Возвращаясь к тебе

Run in to the shadows where we hide Bodies tender as our worlds collide And nothing is sacred and everything’s wrong But you and I keep holding on Angels on fire They fall from the sky Heaven and hell will be burning tonight Covered in ashes I cry out your name And out of the flames We will rise again.*

      1999 год, Балтийское море.       К удивлению Пауля, ночная вечеринка оказалась лучше, чем он мог надеяться. Он был не в настроении много пить — да он вообще ни в каком настроении не был, если подумать — но у него было немного, чтобы помочь себе расслабиться и немного развязать язык. Тилль всегда был хорошим слушателем и хорошим другом, поэтому было приятно наконец-то довериться кому-то. Пауль рассказал ему не так уж много, и Тиллю нечего было посоветовать, но сама возможность выплеснуть душу была уже большим облегчением.       Однако горькие мысли снова овладели им, когда он, наконец, забрался в постель далеко за полночь. Пауль просто лежал неподвижно, прислушиваясь к приглушенным звукам ночи и отдаленному шепоту волн, и больше всего на свете желал просто отключиться. Вместо этого он продолжал думать о том, как нелепо, что теперь он ненавидит этого человека с такой же страстью, с какой когда-то думал, что любит его. Одна мысль о своем согруппнике вызывала у Пауля горькое чувство отвращения, как будто он чувствовал вкус всей той мерзкой лжи, которую Рихард впихивал ему в глотку.       Потому что они не могли быть ничем иным, кроме как ложью, не так ли? О любви не могло быть и речи, ведь они даже не могли находиться в одной комнате. Наверное, им следовало все обсудить — просто тихо сесть и решить все вопросы, как это было раньше, давным-давно. Но почему-то они больше не решались. Рихард продолжал быть занозой в заднице, и Пауль нашел свой собственный способ справиться с этим — он просто отгораживался от него. Или отгораживался от себя — неважно, как это называть. Важно было то, что рядом со стеной полного непонимания поднималась другая — холодный барьер молчания и презрения.       Пауль беспокойно перевернулся на спину — похоже, он был слишком измотан, чтобы заснуть. За весь день он практически ничем не занимался, но тот случай с Рихардом как-то совсем выбил его из колеи. К тому же, ничего еще не было решено — им еще предстояло записать альбом, который в данный момент тоже шел весьма плачевно — и сейчас, в самый темный час ночи, Паулю казалось, что им вообще никогда не удастся его закончить. Но он не хотел об этом думать. Он начинал чувствовать себя настолько мертвым внутри, что ему было наплевать на все. Впрочем, это было не так уж плохо — чем мертвее он становился, тем выше были шансы выжить в этом аду.       Наконец, но не без определенных трудностей, он был почти на грани блаженного забвения, когда снова резко проснулся. От нарушителя спокойствия пахло Рихардом — той фирменной горькой смесью сигарет, лосьона после бритья и виски, такой же горькой, какими стали их отношения. Однако, вопреки первоначальной сонной мысли Пауля, что следующим, что он почувствует, будет подушка, прижатая к его лицу, это были губы Рихарда, мягко проведшие по его челюсти. Слишком мягко, чтобы быть правдой, бессвязно размышлял Пауль, пытаясь проснуться. Но прошло несколько секунд, и, несмотря ни на что, губы все еще были на его лице.       Пауль издал раздраженный вздох, пытаясь увернуться от губ Рихарда. Голова была тяжелой, он был несчастен, немного пьян и совершенно измотан — как будто этого было недостаточно для одного смертного человеческого существа. Нужно ли было Вселенной мучить его еще больше? Иначе зачем Рихарду приходить сюда посреди ночи, если не для того, чтобы мучить его?       — Пауль...       Его губы с раздражающей настойчивостью продолжали ласкать щеку Пауля. Они не были так близки уже несколько месяцев, с горечью подумал Пауль, зажмурив глаза в попытке заглушить любые чувства, которые могла пробудить эта близость.       — Оставь меня в покое.       Он снова повернул голову, уперся руками, все еще немного не координированными со сна, в плечи своего согруппника в слабой попытке оттолкнуть его.       — Послушай меня.       Голос Рихарда звучал так же жалко, как чувствовал себя Пауль, но не смог вызвать в нем ничего даже отдаленно похожего на сочувствие.       — Убирайся...       — Я пришел извиниться...       — Отъебись.       — Пауль, выслушай меня.       