Возвращаясь к тебе

And oh what a feeling Inside of me It might last for an hour Wounds aren’t healing Inside of me Though it feels good now I know it’s only for now The feeling is intense You grip me with your eyes And then I realise It doesn’t matter.*

      2003 год, Нью-Йорк.       Пауль наблюдает за тем, как ночь опускается на шумные улицы города, который никогда не спит, из окна гостевой спальни в квартире Рихарда, в кои-то веки не испытывая беспокойства. Темнота действует на него успокаивающе, как и постоянная спешка и суета, столь характерные для этого места. В воздухе снова витает запах дождя — Рихард сказал ему, что дождь лил все утро — и это действительно делает летнюю жару немного более терпимой. Есть и множество других запахов — асфальта, нагретого за палящий день, соли, принесенной из гавани легким вечерним бризом, и еще немного пива, которое, должно быть, кто-то пролил под его окном. Пауль делает глубокий, медленный вдох, вдыхая этот типично летний аромат и глядя на все еще краснеющую полоску неба далеко на западе, виднеющуюся между окружающими зданиями.       Помимо ароматов, воздух также наполнен звуками лета. За окном растет несколько деревьев, и, к своему искреннему удивлению, Пауль вполне отчетливо слышит слегка приглушенный шелест их листьев. Изредка проезжают машины, а мотоциклы наполняют тишину внезапным ревом, проносясь по прямым проспектам. Из бара за углом доносится чей-то пьяный смех, кто-то тихо разговаривает, но Пауль не может разобрать слов.       Он удовлетворенно улыбается сам себе — это был долгий, но приятный день. Он не ожидал, что все сложится и вполовину так хорошо, как сложилось, пока он был еще в самолете, зажатый в тиски горьких воспоминаний. Рихард так и не спросил его о причине сегодняшнего визита — к огромному облегчению Пауля, потому что он до сих пор не знает, что именно сказать. Он знает, что рано или поздно ему придется собраться с мыслями, но он рад, что Рихард дал ему возможность перевести дух и сначала принять все это.       Вместо того чтобы погружаться в прошлое и вспоминать обиды, как только Пауль освоился, они отправились на очень поздний обед в одно из уютных кафе под открытым небом. Оно находилось недалеко от дома Рихарда, и они могли говорить там сколько угодно, не опасаясь, что их узнают или прервут. Оказалось, что им нужно было многое пересказать о том, что происходило в их жизни, поэтому они просидели в этом маленьком уединенном месте несколько часов. В итоге они заказали еще и ужин.       Пауль был удивлен, узнав, что брак Рихарда находится на грани распада. Ну, "удивлен" — это не то слово, если учесть, что его коллега по группе любил наслаждаться женским вниманием. Тем не менее, когда он в последний раз видел его и его жену вместе, они выглядели вполне счастливыми, так что Пауль полагал, что брак действительно помог сделать мужчину более верным. Однако этот последний раз случился довольно давно, и Пауль должен был догадаться, что что-то не так, как только он переступил порог дома Рихарда — даже сама квартира казалась запущенной, безжизненной, как будто в ней чего-то не хватало. Что ж, чего-то действительно не хватало — жены Рихарда, для начала.       — Мы так и не смогли найти взаимопонимания, — заметил Рихард, отпивая глоток кофе и глядя на улицу за пределами маленькой террасы, где они отдыхали.       Мимо прошла женщина с маленьким мальчиком лет двух на руках, одетая так, словно собиралась на какой-то торжественный ужин, на впечатляюще высоких каблуках, выставляя напоказ свои бедра, которые были не менее впечатляющими, чем ее обувь. Рихард проследил за ней задумчивым взглядом, а Пауль изо всех сил старался сдержать ухмылку. Некоторые вещи просто никогда не меняются.       — Она хотела семью и все, что с ней связано, а я...       — А ты просто хотел потрахаться, — закончил Пауль. Он пожалел, что не промолчал, когда заметил, как губы Рихарда растянулись в кислой ухмылке. — Черт, извини, я не...       — Не, вообще-то ты прав, — фыркнул он, медленно вращая чашку с кофе. — Это то, что я сделал, на самом деле, так что она имела полное право уйти.       — Так как давно вы расстались?       — Несколько месяцев назад. Она уехала к родителям в... — Рихард запнулся, растерянно глядя на черную фарфоровую сахарницу. — Я даже не помню, куда. Видишь, я был ужасным мужем.       — Ну, может быть, вам просто нужно было отдохнуть друг от друга? — предположил Пауль, просто ради того, чтобы вести себя как старый добрый друг, когда его осенило, что именно это и сделали Рихард и он, и вот они здесь, казалось, ладят лучше, чем когда-либо за последние годы. Однако он оставил это замечание при себе.       Рихард только покачал головой, позволяя своему взгляду вернуться на улицы.       — Она не вернется, потому что некоторым вещам просто не суждено сбыться. Ей лучше жить одной, это точно. И мне тоже.       — Значит, ты хочешь сказать, твоя большая квартира не так уж и пустовала?       — Ну... — Рихард хихикнул, и Пауль усмехнулся в ответ. Нет, некоторые вещи никогда не менялись, и Рихард, ненавидящий оставаться один в постели был одной из них.       — Я так понимаю, то тут, то там.       — Постоянной девушки нет — я все еще женат, в конце концов, — улыбнулся Рихард. — И парня тоже нет.       Пауль улыбнулся в ответ, не особенно довольный тем, что вдруг почувствовал знакомый укус ревности при слове "парень". Однако он постарался стряхнуть это ощущение — любая ревность давно должна была стать для него неважной. Уже не имело значения, с кем спит Рихард. Ведь так?       — А я теперь чист, — сказал Рихард, меняя тему.       — О? — Пауль поднял бровь, радуясь возможности избежать щекотливой темы чьих-либо отношений.       — Да, завязал с наркотиками.       Рихард сделал глоток кофе и сморщил нос, так как он, должно быть, остыл.       — Это была инициатива Кэрон. Не знаю, как ей удалось убедить меня, но я рад, что она это сделала.       — Ну наконец-то хорошие новости! — Пауль игриво ударил его по предплечью.       — Из-за этого с написанием песен дела обстоят не очень хорошо, но у меня получается. Просто нужно искать вдохновение в другом месте.       Тогда Рихард шутил и смеялся, рассказывая ему о том, как он борется со своей зависимостью, как будто это самое легкое дело на свете, и это заставило Пауля задуматься о том, как много было скрыто от него за беззаботным шутовством. На самом деле, еще в Берлине, в одной из своих многочисленных попыток образумить Пауля и убедить его сделать первый шаг к решению своих проблем с Рихардом, Шнайдер уже упоминал о том, что Рихард находится в реабилитационном центре. Тогда Пауль не воспринял это всерьез, но, в конце концов, это стало своего рода сигналом к пробуждению. Теперь, когда он наконец-то смог увидеть Рихарда воочию, с грустью в глазах, с несколькими новыми морщинами над бровями и более глубокими, сбегающими от уголков губ, он вдруг понял, что его согруппник на самом деле не похож на эпатажную рок-звезду, живущую жизнью своей мечты в благословенной Америке. Наоборот, он выглядел так, словно прошел через ад, и все это в одиночку...       Сейчас одна только мысль об этом заставляет Пауля вздрогнуть — хотя прошло уже немало времени с момента его собственного решения отказаться от этой привычки, он прекрасно помнит, скольких усилий ему стоило отказаться от наркотиков, даже самых легких. И в то время Рихард все еще был с ним, и Пауль не может выразить, как он благодарен ему за то, что он не оставил его в одиночестве. Он может только надеяться, что жена Рихарда сделала то же самое для него, когда он больше всего в этом нуждался.       