеется и снова отворачивается к окну, падая в себя. Я не до конца могу понять масштаб трагедии ее души, однако не тревожу. Я молча, деля с ней общую тишину, пялюсь бесстыдно. Меня манит ее длинная тонкая шея, ее губы, которые она сейчас покусывает задумчиво, манит ее пустой взгляд, ее естественная бледность, впалые щеки. Вся она — чего скрывать. Она резко поворачивает голову и без слов смотрит. — Построить большую любовь в стране упреков, — тихонько шепчу, чтобы слышала только она. Эта мысль приходит в голову, когда появляется желание прижаться к Кире и зацеловать ее несчастное лицо, но вокруг люди, они не поймут, никогда не поймут. — Ты не скрываешь свою ориентацию? Не боишься? — Я не афиширую, так скажем, — пожимает плечами Кира. — Да и никого это не волнует, все больше волноваться станут, если ты скажешь открыто, что ты лесбиянка. А так в постель не залезут, а если идешь за ручку с девушкой, то подумают — подруга. — Ты прям умеешь прятаться, — усмехаюсь. — Я новичок. — Обучим, — улыбается, смахивая с лица разметавшиеся намагниченные волосы. — Было бы желание. — А оно есть. И, улыбнувшись, мы гладим руки друг друга, невинно переплетаем мизинцы, всё это очень волнительно-осторожно. Остаток поездки проходит в тишине. Я наслаждаюсь тем, как тарахтит старенький автобус, изучаю лица вокруг меня. Окружающий мир немного цветет. Во всяком случае, он не кажется таким уж скверным, каким был без Киры Шестаковой. Она привносит краски в мой мир. А я хочу помочь ей. Мне только хочется робко спросить, в каких мы отношениях. Вроде бы официально еще не вместе, но и переступили всякие грани. Впрочем, это не имеет значения. Может быть, без ярлыков даже удобнее. Нам вместе комфортно. Хорошо. Но при этом нет тяжелых обязательств. Я беру Киру, около десяти минут сидевшую, прислонившись к окну, за руку, говорю, что нам пора выходить. Она бегло осматривает местный антураж, недоверчиво щурится в мою сторону, однако мы покидаем автобус. Двери закрываются со скрипом за нашими спинами. Мы, скрепив пальцы, оказываемся почти что на отшибе города. Идем, значит, вдоль дороги. С одной стороны — бесконечные частники-деревья-пустырь. Но мы идем, идем долго, около пятнадцати минут и вокруг уже сплошная пустошь, но вдруг, затерянное среди леса, показывается заброшенное здание. По информации из интернета я знаю, что когда-то тут строился завод, но его бросили и теперь бетонная постройка, окруженная со всех сторон высокой травой, влачит существование на окраине города и не привлекает чужого внимания. Серые стены исписаны редкими черными надписями. Я высматриваю на лице Киры реакцию. Она поворачивает на меня голову: — Это что такое? — Завод, — говорю, просто пожимая плечами. — Ну, допустим, — усмехается она. — А мы здесь че забыли? — Будешь крушить и бить. — Не поняла. Кира притормаживает. Мы по пояс в траве. Она в шикарном готическом платье, длинном плаще, бархатном черном чокере, да я и сама не то чтобы выгляжу подходяще для таких походов. По сдержанности разговоров Киры понятно, как сильно она тревожится. Почему-то я уверена, что она не будет прямо жаловаться. Я беру ее за руку осторожно и поясняю: — Тебе надо избавиться от беспокойств, поэтому мы идем туда, где ты сможешь вдоволь накричаться и выместить эмоции. — Ты чертова психологиня, — ворчит Кира, однако, прежде чем она скрывается за длинными волосами, я успеваю заметить ее ухмылку. Она делает шаг и оказывается впереди — теперь уже я ведомая. Наши руки — вместе. — Не смей теряться. Я крепче сжимаю ее пальцы. Думаю — уж теперь я никуда не убегу. Не отпущу Киру. Мне с ней очень спокойно, а ведь это так прекрасно, это главное — чтобы спокойно с человеком было. И вот мы обе бодро вступаем в бетонное холодное помещение. Голые стены, доски, пыль, мусор на полу. Раздолбанные окна. Его даже не стали достраивать — воздвигли громадное здание посреди поля близ поселка и бросили. Кира отпускает мою руку и уходит чуть вперед. Я наблюдаю за ней. У нее красивые тонкие ноги, обтянутые черными колготками. Мне кажется, что она сегодня холодно-нежная, но она, развеивая мои теории, берет с пола грязную палку, от которой может подцепить