Рихард невнятно произносил какие-то слова, но, очевидно, он тоже был не настолько пьян. Пауль выругался под нос, ненавидя весь мир за то, что он так жесток с ним — он не хотел новой драки, не хотел слышать бесполезных извинений и не хотел видеть Рихарда не только в своей постели, но и вообще поблизости. Он так устал и расстроился, что ему захотелось устроить скандал и спихнуть своего бывшего любовника с кровати, но это, скорее всего, привело бы не к ссоре, а к настоящему побоищу, а этого, в свою очередь, было бы слишком много для одного блядского дня. Все, чего хотел Пауль — это чтобы его оставили в покое, разве это, блять, слишком большая просьба?       — Черт тебя побери, Рихард, убирайся! — шипел он, отталкивая его чуть более решительно.       — Просто скажи, что ты меня прощаешь.       Голос Рихарда был таким тихим, слова произносились так мягко, а прикосновение его губ было таким странно нежным, что на мгновение это почти вернуло Пауля в те дни, когда все было идеально. Но сейчас все точно не было идеально. Они были далеки от того, чтобы чувствовать себя хорошо. Неужели Рихард думал, что несколько пустых слов могут решить все их проблемы? Неужели он думал, что Пауль готов по первому зову приползти к нему в объятия? О нет, не сейчас, спасибо большое.       — Я сказал, отвали!       Он снова начал злиться, и ему было совершенно ясно, к чему это приведет. Но на этот раз все будет переложено на Рихарда, слава небесам — Пауль не врывался в спальни других людей, чтобы беспокоить их, в конце концов.       — Пауль, пожалуйста...       — Ради всего святого, Рихард, убирайся отсюда! — Пауль повысил голос, из-за темноты и спокойствия спящего дома он прозвучал громко, как крик. — Дай мне поспать, мать твою! Найди себе кого-нибудь другого, чтобы приставать, если тебе так приспичило!       Теперь он был готов к вспышке гнева в ответ, но, к своему удивлению, ничего подобного не получил. Рихард только вздохнул, кивнул и, горько хмыкнув, отодвинулся, сползая на пол. Однако он никуда не ушел, а прислонился спиной к кровати.       — Я не уйду.       Наверное, это должно было звучать угрожающе, но, к еще большему удивлению и замешательству Пауля, это звучало не так. В голосе Рихарда не было ничего, кроме глубокой усталости.       — Просто отлично! Делай что хочешь, блять, — прошипел Пауль, перекатываясь на бок, чтобы больше не встречаться взглядом со своим согруппником. Ему плевать, если Рихард захочет расплющить свой круглый зад, проведя ночь сидя на полу, лишь бы он его больше не беспокоил. И Пауль просто сделает все возможное, чтобы не обращать внимания на то, что даже звук дыхания Рихарда действует ему на нервы.       Он снова закрыл глаза, но блаженная сонливость исчезла без следа. Вместо этого вернулись гнев и разочарование, заставляя его снова и снова задаваться вопросом, что, черт возьми, пошло не так. Как они дошли до такого? Как любовь могла так быстро превратиться в войну? А что касается более актуального вопроса — что заставило Рихарда прийти сюда посреди ночи со своими глупыми извинениями? Пауль не мог найти ответы ни на один из этих вопросов, и это раздражало его еще больше. Периодические тихие вздохи Рихарда, раздававшиеся рядом с кроватью, тоже не способствовали засыпанию.       Это было чертовски несправедливо. Почему он должен был терпеть это дерьмо? Все, чего он хотел, это поспать, чтобы забыть обо всем, но ему не дали даже этого! Зная упрямство Рихарда, единственным способом заставить его выйти из комнаты было бы физическое вмешательство, а Пауль был слишком уставшим для этого. Хуже того, от его присутствия в горле снова образовался болезненный комок, и Паулю пришлось впиться зубами в губы в молчаливом возмущении. Ебучий ад!       Он перевернулся на спину и бросил взгляд в сторону Рихарда, который по-прежнему сидел на полу, лицом к темному прямоугольнику окна, и явно тоже не спал. Пауль еще некоторое время изучал его темный силуэт, затем вздохнул и, движимый какой-то неведомой ему глупой силой, протянул руку, пока его пальцы слегка не коснулись плеча Рихарда. Он не знал, зачем он это сделал — у него по-прежнему не было ни малейшего желания разговаривать. Он не нуждался ни в каких объяснениях — по крайней мере, в таких, прошептанных в темноте ночи между этими греховными поцелуями. Возможно, единственной причиной было то, что он просто хотел обмануть себя временным ощущением нормальности.       