Тревожное время

Она говорит одним прекрасным утром: — Есть фраза, — голову опустив на мягкую подушку и руку под нее подложив. — Спаси себя сам. Но я не верю в эту фразу. Только моргаю, как бы кивая. Я верю в то, что могу вечно слушать Киру Шестакову и ни слова не проронить. Потом она следит прищуренным кошачьим взглядом, как я собираюсь вернуться в тюрьму-дом. Беглец устает от попыток скрыться. С вечера выяснила, что мама отдыхает. Это будет очень долгий разговор. Я отправляю Кире воздушный поцелуй — она ловит его, всё еще лежа на кровати. Она официантка в ночном клубе. Липнут сальные потные взгляды. Шлепки по попе. Наверное, мерзко смотреть на этих мужчин и танцующих женщин, когда имеешь совсем иные взгляды на мир. Прошлым вечером зашел разговор об этом. Она почувствовала порыв объясниться — мы сближаемся. — Я по тупости туда пошла, — и говорила так, будто нашкодила. — Вот честно, меня рвать тянет, когда я вижу всё это. Многим девчонкам восемнадцать. Пошли добровольно. Потом ходят гадкие вещи: женщины сами выбирают такой путь. Я кивала с замутненным сознанием. Боль в желудке становится явственнее. Я глажу по волосам Киру, приговариваю что-то (сама — не помню), даже не имеет значения, что я там бурчу ей, окунутая с головой в свои мысли, потому что ей становится проще, легче, она дышит размеренно, она чувствует безопасность вокруг. А для меня всё болотисто и склизко. Всю ночь перед походом домой я крутила в голове эту встречу, что неминуемо должна была произойти. Я представляла себе, как выглядит мама теперь, изменилась ли она за эти дни, когда я тщательно ее избегала. Она умеет расширять границы моего понимания. Она превращает слово «уныние» в нечто масштабное. Думаешь — уныние это сплошь безнадега. Мама берет за руку и показывает — уныние может пустить корни дальше. Я смиряюсь с маминой безнадегой. Утром я ухожу от Киры. Солнце уже высоко встает, хоть и не греет ни черта. Я останавливаюсь перед дверью, как мученица — с опасением перебираю варианты развития событий. Может начаться скандал. Может подключиться жалость и мольба. Готовой нужно быть ко всему. Одно я знаю наверняка — не должен человек так бояться родного дома. Этот первобытный страх — это когда тебя терзает всё в месте, где ты прожил целую жизнь. Куда ни глянь — везде какое-то воспоминание, что-то тесно связано с хорошим или плохим. Везде — о маме и обо мне, подвергнутой чужим влияниям. Я такая белоснежная. Такая неспособная на свое мнение. Вот ее излюбленное кресло — за последние несколько лет не было ни дня, чтобы она не сидела в нем. Раньше мы еще хоть куда-то выбирались, я шевелила ее, а она — меня. И мы ковыляли по миру вместе, не страшились нищеты и беспросветного мрака, знали, что нужный нам выход обязательно откроется в ровной серой стене. Но он всё никак не открывался и вот уже я влюблена в девушку, а мама иссыхает в пыли, представляя себя в сладкой манящей сказке. Я понимаю, что это всё нелепо — то, как мы с ней провели свою жизнь. Моя только начинается, ее — на закате. Смерть Жанны Олеговны лишний раз напомнила мне — смерть всегда рядом. Она забирает хороших и плохих, богатых и бедных, счастливых и укрытых печалью. Она забирает, когда не ждешь. Когда начинается что-то светлое в жизни. Она обрубает крылья, красную нить, она говорит: я здесь закон. Я останавливаюсь в конце коридора, где заканчивается прижатая к стеночке мини-кухонька и начинается мамино любимое местечко — кресло с телевизором. Она отводит взгляд, концентрирует рассыпчатое хрупкое внимание на мне. Я помню, как в детстве мы с ней гуляли в парках, и она учила меня лепить подделки из теста. Она прогорела так быстро, как спичка. Вместе с маминым выгоранием пришел конец детству — началась та взрослая жизнь, которую я предпочла бы променять на бесконечное детство. У нее потухший взгляд. Раньше ее смыслом была я — она горела желанием вырастить меня хорошим человеком, достойным. Она правда была отличной мамой, любила меня, хоть и