Еще одна вещь, удерживающая Пауля от того, чтобы наконец свернуться калачиком в своей постели и отключиться — это вопрос о том, исчезла ли та физическая тяга, которая когда-то так сильно связывала их вместе. Здесь, в темноте его спальни и без Рихарда, Пауль считает это вполне возможным — разве они только что не доказали, что могут разговаривать цивилизованно, не срывая друг с друга одежду и не оставляя синяков и засосов по всему телу? Эта ночь, наполненная приятной, дружеской болтовней, была идеальной до невозможности, и у него до сих пор не возникло ни единого желания трахнуть Рихарда до самозабвения, как это бывало раньше. В конце концов, это, наверное, хороший знак, — заключает Пауль. Если так пойдет и дальше, то есть надежда, что в конце концов они смогут пережить этот шторм, который бушует уже слишком долго. Правда, где-то глубоко внутри него все еще теплится сомнение, стоит ли этому особенно радоваться, но Пауль отбрасывает эту мысль прежде, чем она успевает завладеть им.       Мягкий щелчок открывающейся двери доносится до его ушей именно тогда, когда Пауль собирается покинуть свой наблюдательный пункт у окна. Он немного удивлен, увидев Рихарда, заглядывающего в этот час через дверной проем.       — Я думал, ты будешь спать, как убитый, — шепчет Рихард, как будто не хочет никого будить, хотя они единственные жители этого дома и оба, как оказалось, бодрствуют.       — Ты тоже не в постели, — так же тихо отвечает Пауль, внезапно ощущая прохладный ночной воздух, проникающий под край его футболки. Это заставляет его вздрогнуть, и он делает пару шагов от окна. Или это только сквозняк виноват? — Этот город лишил тебя сна?       — Не город, — качает головой Рихард. — Определенно не город.       Пауль видит, как он улыбается. В комнате темно, но света, просачивающегося снаружи, все же достаточно, чтобы увидеть мягкую ухмылку, задерживающуюся на губах Рихарда, уверенно шагающего по комнате. Пауль знает эту улыбку досконально, так же как и эту эмоцию в глазах Рихарда. Разве кто-нибудь когда-нибудь мог устоять перед ним? На какое-то мгновение Пауль мысленно высмеивает себя за то, что был таким идиотом, полагая, что между ними больше не осталось страсти. И снова он остался дураком. В мгновение ока Рихард оказался рядом, достаточно, чтобы его губы прошлись по челюсти Пауля, пока не остановились на его серьге.       — Я не мог заснуть, зная, что ты в соседней комнате. Ближе, чем мы были за целый чертов год.       Дыхание Рихарда вызывает целую стаю мурашек, которые тут же покрывают шею Пауля, устремляются вниз по рукам и позвоночнику, заставляя его дрожать. "Наконец-то", — хочет добавить он. "В соседней комнате, наконец-то". Но он не может больше сопротивляться — говорить означало бы оторвать собственные губы от теплой кожи Рихарда, а он уже слишком занят тем, что покрывает его шею нерешительными поцелуями.       Если и есть кто-то, кто может сопротивляться прикосновениям Рихарда, то это точно не Пауль; да и зачем ему это? Это приятно, успокаивает, отвлекает от всех умственных рассуждений, которыми он занимался весь день, и для этого ему нужны только пять основных чувств.       Какое-то время они неторопливо целуются, как бы заново знакомясь друг с другом, вспоминая мягкость губ и вкус чужого рта. Хотя этот медленный темп действительно очень приятен, вскоре его перестает хватать, и Пауль нетерпеливо просовывает свои прохладные руки под футболку Рихарда, к манящему теплу его тела. Его кожа на ощупь гладкая и слегка влажная, мышцы Рихарда напрягаются прямо под его пальцами, и Пауль широко раздвигает их — он хочет почувствовать каждую реакцию Рихарда, он хочет знать, так ли ему этого не хватало. Его прикосновения заставляют сбежавшего согруппника прижаться чуть ближе, вжимаясь в него, и Пауль просто не может сдержать пока еще робкий, слабый стон, слегка покусывая зубами нижнюю губу партнера. Это дает свободу языку Рихарда, и он без колебаний проводит им по зубам и губам Пауля, заставляя его мозг полностью отключиться. Пусть будет, что будет, рассеянно размышляет он, совершенно не собираясь отказываться от их секса и вместо этого предоставляя своему любовнику больший доступ, открывая рот чуть шире, ощущая на кончике языка давно забытую горечь сигарет.       