Рихард вздрогнул, глядя на него через плечо, и Пауль робко дернул за рукав его футболки. Рихарду, видимо, тоже не хотелось больше разговаривать, поэтому, не произнеся ни слова, он встал с пола и забрался в постель рядом с ним. Пауль даже не успел подумать о том, что он делает, когда его руки уже обвились вокруг Рихарда — одна обнимала его за шею, другая пробралась под край футболки к приятному теплу его кожи. Он плотно закрыл глаза, покорно позволяя партнеру просунуть язык в рот — ощущение было настолько волнующим и так долго не испытываемым, что он не смог сдержать тревожного вздоха. Сколько времени прошло с тех пор, когда Рихард делал это в последний раз? Он и не подозревал, что ему так этого не хватало, как и ощущения того, как белые зубы осторожно покусывают его нижнюю губу, как проворный теплый язык проводит по ней, как слегка грубоватые руки властно сжимают его бедра. Это стало точкой невозврата — Пауль просто не мог собрать достаточно сил, чтобы сопротивляться этой пьянящей близости.       В мгновение ока он был так ужасно возбужден, что не мог думать ни о чем другом, кроме жара, который накапливался у него между ног. Он посылал приятные язычки огня по всему телу, заставляя его ерзать и извиваться вокруг Рихарда, пытаясь усилить это чудесное трение между их твердеющими членами. Рихард был не в лучшем состоянии — его дыхание было неровным, его поцелуи беспорядочно сыпались повсюду, его пальцы буквально впивались в кожу Пауля.       — Я так... блять, Пауль.       Голос Рихарда был хриплым, его дыхание обжигало лицо Пауля, и от этого у него кружилась голова, а член становился все тверже. Услышать собственное имя, произнесенное таким хриплым, возбужденным голосом, было почти невыносимо, особенно после всех этих месяцев, когда у него не было возможности даже приблизиться к Рихарду, за исключением тех случаев, когда он хотел выплюнуть очередное оскорбление прямо ему в лицо. Боже правый, как он был возбужден!       — Трахни меня, — прохрипел Рихард между их грубыми поцелуями, словно прочитав его мысли, неуклюже пытаясь стянуть с себя нижнее белье. — Сейчас, Пауль. Пожалуйста.       Пауля не нужно было просить дважды — он не желал ничего другого, и не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Теперь было уже слишком поздно для этого. Тоска, обида, невысказанные жалобы, желание смешались в одно непреодолимое чувство, заставив его прорычать свое согласие в открытый рот Рихарда. Долгий период воздержания еще больше разжигал его страсть, усиливая каждое прикосновение до невыносимости. По мере того как их поцелуи становились все злее и голоднее, лишенные всего, кроме похоти в ее чистом виде, Паулю вдруг захотелось завыть.       К своему огромному облегчению, он обнаружил тюбик смазки вместе с презервативом, спрятанных в кармане брюк Рихарда. "Ну и ублюдок", рассеянно подумал Пауль, радуясь, что не нужно тратить время на поиски чего-либо из этого сейчас, когда он чувствует себя таким взвинченным. По той же причине он не стал утруждать себя прелюдией. Тихий полувсхлип, который Рихарду не удалось подавить, достиг ушей Пауля в тот момент, когда он просунул свою скользкую плоть между его ягодиц. Сквозь темноту он видел, как мужчина вздрогнул, когда мышцы напряглись под его ладонями, но и этого было недостаточно, чтобы остановить его. Пауль не спрашивал, все ли в порядке, как он всегда делал раньше — сейчас ему было все равно. Вместо этого он продолжал наращивать темп, наблюдая, как черты лица его партнера превращаются в искаженную гримасу то ли удовольствия, то ли боли, то ли их смеси, и чувствуя, как ногти впиваются в кожу его предплечий.       Он почти не осознавал, кто он, но заставлял себя быть в сознании настолько, чтобы наслаждаться агонией Рихарда. Однако это не было вызвано исключительно неприятными ощущениями, Пауль знал это очень хорошо. Иногда удовольствие — лучший вид мучений, и он бесстыдно пользовался этим прямо сейчас. Поза, в которой они находились, позволяла Паулю буквально вбиваться в простату партнера, и это всегда было слишком невыносимым для Рихарда — он предпочитал гораздо более мягкие прикосновения в этой области. Однако сейчас Пауль был слишком увлечен, чтобы сделать это так, как он хотел. Он испытывал наслаждение от одного только вида того, как Рихард бьется под ним, задыхаясь так сильно, словно каждый толчок выбивал из него дух, и извивается на матрасе в тщетной попытке хоть немного изменить положение.       В том, что они делали, не было особой любви, но было много других чувств. Было много похоти, которую они всегда испытывали друг к другу, чистой сексуальной страсти, ненависти, даже мести. Это было больше похоже на битву, чем на занятие любовью: отчаянно скрипящая кровать стала полем боя, пот покрывал их извивающиеся тела, бегущий, словно от боевых ран. Было много зубов, укусов, щипков и царапин, вырывания волос и рычания непристойностей.       