Возвращаясь к тебе

In my other world, there is no pain And all my thoughts are clouds of happiness In my other world, my heart beats red There is no gun pointed at my head And I don't really want your kiss My thoughts don't make me cry My heart's not filled with grey sadness My ears can't hear you lie And I can't even see your face I've never heard your name My heart is still, my thoughts are calm And light has filled this space In my other world, my pain is bliss I own your soul, I own your kiss.*

      2003 год, где-то над США.       Незаметно отгибая уголок газеты, которую он безуспешно пытался читать на протяжении всего этого утомительного полета, Пауль в очередной раз задается вопросом, зачем он вообще летит на этом самолете — чем больше проходит времени, тем очевиднее ему кажется, что эта поездка — ошибка. Его полет подходит к концу, но он все еще не придумал, что скажет Рихарду, когда они наконец увидятся после... сколько времени прошло? Не меньше года, и за это время они ни разу не разговаривали, за исключением телефонного звонка, который Пауль сделал некоторое время назад.       Что он может сказать Рихарду сейчас, после всех этих молчаливых дней и ночей? Ему вдруг захотелось взять телефон, набрать номер Тилля и долго кричать на него за то, что он уговорил его согласиться на эту безумную затею. Но, к счастью, на борту запрещено включать телефоны.       Вместо того, чтобы найти способ примириться с Рихардом, Пауль до сих пор только и делал, что воскрешал в памяти все горькие моменты, которые он предпочел бы забыть... да и хотел ли? Смогут ли они снова стать счастливыми, если каким-то чудом им удастся стереть свои воспоминания? Или эти воспоминания стали неизбежной частью его самого? И Рихард тоже стал неизбежной частью его самого?       Нет, они ведь старались быть вежливыми, держаться подальше друг от друга и забыть все это, не так ли? Не один раз, если уж на то пошло, но почему-то все их попытки всегда заканчивались одинаково — их горячие, потные тела прижимались друг к другу, их конечности переплетались, а последствия их бесплодных попыток помириться или расстаться пачкали их кожу, одежду и простыни. Пауль задается вопросом, не окажутся ли они и в этот раз в одной постели и, по умолчанию, снова будут вести себя так же. Единственное, что он может сказать наверняка, это то, что он больше не хочет этого — все эти драмы и страсти только ужасно изматывали его.       2002 год, тур Mutter.       К удивлению Пауля, им все же удалось закончить запись, хотя она родилась из крови, пота и слез и определенно стоила им всем нескольких новых морщин на лице и седых волос на голове. Однако к тому времени, когда они закончили запись, жизнь научила их кое-чему о человеческом взаимодействии и отношениях, помогла им с Рихардом, в частности, снова начать разговаривать друг с другом, а иногда даже смеяться вместе — способность, которую они оба считали утраченной навсегда.       Эта маленькая неловкая встреча в кромешной тьме в случайном туалете в, казалось бы, столь же случайном ночном клубе в Берлине, за которой последовала еще одна ночь вместе, доказала только одно: даже если днем они по-прежнему не выносили друг друга, ночи могли поддерживать ту искру, которую они всегда разжигали, пусть даже временно. Но это того стоило. В темноте это согревало их, пока они устраивали друг другу адские муки, греясь в том, что осталось от того, что когда-то было великим огнем.       Однако, кроме секса, Пауль по-прежнему не хотел иметь с Рихардом ничего общего. У него не было желания встречаться с ним чаще, чем это было необходимо — и даже это иногда казалось слишком частым — он не хотел говорить с ним, спорить с ним, доказывать ему что-то, находиться в одной комнате или ехать в одном автобусе. К середине этого вечного тура Пауль с трудом мог дождаться его окончания. Он никогда не считал себя семейным человеком, и сидеть сложа руки никогда не входило в число его любимых занятий, но в то время он не мечтал ни о чем другом, кроме как наконец-то вернуться домой и погрузиться в его предсказуемую, безопасную, спокойную повседневную рутину.       