никогда не пыталась понять. Это та своеобразная любовь, когда уверяешь человека, что беспрекословно пылаешь к нему искренними чувствами, тогда как на деле — видишь в нем выдуманный образ. Она видела во мне идеал, который выбьется в люди и вытащит следом мамочку. И я бы вытащила. Только у меня уже нет сил даже самой вытаскиваться. Она улыбается косо-криво. Чуть приподнимается, натягивается струной, устраняя привычную горбатость: голову вперед, шея под наклоном, маленькая холка. — Где ты была? — интересуется она. Не злится вовсе. Она сейчас проста и безоружна — как котеночек. Я беспомощно опускаю руки со вздохом. — Мам, — я говорю, а у самой ком в горле стоит. — Прости, что я тебя тут оставила… Как прощаюсь… Вспоминаю — прошлой ночью Кира, лежа со мной в рябящем мраке ночи, сказала: — Я хочу продать эту хату, не смогу здесь жить. Я спросила: — Что потом? Она вздохнула, будто на груди лежал кирпич: — Куплю квартирку или буду снимать. Так вот. Мы могли бы попробовать совместную жизнь. Как смотришь на такое? Или слишком быстро? Быстро — не то слово. Это ужас как быстро. Будь у меня более обширный выбор, а не только квартира Киры и квартира мамы, то я бы предпочла жить одна, хотя сейчас такой возможности не представляется. Страшно, что, живя с Шестаковой, я потеряю себя и стану вести себя так же, как когда мы с мамой жили вместе. Однако выбор таков: тонуть вместе с мамой без шанса на спасение (по крайней мере, чтобы этот шанс получить, надо отлепиться от мамы) или пытаться собрать конструктор «счастливой жизни» с Кирой, которая сама насквозь проблемная-болезненная, но, оказывается, всё равно не настолько, как я. Я сажусь перед мамой на корточки, беру ее мягкую, но шершавую, ладонь, прижимаю к своей щеке. Моя милая мамочка. Не бывает такого, чтобы ребенок ненавидел свою мать, даже если та конченная сука, хотя моя мама одна из самых адекватных, если смотреть на соседей и просто всяких больных людей. Нет, все-таки мы еще в порядке, мы в порядке, если смотреть на нас в сравнении с другими странноватыми семьями, а так, конечно, по каким-то безумным меркам идеальности мы очень неудачный пример для подражания. Но, в общем-то, меня никогда не били, надо мной не измывались, личность не подавляли (только если чуть-чуть), но всё равно что-то тревожит, не дает покоя. Будь всё так уж гладко — я бы давно перестала копаться в мозгах и беспокоить извилины. Виски уже болят от напряжения. — За что ты просишь прощения? — мама чуть приоткрывает вялые обветренные губы, приобнимает мое плечо. — За то, что, возможно, когда-то я тебя разочаровывала. Мама качает головой с легкой полуулыбкой. Это театр абсурда. Она с высоты своего возраста и опыта думает, что мне невдомек, что такое жизнь. Она, разумеется, права. Однако я и не годовалый малыш, посасывающий пальчик, чтобы смотреть на меня с таким невинным нравоучением. Я решаюсь на шаг, который давно скребся внутри: — Мам, — начинаю, заламывая пальцы. — А ты осознаешь, как сильно твои перемены повлияли на мою личность? Ты знаешь, что твое желание выбиться в люди сделало меня гипертревожной и суетливой? На протяжении сначала школы, а потом и универа я иногда даже есть забывала, лишь бы всё на пять сдать. — К чему ты это говоришь? — неприязнь отпечатывается на мамином лице. Слушать правду она не любит и это у нас семейное. — Я плохо воспитала тебя, что ли? Посмотри на других, у кого-то даже в полной семье вырастают придурки, а я тебя одна поднимала. Моя милая, моя совершенно слепая мамочка. Я любовно наглаживаю ее руку и злюсь, сильно злюсь, хоть и не показываю этого, улыбаясь притворно. В моей внезапно просветлевшей голове не укладывается — ну почему же она не понимает того, что понимаю я? Почему к ней не приходит это внезапное озарение о том, что мы жили неправильно, ругая окружающих и возвышая себя на фоне тех, кто беспомощнее нас? Я вижу, что моей маме предстоит еще долгий путь — я возьму ее за мозолистую шершавую руку и поведу за собой, если