занозы, и машет ею, ударяя по стенам. Это удивительное зрелище. Она гармонична в такой среде. Она вся скорбно-темная, она бестия, у нее колдовские глаза, она носится по просторному залу и лупит по стенам найденной деревяшкой, лупит оставленные кем-то бутылки, лупит пол и крошащиеся бетонные оконные проемы. И она кричит — она много кричит. Я никогда не видела в ней столько боли. Она даже не плачет — только срывает связки, вымещает эмоции на бездушные стены, оставляя отпечаток своей травмы здесь. Теперь в этом здании будет пахнуть печалью. А тут и пахло — все эти унылые стены и куча грязи вызывают только тоску. А за дырявыми окнами свистит, зазывая, ветер. Я присаживаюсь на бетонные ступеньки, ведущие на второй этаж. Мне нравится быть наблюдателем, когда дело касается людей, но особенно — когда дело касается Киры Шестаковой. Замах — удар — от стены отлетает шум и рассеивается в каждом уголке. Кира безумна. Этот энтузиазм, с которым она дубасит ни в чем не повинную стену, завораживает меня, всецело приковывает внимание. Она далека от меня — она на пути к отпущению боли. Это должно помочь, по крайней мере, она спустит пар, весь гнев, щемивший ее, улетучится на время. Я не знаю, что будет дальше. Едва ли она сама сейчас думает об этом. Как она будет жить в той комнатке, где вечным напоминанием о гибели справедливости служит бабушкина кровать, шифоньер с ее книгами, ее шипящий пузатый телевизор? Она точно замкнется в себе. Наконец, заметно раскрасневшись, Кира спокойно выдыхает, откидывает палку, изящно поправляет растрепавшиеся волосы быстрым движением ловкой руки, затем оборачивается ко мне и сияет. — Я щас сдохну, — улыбается она. Опешив, я подскакиваю со ступенек. — Мне хорошо и плохо. Надо переспать с мыслью о смерти бабушки и проснуться новым человеком. Хотелось бы — в новом мире. — Я рассчитывала на другой эффект… — бурчу, рассердившись на саму себя — это ж надо было додуматься потащить ее сюда с намерением помочь и потерпеть такой жуткий крах! — Спасибо, — серьезно говорит Кира, стирая с лица напускную улыбку. — Правда спасибо, Поль. За попытку, за отверженность. Никто еще не пытался так активно спасти меня от саморазрушения. — Я попытаюсь снова, если понадобится, — заверяю, подходя ближе. Ее бледные руки опускаются вдоль тела. Она позволяет мне разорвать мучительное расстояние и прижаться к ее теплому, но озябшему телу. — Не перестарайся, — она нежно гладит мои волосы, прижимается острым подбородком к макушке. — Не надо концентрироваться на моих проблемах. Всё переживется. Ходи в универ и занимайся обычными делами — ничего не изменилось. — Изменилось, — мотаю головой, уткнувшись в шею Шестаковой. — Ты мне нравишься. — Знаю, — весело хмыкает Кира. — Сложно устоять передо мной. Она нервно смеется, но смех ее гораздо легче, чем в автобусе. Он бьется об высокие стены, он отлетает от них или выскальзывает в окно, подхваченный попутным ветром. Вскоре мы обе выходим. Я сожалею о том, что не могу обнимать Киру тысячу лет. — А ведь это наше второе свидание, — невзначай, когда мы доходим до остановки, говорит Кира. Я смотрю на нее и думаю — она сходит с ума или уже сошла? На ее губах красуется ухмылочка. Это та маска, которой она меня отпугивала первое время. — Своеобразное, конечно. — Думаешь, это можно назвать свиданием? — с сомнением хмурюсь. Мне не нравится, что она снова примеряет на себя образ прежней Киры. — Ну, заброшка — это весьма оригинально, — улыбается Кира. Ухмыляется Кира. Я ничего не говорю насчет ее поведения, чтобы лишний раз не всколыхнуть нечто болючее-горючее. — Завтра мне нужно будет переплюнуть тебя. — Продолжаем марафон свиданий? — Глупые вопросы задаешь, это даже не обсуждается. Я вяло улыбаюсь. И все-таки мне кажется, что Кирина попытка спастись натянутым образом вскоре обрушится лавиной тех эмоций, что она сейчас подавляет. А может, это и впрямь она — нахальная, уверенная, немного безбашенная. Это мне предстоит понять. Но разве это возможно — познать все грани Киры Шестаковой? Возвращаемся мы в ее квартиру. Мама мне даже не пишет. Я только задумываюсь — жива ли она, в порядке ли? Однако — совсем не желаю возвращаться.