Футболка Рихарда упрямо продолжает мешать, и Пауль делает попытку снять ее, его руки трясутся, как будто у него лихорадка. Рихард делает то же самое для него, и во время этого короткого перерыва, прежде чем они вернутся к более срочным делам, Пауль ловит взгляд своего партнера. Чистая страсть, которую он видит в нем, почти достаточно сильна, чтобы рассеять тьму вокруг, и он больше не удивляется, как Рихарду удается заставлять его делать это снова и снова, даже после того, как эти отношения длятся уже почти пятнадцать лет. Очевидно, это в его природе — быть способным заставить того, кого он хочет, чувствовать себя желанным, нужным, обожаемым, и Пауль не мог сопротивляться этому с самого первого дня.       Проходит совсем немного времени, и они стоят на коленях на мягком пружинистом матрасе кровати в гостевой комнате, лицом друг к другу, полностью обнаженные и дрожащие, когда легкий сквозняк из открытого окна проносится по их разгоряченной коже. Пауль видит, как трепещут темные ресницы его любовника, как влажный кончик языка скользит по его полным губам, когда они расходятся в предвкушении очередного глубокого, голодного поцелуя. Пока его руки заняты воспоминаниями о том, как приятно тело Рихарда на ощупь, Пауль позволяет своему очарованному взгляду блуждать, вбирая в себя каждую маленькую, почти забытую деталь — резко очерченную линию челюсти Рихарда, его сильные плечи и мягкий изгиб живота — пока он не доходит до очень существенного доказательства того, насколько он, на самом деле, желанен.       Даже если для них двоих не останется ничего другого, кроме этой чудесной близости, то пусть так и будет, думает Пауль — он будет доволен до конца своих дней, если Рихард всегда будет хотеть его вот так, до дрожи в его руках, когда они блуждают по всему телу Пауля, и до дрожи в его дыхании, когда Пауль отвечает ему взаимностью. Пауль открывает рот, чтобы сказать ему об этом, но все, что ему удается сделать, это тихий, придушенный вздох, потому что этот мужчина выглядит настолько аппетитным, что его хочется съесть. Пауль просто не может не хотеть его — каждую его частичку, каждый поцелуй, каждый вздох — и, очевидно, никогда не сможет этого сделать.       Поэтому он заглушает свои задыхающиеся откровения губами Рихарда, когда тот, наконец, берет в крепкую руку их полностью возбужденные члены. Ощущения настолько сильны, что Пауль беспомощно жмурит глаза, прижимаясь лбом к плечу партнера, чувствуя, как пульсирующее проявление желания его любовника прижимается к его собственной плоти: тонкая, горячая кожа плавно движется против его собственной. Цепляясь за плечи Рихарда, Пауль оставляет ряд благодарных поцелуев на его ключице, рассеянно думая о том, что готов продать душу самому дьяволу, лишь бы тот дал ему шанс вечно греться в этом блаженстве. Продать, да! Он с радостью отдал бы все, только, пожалуйста, пусть это длится вечно!       — Пожалуйста, — хрипло бормочет Пауль в ответ на свои мысли, выгибаясь бедрами навстречу руке Рихарда и позволяя ладоням скользить вниз по бокам, пока они не достигают упругих, подтянутых ягодиц партнера.       Кажется, это лучшее приветствие, которое он когда-либо получал за всю свою жизнь, и оно так потрясающе отличается от того, к чему они привыкли за последние несколько лет. Это так великолепно неторопливо, каждая конечность их тел движется с фантастической аккуратностью, направленной на то, чтобы превратить это занятие любовью в настоящий рай.       