она позволит. — Я тебя очень люблю, — приговариваю, точно мантру. Смотрю в стеклянные глаза. Она уже потерялась, она уже разучилась жить в реальности — здесь она будто каторжница. — Я сейчас снова уйду. Но я всегда вернусь. Я всегда вернусь — пусть это будет для нее маятником. — Куда уйдешь? — мама встряхивает короткими волосами. — Ничего не понимаю. Что ты говоришь такое? Я уже заталкиваю в рюкзак необходимую одежду. Она сейчас не поймет моего желания переждать, но когда-нибудь — даже поддержит. Я здесь задыхаюсь. Я хочу, чтобы моя жизнь расцвела рядом с Кирой — она может дать мне такую возможность. И я, окрыленная, порхаю по комнате, пугая маму своей спешкой. — Куда ты уходишь? — она даже поднимается с кресла, то трещит, но упорно стоит. Мама подходит к дверному проему, лицо у нее очень мрачное. — Полина! Я замираю. Я суечусь. Запрещаю себе суматошничать, запрещаю, но бессмысленно — всё равно так получается. Я не просто собираюсь и ставлю маму перед фактом — я стараюсь так сбить ее с толку, чтобы она опомниться не успела до того момента, как моя нога переступит порог. Потом я бы ей обязательно отписалась, объяснилась — потом, потом, господи, ну не сейчас. Я никогда не умела долго и нудно говорить, обсуждать что-то. Я умею нападать, наезжать, оскорблять. Я умею прятаться. Но на спокойных тонах вести переговоры — это совсем не ко мне. С распахнутым рюкзаком, из которого торчат ткани разных рубашек-кофт-футболок, останавливаюсь, поднимая на маму печальные глаза. Я вижу свое отражение в зеркале: красные щеки, растрепанный хвост тонких волос. Бедная мамочка. Она так устала, она не вытерпит того потрясения, что я для нее подготовила. Вот же неблагодарная дрянь. Ненавижу себя. — Я пару дней перекантуюсь… у подруги… — У какой еще подруги? — до этого безучастная, она вдруг проявляет живой и даже чуточку маниакальный интерес к моей жизни. Это напоминает закон подлости — именно сейчас, когда я собралась к Шестаковой, мама задает такой провокационный вопрос, словно у нее закрадываются какие-то подозрения. Она распрямляется, улыбается кривовато: — У тебя появился мальчик? Как ножом по сердцу. Я незаметно для маминых глаз морщусь. Мама, у меня появилась дама. — Как ты поняла? — спрашиваю. — Не ночуешь дома, — усмехается мама, думая, что всё-всё поняла обо мне. — Что за мальчик? Я еле двигаю губами, резко холодея всем телом: — Да там, из универа… Только бы сбежать поскорее, только бы без ссор и выяснения отношений. — Познакомишь? — навязчиво липнет мама. — Да, как-нибудь потом, — отмахиваюсь всеми способами. Я выбегаю из квартиры. Знаю, что нельзя сбегать сейчас, надо сразу, на месте, расставить все точки. Суть в том, что я никогда этого не умела — вести здравый разговор, держаться решительно, обговаривать то, что меня беспокоит. Мне проще подумать обо всем наедине с собой, проще убежать, разорвать контакты с людьми, но не обсуждать с ними общую проблему и не искать выход. Ненавижу это в себе, ей-богу, ненавижу всем сердцем, но и менять что-то желания не имею. Бесхребетная. И пока бегу по лестнице, слушая монотонный стук своих беглых шагов, строчу Кире сообщение: «Буду ждать тебя во дворе» И попутно корю себя, ругаю, ругаю, потому что не смогла, хотя шла к маме с определенной целью. Понимаю, что вряд ли Кира ждет от меня чего-то хорошего, вряд ли она надеется, что я резко стану смелее, увереннее, что смогу делать что-то без страха. Сажусь на лавку, прячу руки в карманах пальто, а лицо подставляю ветру, остужая горячечность, вызванную визитом домой. Страшно теперь смотреть на Киру и вяло объясняться — да, я трусливая, да, мне очень больно видеть перемену в мамином лице. Над головой возвышаются общаги из фиолетово-белых плиток. На площадке, среди окурков и семечек, резвятся дети. Жизнь продолжается и без меня. Я бы все равно исчез, лет через десять или двадцать. Если взглянуть на это из космоса, какая разница когда? Ай… Я бросаю мутный взгляд в сторону и тут же жадно хватаюсь