Предначертанное

      Церемония гуаньли для Чанцзэ почти неприлично короткая и скомканная. Никто не приходит к нему, чтобы омыть в пяти ароматных водах и подравнять его волосы, никто не помогает ему просушить их и собрать в подобающую взрослому прическу — Вэй Чанцзэ делает это сам. Сам облачается в скромное ханьфу, всей праздничности в котором — расшитый бамбуковыми ветвями чуть заметными стежками серебра поверх черно-красного шелка биси, да такой же скромный рисунок по краям рукавов и ворота. На расшивку подола чаошена, как полагалось бы, денег ему уже не хватило, ну да и ладно. И этих было жаль, ну да будет у него хоть одно праздничное платье.       В его комнате уже лежит походный мешок, в нем — три сшитых руками Цансэ цянькуня, под завязку набитых всем, что он смог собрать за эти три месяца. Пища, бумага для талисманов, киноварь и чернильные палочки, кисти, лук и стрелы, одеяла, пара пологов, склеенных из рыбьей кожи — такие не пропустят даже самый ужасный ливень, если случится попасть под него в пути. Одежды совсем немного, и вся она — черная да серая, разве что пара чжунъи из красного шелка. Цвета его клана, ныне канувшего в небытие. Ни единой лиловой нитки в его припасах нет, он еще не рехнулся, чтобы позволить обвинить себя в краже имущества Цзян.       Пока же он идет в чужой Храм предков, со странным ощущением смотрит на простенькие таблички из персикового дерева, без позолоты и украшений, с именами родителей. Перед ними и преклоняет колени, мысленно вознося молитву о благополучном разрешении того, что последует за гуаньли. И это будет не пирушка для друзей, не поздравления и не наречение Вэй Чанцзэ новым главой клана Вэй. И он даже не знает, хотел бы он хоть чего-то из перечисленного? Сейчас все, чего ему хочется — это чтобы его выпустили из Пристани Лотоса без слишком громкого скандала. Но это желание, скорее всего, мало осуществимо. Фэнмянь... то есть, наследник Цзян, скорее всего, не простит ему такого побега. Но Чанцзэ за прошедшее время пересмотрел свое поведение и привычки, и нашел много такого, за что стыдно перед самим собой и покойными родителями. Они никогда — он уверен! — не обрадовались бы сыну-приспособленцу, готовому расстелиться ковриком, лишь бы удержаться в ордене. Вот он и не станет.              Вэй Чанцзэ смотрит на дешевую побрякушку, что вроде как должна изображать его гуань. Это ведь даже не серебро, это медь, просто узкая изогнутая полоска меди с отчеканенным на ней бамбуком. И медная же спица-зан с красной яшмовой бусиной на навершии. Он смотрит и молча наклоняет голову перед опекуном, позволяя закрепить гуань поверх собранных в пучок волос. Резкое движение рвет волоски, выдавая не самое ровное отношение главы Цзян, но Чанцзэ молча принимает и это.       Полсяоши спустя он садится на колени перед рабочим столом главы Цзян и дожидается разрешения начать разговор. Еще полсяоши спустя он выходит из его кабинета свободным и абсолютно нищим саньжэнь. В рукаве лежит свиток с печатью главы Цзян, удостоверяющий: вассальные отношения кланов Цзян и Вэй разорваны, клан Вэй прекратил свое существование за неимением земель и людей, человек, заклинатель, именующийся Вэй Чжу, имя в быту Чанцзэ, отныне свободен ото всех обязательств и долгов, волен покинуть Ляньхуа-У и зарабатывать себе на жизнь ремеслом заклинателя, в том числе и на землях ордена Юньмэн Цзян, если это не станет помехой членам ордена. Между строк, в паузах между словами главы Цзян читалось абсолютно ясно и четко: территории Юньмэн Цзян Чанцзэ-саньжэнь лучше покинуть как можно скорее и не появляться на них примерно никогда.       Чанцзэ в последний раз кланяется главе Цзян, заходит за своими вещами в комнату, где из следов его присутствия остался только когда-то в детстве выцарапанный на деревянном изголовье кровати рисунок в виде обвившегося вокруг бамбуковой ветки речного луна. Если бы мог — стер бы и его, но на это уже нет ни времени, ни желания.              Чанцзэ идет к Мостовым вратам. За ними — мост и дорога к Юньмэну, всего в два ли, и те обычно уставлены палатками со снедью, рыбой и прочими дарами Ляньхуа и Чанцзян. Он надеется покинуть резиденцию тихо, но, конечно, зря. За спиной слышен топот и злой выкрик:              — Вэй Чанцзэ!              Он останавливается, успевая повернуться и отшагнуть в сторону, пропуская мимо плеча сжатый кулак. Хорошо, не меч.              — Наследник Цзян.              — Предатель! Ты обещал быть всегда со мной!              — Этот Вэй просит простить его, но не может припомнить такого обещания.              Это правда. Он, каким бы взбалмошным ни был в детстве, достаточно внимательно относился к тому, что говорит и кому. Когда воспитываешься в правящем клане, привыкаешь делать это очень быстро, иначе можно попасть в большую беду, из которой после выберешься разве что потеряв что-то важное, как лиса, отгрызающая себе лапу, чтобы выбраться из силков. Так что обвинение, хоть и болезненное, но все же несправедливое.              — Ты! Ты служишь клану Цзян!              — Этот Вэй — не слуга, а теперь и не вассал клана Цзян, это засвидетельствовал сам глава Цзян.              Чужая ладонь сгребает ворот ханьфу на его груди, и Чанцзэ почти ждет еще одного удара, но наследник Цзян отталкивает его и кричит:              — Ну и проваливай! И не показывайся мне на глаза, Вэй Чанцзэ! Никогда! Никогда не возвращайся, ты слышишь?!              Чанцзэ молча кланяется, разворачивается и уходит, за вратами бросая серебряный колокольчик с лиловой кистью одному из караульных. Тот прячет клановый знак в цянькунь и молча салютует бывшему товарищу по ордену мечом.       Чанцзэ видит в конце дороги белый силуэт и ускоряет шаг.              Цансэ, азартно торгующаяся с продавцом жареной рыбы, разворачивается от прилавка как раз вовремя, чтобы сделать шаг и повиснуть у него на шее с радостным возгласом. Чанцзэ знает: у его невесты слух острее, чем у кошки, и крики Цзян Фэнмяня она точно слышала; он благодарен ей за то, что после она никогда не заговаривает с ним о том, чтобы вернуться в Юньмэн, несмотря на то, что оба скучают по необъятным просторам Озерного края.