Ощущения вскоре начинают почти обжигать его чувствительную кожу, единственная влага — это пот на ладони Рихарда и предэкулянт, сочащийся из кончиков их плотно сжатых членов, но Пауль не намерен жаловаться. Это просто чертовски приятно, чтобы беспокоиться о чем-то. Поэтому он отпускает руку с удобного места на пояснице Рихарда и обхватывает их члены с другой стороны, делая самое интимное рукопожатие. Мягко усиливая хватку, он чувствует, как Рихард немедленно отвечает легким сжатием, которое направляется прямо к их набухшим эрекциям. Это вырывает изо рта Пауля тихий стон удовольствия, и он понимает, что уже не знает, чьи губы он кусает. Вскоре он уже не может ни целовать, ни кусать — он просто оставляет свой рот прижатым ко рту Рихарда, пока синхронные движения их рук приближают их к тому, чтобы стать одним существом, одним телом, одним наслаждением. Снова.       И это впечатляет. Это правильное ощущение. Во всей Вселенной нет ничего, кроме них двоих, гармоничных настолько, что между их приглушенными стонами наслаждения и белыми вязкими брызгами, окрашивающими их соединенные руки, проходит всего несколько ударов сердца. Это почти вызывает слезы на глазах и болезненные спазмы в мышцах, и Пауль оказывается на грани того, чтобы снова признаться в своей настоящей, чистой, искренней любви, когда все старые жалобы, претензии и обвинения просто исчезают, делая его неспособным сопротивляться этой всепоглощающей волне удовольствия.       Но когда они, наконец, опускаются на хрустящее постельное белье, мир неизбежно возвращается на свои места. Он буквально втискивается между их влажными, вялыми телами, оттесняя их к противоположным сторонам кровати, как это было уже много раз. Этот мир скучен, холоден и жесток, но Пауль знает, что это они сделали его таким. Есть еще одно осознание, которое медленно приходит к нему сквозь остатки тумана в голове: секс, даже такой приятный, как этот, не является волшебным средством, способным снова все исправить. В конце концов, всегда остаются слова, которые они говорят или сдерживают, и поступки, которые их подтверждают.       Пауль устало открывает глаза, желая, как никогда раньше, подольше побыть в блаженном забвении — он еще не хочет встречаться с этим жестоким и сложным миром. Первое, что он видит — слегка приоткрытое окно, легкий ветерок колышет занавески. На этот раз, однако, он неприятно прохладный, и Пауль мысленно отмечает, что им лучше закрыть окно, пока кто-нибудь из них не умер здесь от холода. Простуда в летнее время была бы ужасно несправедливой. Впрочем, никто никогда не обещал им, что жизнь будет справедливой.       — Пауль? — тихий голос Рихарда отвлекает его от абсурдного созерцания картины мира.       — А? — Пауль поворачивает голову ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть распростертую фигуру Рихарда.       — Почему ты здесь?       Некоторое время назад этот вопрос точно вывел бы Пауля из себя — черт возьми, он здесь, он сделал этот чертов первый шаг, что еще от него требуется?! Но не теперь. Теперь это заставляет его чувствовать страх. Страшно, потому что он все еще не принял решение. Страшно, потому что он запутался. Страшно, потому что он не знает, чего хочет. Сейчас даже меньше, чем раньше.       И серьезно, почему он здесь? Потому что он скучает по Рихарду? Потому что он хочет Рихарда? Потому что Тилль уговорил его приехать? Или, может быть, потому что он хочет покончить с этим, раз и навсегда, как он и планировал? Но так ли это? Пауль так мало знает, что чувствует себя крупицей космической пыли, затерянной в огромной галактике.       — Я... — начинает он, но прерывает себя в нерешительности. — Может, поговорим об этом завтра? — наконец вздыхает он, понимая с некоторой долей стыда и отвращения, что именно это он и обещал Рихарду год назад. То есть пообещал, поднялся и ушел, даже не дожидаясь рассвета. — Я сейчас едва могу связать два слова.       