за темную фигуру, всю взвинченную, но походка у этой фигуры как всегда спокойна, расхлябана. Кира нервно покуривает тонкую сигаретку. Не отрываясь — глядит мне в глаза. Я боюсь момента, когда она откроет рот, будто она моя мать. — Ну привет, — зачем-то здоровается, хотя мы виделись пару часов назад. На лавочку садиться не спешит. — Вижу, вещи при тебе. Но ты грустная. Разговор вышел трудным? — Разговор не вышел, — еле шевелю онемевшими от ветра губами. Отвожу глаза в сторону. — Я попробую еще раз… позже. — Могу с тобой, — пожимает плечами Кира. — Мне не привыкать вызывать ненависть у твоей мамы. Она ухмыляется. Точеное лицо. Я любуюсь ее мимикой — живой, энергичной. Она напоминает мне о том, что жить — это наслаждаться каждой секундой. Я вспоминаю и спрашиваю: — Ты поможешь мне найти работу? Идея того, что Кира возьмет бразды правления моей жизнью на себя уже не кажется глупой. И пусть она сидит со мной, как с маленькой девочкой, когда я буду говорить с мамой о серьезном и о личном — по крайней мере, в ее присутствии мне будет чуточку спокойнее. Страшные черные тучи, кружащие над головой, не кажутся такими уж страшными. Я понимаю, что от них всегда можно спрятаться под козырьком кривой остановки или в маленьком ларьке. Она сидит со мной. Тепло чужого тела успокаивает копошащихся головных тараканов. Я выдыхаю напряжение дня, и оно улетает, оседлав попутный ветер. Это были сложные часы. Мама радуется моему несуществующему парню, я — нахожусь в объятиях девушки, которая мне ужасно нравится. Всё не так плохо. Кричат соседи пьяные — ну и пусть себе кричат. Собаки срут на асфальт — да пожалуйста. Покрапывает холодный дождь — это даже приятно. Мое сердце шумит в присутствии Киры. Ее красивые длинные пальцы гладят мою обветренную руку. — Вся дрожишь… — шепчет она мне на ухо. Я и не замечаю этого. Нога нервно дергается. А живот скручивает. — Домой? — спрашивает Кира, заправив мне за ухо лохматую прядь. Как тепло и нежно это звучит — домой. Это значит, что мы идем не просто в гости к Кире, не туда, где она росла и где теряла родных людей, где рисовала, где слушала тяжелую русскую музыку. Это значит — мы идем в место, где сплетемся в один организм и будем открыты хотя бы друг с другом, пока мир не видит наших слабостей и чувств. Мы подруги. Два свидания. Подруги не ходят на свидания. Мимо проносится мяч и ржут мальчишки. Я снова пытаюсь понять — как давно это началось? Может, всегда было? Как смогла ненависть к человеку так тесно срастись с чем-то любовным? Мы заходим в лифт. К квартире крадемся, как воры. Первой проходит Кира, а я у вонючего мусоропровода жду, пока она подаст знак, что квартира открыта. Мне остается только пулей пробежать мимо родной двери. Чудится, будто мама неотрывно стоит у глазка и подозревает что-то, ждет нас. Но никто не выходит. Темный коридор тих и пуст. И вот мы уже на пороге. Я так привыкла к этой вешалке, к этой тумбочке, зеркалу, постоянно завешанному куртками, что не представляю — как можно без них. Опершись на стену, Кира снимает обувь, улыбается умалишенно. На мой немой вопрос отвечает бегло: — Меня веселит эта игра. Типа мы прячемся от твоей мамы. Как будто она ворвется и убьет нас. — А она может… — бурчу, последний разочек посмотрев в глазок, чтобы убедиться, что мама не стоит напротив шестаковской двери и не пилит ее взглядом. — Я не представляю, как она отреагирует на всё. Я ей сдуру ляпнула, что у меня появился парень. — Да уж, это не похоже на признание в своей ориентации, — коротко хмыкает Кира, падая на расправленный диван. Густая темнота ее квартиры высасывает из меня силы. Поддаваясь ее влиянию, я ложусь рядом, на живот. — Удивляет меня, конечно, твой страх перед мамой. Так не должно быть. Она тебя не бьет? — Хуже, — усмехаюсь, глядя в стену перед собой. — Она подавила меня морально. Сделала удобной, что ли. Я не знаю, как это работает. — Ты лечила меня от скорби, а сама проблемная, — ухмылка Шестаковой сияет во мраке. Я шутливо