Каждая конечность тела Пауля дрожала и грозила предать его, пока он подталкивал Рихарда перевернуться, чтобы они могли продолжить в поистине звериной манере. Он продолжал вколачивать свой пульсирующий член в тугое, горячее тело любовника, обезумев от смешанных чувств и оставляя засосы и следы укусов везде, куда мог дотянуться. Он по-прежнему устраивал Рихарду самый настоящий ад, если судить по его исступленным, дрожащим стонам, которые он изо всех сил пытался заглушить в поверхность кровати.       К концу этого безумия Пауль почти полностью лежал на своем любовнике, обхватив руками его грудь, а его движения были больше похожи на конвульсии, чем на что-либо другое. Он позволил себе застонать, когда кончил, не заботясь о том, услышат ли его соседи, не заботясь о том, оставят ли его зубы очередной синяк на плече Рихарда, не замечая, как его рука сжимает член Рихарда, заставляя последнего издавать совершенно нехарактерный высокий скулеж и еще более неистово извиваться под ним.       Однако это чудесное безумие резко закончилось, к искреннему ужасу Пауля. Он пришел в себя, полулежа на Рихарде, прижавшись щекой к его плечу. Он действительно чувствовал себя так, словно только что пережил битву, но конец войны был еще не близок. Пауль буквально чувствовал этот запах в душном воздухе спальни, запах секса и пота. Однако он попытался обнять Рихарда, скорее по привычке, чем потому, что ему было действительно не все равно, и с удивлением почувствовал, как влажная, теплая рука партнера сжала его руку в ответ.       — Она откусит мне голову за все эти засосы, — внезапно сказал Рихард, его хриплый голос намекал на темное, покорное веселье.       Пауль вздохнул. Он прекрасно знал, кого имел в виду Рихард, и какая-то часть его действительно чувствовала себя виноватой за все эти синяки, которые он оставил на его коже, и за допрос, который будущая жена собиралась устроить ему. Однако большая его часть была слишком обижена, чтобы сожалеть о чем-либо.       — Я должен был первым делом рассказать тебе о свадьбе... — Рихард повернул голову, как бы пытаясь бросить на него взгляд. Но он этого не сделал, глядя куда-то мимо Пауля в темноту.       — Нет, ты поступил абсолютно правильно, — тихо сказал Пауль, и это заставило Рихарда наконец-то бросить на него озадаченный взгляд. Он грустно вздохнул, прижавшись лбом к влажной спине своего партнера. — Ты рассказал кому-то, кому доверял. Почему ты должен извиняться за то, что это был не я?       Рихард резко отвернулся, и Пауль отчетливо почувствовал, как его расслабленные мышцы снова напряглись. Он понятия не имел, почему он это сказал — Рихард явно пытался помириться с ним, своим собственным корявым способом — но он все еще чувствовал себя слишком обиженным. Он просто не мог держать рот на замке.       — Ты придешь?       В голосе Рихарда все же звучала надежда, а этого Пауль не слышал уже довольно давно, и уж точно не ожидал услышать сейчас. Но даже этого было недостаточно.       — Я проведу время со своей семьей, Рихард. Я не видел своего сына несколько недель, не собираюсь упускать эту возможность.       Тишина, наступившая после того, как Пауль произнес последнее слово, была настолько напряженной, что почти ощутимо давила на его плечи. Рихард молчал, а его рука на руке Пауля становилась все слабее, пока, наконец, не соскользнула совсем. Не произнеся ни слова, Рихард поднялся с кровати, его тело было бледным и прекрасным в слабом свете полумесяца, недостаточно ярком, чтобы разглядеть все следы, оставленные Паулем на его коже. Так же бесшумно он натянул свои спортивные штаны, взял футболку и нижнее белье и ушел, закрыв за собой дверь на удивление тихо.       Пауль все еще мог слышать его приглушенные шаги, удаляющиеся, пока тишина не поглотила их полностью, оставив его наедине со своими беспокойными мыслями.       — Блять... — тихо выругался он, зарываясь лицом в подушку. На ней все еще сохранился запах Рихарда, и он со злостью отшвырнул ее. Она упала на пол с тихим звуком. — Блять.       Ему удалось отомстить Рихарду, но почему это не принесло ему никакого облегчения? Пауль по-прежнему не хотел ни разговаривать с ним, ни видеть его, и ему все еще было больно, так почему его это вообще волновало? Он хотел бы, чтобы это было не так, но боль, которая начала пульсировать где-то глубоко внутри него, доказывала, что он не прав.       Ему было не все равно, и он только что все испортил — буквально — в то время как должен был попытаться все исправить. Он ненавидел Рихарда. И эти дурацкие ссоры. И его дурацкое эго.       И, внезапно, Пауль возненавидел себя так же сильно.