Это звучит фальшиво и отстраненно, но Пауль не может придумать, чем бы это смягчить.       — Да, конечно, — слишком быстро соглашается Рихард.       Матрас сдвигается, когда он переворачивается, скорее всего, намереваясь уйти. Как и раньше. Неужели, в конце концов, ничего не изменилось? С тревогой задается вопросом Пауль.       — Ты, наверное, устал, я пойду, — тихо говорит Рихард, и Пауль чувствует мягкое прикосновение кончиков его теплых пальцев к своему плечу.       Но действительно ли он хочет, чтобы его оставили одного? Разве его не оставляли так уже слишком много раз? Это напоминает Паулю последние несколько лет ада. Если он позволит Рихарду уйти, не будет ли это просто плохим повторением того, от чего они пытаются убежать?       — Нет, — он переворачивается лицом к Рихарду, берет его за руку, прежде чем дать ему возможность отпустить свое плечо. — Останься.       Рихард просто молча смотрит на него в ответ, заставляя сердце Пауля наполниться отчаянием. Он хотя бы сказал это.       — Пожалуйста? — беззвучно произносит он, почти ненавидя себя за это жалкое слово, которое он даже не может правильно произнести.       Рихарду требуется ужасно много времени, чтобы ответить, оставляя Пауля в напряженном ожидании.       — Тогда я принесу другое одеяло, хорошо? Этого на двоих не хватит.       Слабая улыбка Рихарда приносит искреннее облегчение вместо чувства отчаяния, которое Пауль только что испытал. Он слегка кивает, неохотно отпуская руку своего партнера.       Ему не нужно было многого, чтобы совершить этот скачок от печали к восторгу, размышляет Пауль, наблюдая, как Рихард встает с кровати. Если бы ему всегда удавалось заставить его так улыбаться, возможно, ничего плохого с ними никогда бы не случилось. Ничего такого, что могло бы разогнать их в разные концы света, где их разделяли бы мили молчания, недоверия и непонимания. Пауль чувствует все эти мили даже сейчас, когда они находятся в одной комнате и в одной постели.       Устало вытащив из-под себя одеяло, он вытянул уставшие конечности, следя взглядом за каждым движением Рихарда, особенно за тем, как напрягается и расслабляется его красивая, круглая задница, когда он идет к двери. А потом, когда он возвращается с еще одним свернутым одеялом под мышкой и дополнительной подушкой, Пауль позволяет себе буквально пировать на великолепном теле перед ним. Одно он знает точно — он обожает каждую черточку Рихарда: его подтянутую фигуру, спутанный беспорядок темных волос, нежный изгиб живота и уже ослабевшую эрекцию. Как может смертный человек выглядеть так же, как мраморная статуя какого-то древнего бога? Удивляется Пауль, завороженный этим зрелищем. Отсутствие должного освещения в спальне только усиливает сходство.       А ведь когда-то это совершенство принадлежало ему. Полностью. Телом и душой.       Все тело Пауля желает заключить Рихарда в свои объятия, прижать его к себе, целовать, снова и снова повторяя, как он прекрасен, и как ужасно необходим, и как повезло Паулю, что у него есть возможность быть так близко. И как сильно он влюблен... Потом он моргает, чтобы прервать этот неконтролируемый поток мыслей и видений — он ведь не за этим сюда приехал, правда? Нет, он не собирается повторять ту же ошибку, по крайней мере, до того, как они, наконец, все обсудят.       Поэтому, когда Рихард скользнул под одеяло рядом с ним, все, что Пауль позволяет себе сделать — это неуверенно нащупать его руку своей и слегка сжать ее.       — Спокойной ночи, — шепчет Рихард, на несколько мгновений позволяя своим губам задержаться на обнаженном плече Пауля.       От этого его вдох снова застревает в горле.       — Спокойной ночи, — вздыхает Пауль, чувствуя, как теплые пальцы так невероятно нежно касаются тыльной стороны его ладони. Он не уверен, приносит ли это прикосновение ему большее блаженство или мучение.