щелкаю ее пальцами по голому плечу. Она смотрит на меня из-под полуопущенных век и, честное слово, это слишком волнует мое слабое сердце. Кира поворачивается набок и вот мы уже глядим друг на друга, не пряча глаз. — Я думала, что ты мега правильно живешь, что у тебя вся жизнь по расписанию, а ты, оказывается, такая же потеряшка, как все остальные люди. — Потому что расписание не мной было выстроено, а мамой, — улыбаюсь, радуясь остроумному ответу, который смогла придумать сию минуту, а не спустя неделю. Мы так долго и так въедливо смотрим друг на друга, что в какой-то момент Кира театрально кашляет, переворачивается на спину и берет в руки телефон, яркостью экрана разрывая интимность обстановки. — Давай чекать вакансии. — Может, себе тоже что-то найдешь? — У меня большие потребности, — отмахивается Кира, отводя от себя внимание. — Вот продам общагу, куплю квартиру и тогда уже буду смотреть. Едва ли двухкомнатная общага может стоить столько же, сколько хорошая однокомнатная квартира. Мысль о том, что Шестакова, а соответственно и я, продолжим жить здесь, где всё пропитано ее бабушкой и моей мамой-соседкой, ужасает. Уж лучше, думаю, совсем не размышлять об этом, чем так пугаться. Кира листает вакансии, показывает мне их, мы читает условия, обязанности, всё-всё. Это мне не подойдет, это тоже. Если бы только мама узнала, что я ищу работу, то убила бы меня. По ее мнению, я обязана посвятить себя учебе. Потом, когда получу заветную корочку, могу думать о карьере. Всё должно быть четко. Она потому себя и ломает-убивает-калечит на работах, чтобы меня, беспомощную, обеспечить. — Ну вот что тебе интересно? — спрашивает Кира, когда мы переходим на пятую страницу с вакансиями. Она старается этого не показывать, но я-то вижу и чувствую, как ее нервишки начинают трещать. — Не знаю, — вздыхаю. — Ничего, наверное… — Так не бывает, Поль, — уже с явным недовольством выговаривает Кира. — Ты же хочешь самостоятельности, правильно? Тогда надо думать, надо делать. Иначе ты так и будешь по маминой указке жить, пока зависишь от нее. И я не могу быть твоей мамочкой… — Да я знаю, — бурчу сердито. Ее слова так верны, что меня это очень злит. — Ну ладно, меня интересует всё, что не связано с частым взаимодействием с людьми. Я просто понимаю, что не вывезу мега социальную работу. — Так, — Кира кивает, внимая моим словам. — Ну, например, есть вариант с горничной. Будешь ходить по гостинице и наводить там чистоту. — Шла на красный диплом, а буду… — Ну, ты можешь и дальше идти, кто ж запрещает, — ухмыляется с вызовом. — И к маме можешь вернуться. Только ты сама захотела отцепиться и начать свою жизнь, а взрослые люди работают. И к тому же нет плохих профессий. Меня злит ее самоуверенность, хотя она, честно говоря, права. Но она так права, что это больно жалит мое самолюбие. Ведь мне всегда проще было разглагольствовать, но когда дело доходило до действий — увольте, тут уж без меня. Аж тошно. Я вздыхаю, смиряюсь с ее словами, позволяю им осесть в голове и только после этого отвечаю послушно: — Хорошо, давай с утра позвоним. Глаза Киры победно блестят. Чертовка. Она откладывает телефон. Мы снова ловим интимный момент. Она тянется ко мне и вот уже ее лицо, ее черные волосы, сливающиеся с темнотой комнаты, виснут надо мной. Она покусывает нижнюю губу. Она такая легкая, что я почти не ощущаю ее вес на себе. — Хочешь что-нибудь попробовать? — ее дыхание обжигает шею. Она припадает теплыми губами к ключице, посасывает тонкую кожу. — Ты же не хотела… — через силу выдавливаю из себя слова. Прикрываю веки, цепляюсь пальцами за покрывало. — Слишком многое нас уже связало, — говорит Кира и снова целует шею. Потом отрывается, продолжает сбивчиво говорить: — Пусть свяжет и еще что-нибудь… Это всё для меня в новинку. Ее поцелуи, ее покусывания, ее пальцы, ласкающие мягкий живот. С ней я перестаю думать о том, как выгляжу в моменте, как краснеют мои пухлые щеки, каким невозбуждающим кажется второй подбородок. Я