Он жаждал оказаться подальше от постоянного грохота гитар, барабанной дроби, фейерверков и взрывов, от пропитанного потом сценического костюма и мятой одежды, от вездесущей пиротехнической вони и смены пейзажа за окном их гастрольного автобуса, фургона, поезда, самолета — все это начинало сводить его с ума. Он желал тишины и покоя, возможности побыть вдали от этой суеты. Он просто хотел погрузиться в монотонную череду дней и ночей, не делая ничего, кроме игр с детьми, сна и еды.       И больше всего Пауль хотел сбежать от людей, окружавших его, заменить этих упрямых тупиц на тех, кто пытался понять его. Это хуже, чем просто быть одному, размышлял он, с отвращением бросая полупустой дорожный тюбик зубной пасты на маленькую полочку над раковиной в ванной комнате очередного скучного гостиничного номера. Скоро, подумал Пауль, скоро он наконец-то сможет выбросить всю эту дорожную утварь, потому что дома ему не понадобится ничего дорожного.       Вся эта ситуация казалась еще хуже, потому что на самом деле он не должен был чувствовать себя одиноким — он всегда был окружен людьми. Более того, большинство из них он мог назвать своими друзьями — в конце концов, у них были общие смех и пиво, цели и интересы. А еще у него был Рихард, в последнее время чаще в его гостиничном номере, делящий с ним постель.       Тем не менее, это не слишком помогало — Пауль был сыт по горло каждым из своих коллег. От едких замечаний Флаке — хотя, слава небесам, он избавился от этой мерзкой привычки вскользь высмеивать их с Рихардом отношения, которые, если подумать, уже и отношениями-то не назовешь — Пауль теперь мог только утомленно ухмыляться. Кроме того, Пауль устал от его разговоров о том, что ему не совсем нравится то, что они делают, и от его нелепой ностальгии по прошлому. В последнее время Тилль был угрюм почти все время, особенно когда что-то шло не так во время шоу — а это случалось довольно часто — и каким-то образом угрюмость Тилля была заразной, что усугубляло общее состояние уныния Пауля. Из всех шестерых только Шнайдер, казалось, сохранил искорку бодрости, но это, как оказалось, скорее действовало Паулю на нервы, чем поднимало настроение. И он был почти уверен, что постоянное постукивание перкуссиониста по различным предметам вызовет у него тик. Олли был еще более немногословен, чем обычно — возможно, почувствовав общее настроение этого ада на колесах и желая отстраниться от него, пока оно не поглотило и его тоже. Пауль решил держаться рядом с ним, надеясь сохранить последние крупицы здравого смысла. Однако он не был уверен, что это помогает.       Что касается Рихарда, то отношения, в которые они в конце концов погрузились, были настолько странными, что Пауль даже не мог их как-то обозначить. Они больше не спорили, по крайней мере, не так часто и яростно, как раньше, они могли разговаривать и даже слушать друг друга в особенно удачный день. Однако Пауль не мог сказать, что то, что у них было сейчас, было лучше, чем то, что было раньше. По крайней мере, тогда было достаточно огня, чтобы мгновенно разжечь их страсть.       Теперь же даже это крошечное облегчение почти исчезло, что только усилило его ужасное чувство одиночества. Даже когда они с Рихардом засыпали вместе, что по какой-то непостижимой причине происходило довольно часто, вопреки их политике "бей-беги", они все равно оставались чужими людьми. Но, в отличие от незнакомцев, у них было много общих воспоминаний, которые, несомненно, должны были сблизить их и помочь установить необходимое доверие. Но на самом деле они ничего такого не делали, а только тащили за собой, как какой-то тяжелый груз, отягощающий и угнетающий, душивший их обоих.       В последнюю ночь тура Пауль не удивился, увидев, что Рихард лежит, вытянувшись на кровати в его комнате, и лениво переключает каналы телевизора, но ни один из них не смотрит дольше двух секунд. Непроизвольный вздох замер на губах Пауля, когда он заметил его. Он не мог сказать, что не хотел видеть Рихарда, но и не мог сказать, что хотел. Более того, ему просто было все равно, и это было самое печальное.       — Во сколько ты завтра уезжаешь? — небрежно спросил он, перекидывая свое мокрое полотенце через спинку одного из тяжелых деревянных стульев.       Рихард направлялся прямо в Нью-Йорк, а Пауль собирался в Берлин, а это означало, что эта ночь — фактически все, что у них осталось. Он ожидал хотя бы немного больше эмоций, облегчения, если не больше, но становилось очевидным, что не осталось ничего, кроме усталого безразличия. Он искренне надеялся, что Рихарду не придет в голову трахнуть его сегодня до потери сознания. Или наоборот, это уже не имело значения. Осознание этого факта оставило горький привкус в горле, и он снова задался вопросом, как они вообще дошли до этого. Как это ни смешно, Пауль хотел, чтобы они могли еще раз поиздеваться друг над другом, выкрикивая проклятия и сыпля оскорблениями, а потом просто трахаться до потери пульса вместо этой жалкой апатии, в которой они жили уже несколько месяцев подряд.       — В начале первого, — вздохнув, Рихард выключил телевизор и, наконец, бросил на него вялый взгляд. — Ты?       — Вечером, — Пауль устало растянулся на животе рядом со своим согруппником.       — Тогда меня не придется выгонять отсюда с первыми лучами солнца, что уже хорошо.       — Ты планируешь остаться на ночь?       Пауль внутренне скривился — они говорили так, словно были соседями по комнате в общежитии, проводящими последнюю ночь в одной комнате, стремящимися избавиться друг от друга, но все еще испытывающими легкую ностальгию по всему тому, что они пережили вместе. Хотя, разве это не было именно тем, чем они стали?       — У тебя есть какие-то планы? — одна из идеальных бровей Рихарда пытливо изогнулась. — Я думал...       — Нет, — Пауль покачал головой, одарив его слабой, усталой улыбкой. Ему пришлось прервать его, прежде чем Рихард успел высказать то, о чем он думал — он не хотел этого слышать, что бы это ни было. — Оставайся, все в порядке.       Взгляд Рихарда задержался на его лице на некоторое время, заставив Пауля почувствовать странный дискомфорт. В этом взгляде было что-то такое, что он не мог определить, и ему это не нравилось. Возможно, это была грусть, возможно, разочарование, а может быть, и то, и другое, а у Пауля было достаточно собственных разочарований, чтобы оставались силы на заботу о Рихарде.       — Тогда мне выключить свет? — спросил Рихард, слегка кивнув, как бы подтверждая какую-то мысль, которую он предпочел бы оставить невысказанной.       — Было бы исключительно мило с твоей стороны, — Пауль подавил зевок, зарывшись лицом в подушку.       — Видишь, я не всегда так ужасен, как ты думаешь, — Рихард невесело усмехнулся и поднялся с кровати. — Временами я даже могу быть милым.       Последнее замечание застало Пауля врасплох, и он поднял голову, чтобы посмотреть, как Рихард устало ковыляет к выключателю на стене.       — Я... — он открыл рот, но резкая смена света на темноту заставила его прерваться на полуслове.       В следующий момент Пауль почувствовал благодарность за эту небольшую заминку, иначе он бы продолжил и в итоге спросил бы Рихарда, какого черта он вообще сюда пришел, если не для того, чтобы начать ссору — очевидно, в последнее время они жили слишком мирно. Однако мгновения хватило, чтобы напомнить ему, что, в конце концов, это их последняя ночь вместе — последняя на без понятия сколько времени — и было бы невероятно глупо тратить ее на придирки к словам и раздирание старых ран. Поэтому, несмотря на себя и свое негодование, Пауль поджал губы и, вздохнув, скользнул под одеяло, повернувшись спиной к своему согруппнику. Какая-то его часть все еще желала тепла Рихарда — скорее всего, просто по привычке — но другая хотела, чтобы он просто ушел, пока они не превратили эту ночь в катастрофу. Пауль определенно предпочел бы, чтобы Рихарда здесь не было вообще, чем чтобы он начал здесь орать.       