позволяю чувствам, которые она вызывает внутри моего тела, овладеть рассудком. Есть только оно — влечение. Ей нравится трогать меня, целовать, значит, я привлекаю ее. Кира расстегивает мою рубашку. Приподнимает тканевый бюстгальтер. Нежными пальцами ласкает сосок, а потом обхватывает его губами. Всё внутри сводит от нахлынувшего чувства. Я хочу, чтобы она никогда не останавливалась, чтобы продолжала, чтобы испытывала ко мне симпатию. Мне не нужны никакие парни — Кира лучше них в сотню раз. Она находит каждое мое уязвимое место. Вызывает томительные мурашки, проводя пальцами по талии, при этом едва ее касаясь. Я чуть приподнимаю голову, чтобы увидеть ее лицо, понять, нравится ли ей это делать или она переступает через себя. Теплый влажный язык скользит по животу, обводит пупок. Кира стаскивает с меня джинсы вместе с трусами. Хочется интуитивно спрятаться, прикрыться, я дергаюсь, пугаясь неизвестности, но ее властные руки прижимают мои плечи к дивану, я утопаю головой в подушке. Она поднимает мои ноги, гладит бедра, целует их внутреннюю сторону и вот я уже быстро-быстро дышу, вдавливая затылок в постель. Без слов, без лишних звуков. В этой спасительной темноте я чувствую себя чуть менее уязвимой — по крайней мере, Кира не увидит моего лица. А я вижу лишь как ее глаза жадно блестят, когда она смотрит на меня, прежде чем обхватить мои ноги и коснуться губами той части кожи, которая особенно чувствительна. Она умело ведет языком вдоль губ, а едва касается клитора и я, не сдерживаясь, начинаю постанывать. Все мысли испаряются, когда она так близка, когда я так безоружна, когда ее руки крепко держат мои ляжки, чтобы я не могла свести ноги. Я зарываюсь пальцами в ее волосы, слегка их оттягиваю, сжимаю другой рукой одеяло и чуть извиваюсь спиной, сминая простыню. Я быстро потею, а она умудряется еще и сжимать мою грудь. Эти новые чувства захлестывают волной и помогают понять себя. А потом мы лежим на спинах, стыдливо глядя в потолок, как школьницы, впервые познавшие секс. Я-то и правда впервые, а Кира, судя по всему, давно такое практикует. На меня резко нападает желание какого-то слезливого разговора, хотя колени всё еще дрожат от удовольствия. Шестакова в одних трусах. Мне хотелось сделать приятно и ей, но она отмахнулась, когда я проявила инициативу. Сказала: — Мне нравится контролировать ситуацию. Может, ее отпугнула моя неопытность и то, что придется руководить процессом вместо того, чтобы наслаждаться. — Почему ты выбрала меня? — спрашиваю, когда гнетущая тишина, несвойственная моменту, начинает пожирать. — Почему ты захотела попробовать построить что-то именно со мной? — Потому что ты домашняя девочка, — хмыкает Кира, буравя долгим взглядом потолок. — У тебя нет миллиарда друзей. Ты не ходишь на тусовки. Ты не променяешь меня на другого человека. — Иными словами, я удобна? — киваю с пониманием. Ее слова должны были обидеть меня, но не обижают. Я просто подтверждаю их правильность. Кира морщит лоб, когда я бросаю на нее быстрый взгляд. — Это звучит грубо. Ты не удобна. Просто ты, как мне кажется, умеешь ценить человека рядом. И ты не сделаешь мне больно, переспав с моей подругой. Я действительно не пересплю с ее подругой. Но — умею ли я ценить людей, которые меня окружают? Мне думается, что я одиночка. Я всегда в своей голове. Я копирую поведение близких людей, перенимаю их взгляды на жизнь, но ценю ли я то, что они рядом со мной? Если они пропадут — буду ли я печалиться? Я привыкла не иметь друзей в университете, в школе тоже никем не дорожила, мне даже не с кем пойти погулять после пар, я всегда одна. Я смотрю на Киру, на ее длинный острый нос, на подбородок с ямочкой, на пушистые ресницы и тонкие губы. Это странное осознание чешется под ребрами — она рядом со мной, она может стать моей подругой и спутницей. Ведь вдвоем легче переносить жизненные ужасы, так? — Будь моей, Поль, — тихо-тихо говорит Кира, снова повернувшись набок, лицом ко мне. — Будь со мной.