Матрас на другой стороне кровати слегка прогнулся, когда Рихард устроился поудобнее, заставив Пауля вздрогнуть от внезапно нахлынувшего на него прохладного ночного воздуха. Но уже через мгновение он снова был согрет, когда руки Рихарда надежно обхватили его талию, притягивая его немного ближе к теплу своего тела. Он почувствовал тихий вздох, приглушенный затылком, неуверенный и печальный, как и взгляд Рихарда за несколько минут до этого.       Это определенно не сулило ничего хорошего.       О, ради Бога, только не сегодня! Им больше не нужна была пустая, никчемная болтовня, не сейчас, когда все это наконец-то подходит к концу. Пауль пожевал губу, с тревогой ожидая, что скажет Рихард. Он знал, что тот это сделает, и ему не пришлось долго ждать.       — Как ты думаешь, мы когда-нибудь снова будем вместе? — спросил Рихард, не уточняя, о ком именно идет речь.       Он имел в виду группу? Или только их двоих? Что касается Пауля, то все, о чем он мог думать, это о своей замечательной большой кровати в собственном доме, за тысячи миль отсюда.       — Неужели нам действительно нужно говорить об этом прямо сейчас? — удрученно вздохнул он, повернув голову так, чтобы относительно хорошо видеть лицо своего партнера сквозь темноту.       Рихард бросил на него еще один долгий, лишенный эмоций взгляд, столь нехарактерный для него, а затем покачал головой.       — Нет, — тихо пробормотал он. — Нет, ты прав. Давай просто ляжем спать.       — У нас будет все утро завтра, чтобы обсудить это, если хочешь, — Пауль питал кроткую надежду, что Рихард этого не хочет.       — Да, конечно, — На этот раз Рихард слегка кивнул ему. — Спокойной ночи.       Пауль молча кивнул в ответ, чувствуя, как облегчение, вызванное тем, что им только что удалось избежать этого разговора, приобретает более горькое послевкусие.       Рихард довольно скоро заснул — Пауль понял это по его ровному дыханию и тяжести в его руках. Его собственный сон упорно ускользал от него, и, по какой-то невезучей случайности, вопрос Рихарда тоже не выходил у него из головы, заставляя его снова и снова задаваться вопросом, что ждет их всех в будущем.       Ночные часы были в списке самых нелюбимых вещей Пауля — если он не спал и оставался один в это время, то мысли неизбежно уводили его в самые мрачные уголки души, показывая все в таком депрессивном свете, что возникало отчаянное желание напиться вусмерть.       Именно это и происходило с ним в данный момент. Минуты тянулись так медленно, что он буквально слышал, как они проползают в темноте. Он чувствовал тепло тела Рихарда рядом со своим, но оно не проникало в его сердце, чтобы согреть его. Он чувствовал руку, крепко державшую его, но знал, что в этом прикосновении больше не осталось страсти. Рихард был так близко, но он чувствовал себя так одиноко, словно остался на необитаемом острове где-то на другой планете в совершенно другой Вселенной.       Пауль продолжал лежать неподвижно, пока последние зерна надежды заснуть не покинули его окончательно. Если он сейчас чувствует себя так жалко, то в каком состоянии он будет к утру, когда ему придется прощаться с Рихардом и делать вид, что все просто замечательно? Это было лицемерием — оставаться здесь и обманывать себя, полагая, что все может быть в порядке. Ничего не было в порядке, не было уже много лет и, скорее всего, никогда не будет.       Пауль подавил вздох, высвобождаясь из теплых объятий своего согрупника. Ему нужно было быть осторожным, чтобы не разбудить Рихарда — меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы его пытались вывести на чистую воду. Пошарив в темноте, он наконец нашел свою одежду, схватил ее и прокрался в ванную, где тихо оделся, побрызгал водой на изможденное лицо и, возблагодарив небеса за то, что был так предусмотрителен и заранее собрал свою сумку, вернулся в темную комнату.       — Пауль? — сонный голос Рихарда заставил его замереть на полушаге возле своего чемодана.       Ну вот, началось, — выругался Пауль под нос, на цыпочках возвращаясь к кровати.       — Ш-ш-ш, спи, — пробормотал он, наклоняясь так близко, что его губы почти коснулись губ Рихарда.       — Уже утро? — Рихард прищурился на него сквозь темноту, издав протяжный зевок.       — Нет, — прошептал Пауль в ответ, осторожно поглаживая всклокоченные волосы.       Будет ли он скучать по ним? Внезапно задался он вопросом, проклиная себя за такие нелепые мысли. Но какое это имело значение?       — Ты куда-то собираешься?       Судя по сонным интонациям, Рихард все еще больше спал, чем бодрствовал, и это придало Паулю больше смелости.       — Нет, глупый, я здесь, — солгал он с горькой улыбкой на губах, мгновение спустя позволив им мягко прижаться к губам Рихарда. Видимо, он не мог просто уйти, не поцеловав его на прощание, с грустью подумал Пауль. — Спи, Рих.       Рихард ничего не сказал, и Пауль на всякий случай остался сидеть на корточках рядом с кроватью, пока не убедился, что его коллега-гитарист снова отключился. Затем он вздохнул, бросил на Рихарда еще один долгий, задумчивый взгляд, снова вздохнул, взял свою сумку и, как можно тише, на цыпочках вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Конечно, сидения в терминале аэропорта, дополненные крепким алкоголем, не могут быть хуже, чем эти бесплодные попытки заснуть рядом с Рихардом. Лучше бы он вообще не спал этой ночью.       2003 год, Нью-Йорк.       Двенадцать долгих месяцев назад, направляясь в аэропорт по пустынным ночным улицам, Пауль был уверен, что это единственно верное решение — уехать, не сказав ни слова. За последние несколько лет они так и не смогли найти нужных слов, поэтому, очевидно, не было смысла пытаться быть красноречивым прямо здесь и сейчас.       С тех пор Пауль ничего не слышал от него. Они просто погрузились в молчание, делая вид, что друг друга вообще не существует. Рихард, должно быть, обиделся на него за то, что он оставил его в ту ночь, Пауль уверен в этом. Правда, в их телефонном разговоре несколько дней назад обиды не было, но он не смеет обманывать себя, полагая, что Рихард чудесным образом забыл и простил ему все. Нет, было слишком много разногласий, обвинений и горьких слов, чтобы позволить всему этому остаться в прошлом. И вот теперь, когда самолет наконец-то приземлился на американской земле, Пауль чувствует еще большую тревогу и беспокойство. Уже слишком поздно, но ему хочется снова включить режим неведения и притвориться, что на карте мира нет такого города, как Нью-Йорк. Но Тилль, конечно, был прав — они просто не могут вечно избегать друг друга, и, видимо, настал решающий момент.       Тем не менее, оказавшись вне замкнутого пространства самолета, Паулю становится заметно легче. Небо над головой бесконечно голубое, с россыпью маленьких белых облачков, блестящих в теплых лучах летнего солнца. Наверное, шел дождь, размышляет Пауль, надевая очки и спускаясь по лестнице — воздух сырой и влажный, отчего кажется, что на улице жарче, чем на самом деле.       Должно быть, именно эти жалкие воспоминания заставляли его чувствовать себя таким расстроенным на протяжении всего шестичасового перелета, а воспоминания не имеют ничего общего с настоящим, пытается убедить себя Пауль, ожидая своей очереди на посадку в автобус аэропорта. Воспоминания остались в прошлом, а прошлое давно прошло, верно? Он почти уверен, что не осталось ничего от тех чувств, которые он когда-то испытывал там, в крошечном домике, затерянном среди высоких сосен и голубых холмов в штате с красивым названием Вирджиния. Да и зачем ему вообще что-то чувствовать, если с тех пор прошло столько времени? Если бы это чувство не осложняло все, они могли бы даже снова стать друзьями. И вдруг это кажется Паулю настолько простым, что он удивляется, как они не пришли к такому же выводу давным-давно. Ну, тогда они были ослеплены гневом, и у них обоих было достаточно возможностей успокоиться, вести себя как взрослые люди и просто двигаться дальше.       Чувствуя себя немного лучше, Пауль идет по указателям, которые показывают путь к зоне выдачи багажа, а затем к выходу из оживленного терминала аэропорта. Он все еще не знает, какой реакции ему следует ожидать от Рихарда — холодности, отчуждения или неожиданного восторга — но ему кажется, что сейчас он может справиться с чем угодно. Он приехал сюда, чтобы наконец-то все исправить, и на этот раз он не собирается облажаться.       Он не сразу замечает Рихарда. Он ждет возле своей машины — немецкой машины, замечает Пауль со странным теплым чувством, как будто это доказывает, что мужчина все еще не превратился в местного жителя этого горда и страны. В его руке тлеет сигарета, а глаза скрывают очки. Его волосы уложены в привычном беспорядке, а кожа покрыта легким загаром, который ему очень идет. Все это так похоже на Рихарда, что заставляет Пауля ухмыльнуться, когда он направляется к своему коллеге.       Рихард, должно быть, тоже заметил его, потому что его сигарета тут же улетела в сток, и он взмахнул рукой, широкая ухмылка осветила его задумчивые черты. Он так искренне и открыто улыбается, что сдержанная ухмылка Пауля мгновенно превращается в ответную улыбку. Он ловит себя на мысли, что это было последнее, чего он ожидал от их первой встречи — что они будут улыбаться друг другу, как имбецилы.       Но вот они здесь, и именно это и делают.       Когда Пауль подходит достаточно близко, Рихард наконец-то снимает солнцезащитные очки, и самое удивительное, что эта лучезарная, искренняя улыбка отражается и в его глазах. И прежде чем Пауль успевает задуматься о том, как давно он видел такие необычные вещи, или даже сказать "привет", если уж на то пошло, его хватают и затягивают в такие давно забытые, дружеские и такие великолепно крепкие объятия, что он едва может дышать.       Он встречает Рихарда ответными, чуть менее уверенными объятиями, и внезапно его осеняет, почему ему никогда не было легко отказаться от того, что у них было, как бы они это ни называли. Крепкие руки, обнимающие его, буквально заставляют вернуться в его голову все те отгороженные воспоминания. Хуже того, это не только воспоминания — его захлестывают физические ощущения, словно огромная, смертельная волна, и все они до боли знакомы: ощущение ладони Рихарда, поглаживающей место между лопатками — он всегда так делал, словно по привычке; смесь запахов его лосьона после бритья, геля для волос и сигарет; теплое дыхание, касающееся горла чуть выше воротника рубашки-поло, грубое прикосновение подбородка к тому же месту.       Руки Пауля обхватывают талию Рихарда словно по собственной воле, а после еще крепче, когда он слышит очень тихое, но все же очень отчетливое "Спасибо".       Ему не нужно спрашивать, за что Рихард его благодарит — он и так это прекрасно знает. За то, что он приехал. За то, что он сделал этот первый шаг в неизвестность, и, к своему искреннему замешательству, Пауль понимает, что больше не хочет этой "неизвестности". Он хочет чего-то знакомого, чего-то, что он хорошо знает.       Однако ему приходится сделать шаг в сторону. Вокруг них полно людей, и стоять вот так, прямо перед переполненным аэропортом Кеннеди, определенно не слишком хорошо. Кроме того, Пауль пришел сюда не для того, чтобы вернуть их в ту бездну, где все было знакомо. Ему это не нужно. Он по-прежнему намерен раз и навсегда покончить с этим чертовым "я люблю тебя".       — Рад снова тебя видеть, дружище, — говорит Пауль, когда он наконец отстраняется, пытаясь стряхнуть нахлынувшее на него мимолетное наваждение. Однако он не может сдержать широкую ухмылку, и лучезарная улыбка Рихарда доказывает ему одно: какие бы намерения у него ни были, ему будет нелегко воплотить их в жизнь по своей прихоти. И уж точно не тогда, когда этот человек улыбается ему так, как сейчас.