Тень Блэка. Наследие тьмы

      Илития, едва держась на ногах, стояла у пыльного кресла. Её лицо было бледным, а дыхание тяжёлым, но чувство облегчения всё же сквозило в её усталых глазах. С одной стороны от неё стоял Сириус, с другой — Римус. Люпин, мягко взглянув на дочь, протянул ей небольшой кусочек шоколада. Илития благодарно кивнула и приняла его, чувствуя, как приятное тепло начинает разливаться по телу, возвращая хоть частичку сил.       Её измождение было заметно всем. После того, как Сириус забрал у неё излишки Магии, она чувствовала себя истощённой, но куда лучше, чем в момент борьбы с бушующим потоком этой Магии. Сдерживать её оказалось почти невозможно.       На полу, всё ещё стоя на коленях, находился Питер Петтигрю. Три волшебные палочки — Гарри, Гермионы и Седрика — были направлены на него. Он даже не пытался сопротивляться, зная, что любой его шаг приведёт к краху. Рон всё ещё лежал на старой кровати, не в силах подняться из-за сломанной ноги.       — Мистер Блэк, — позвал его вдруг Седрик, — не то чтобы я против ваших методов, но что вы сделали с Илитией? Она хоть и выглядит ослабевшей, но куда лучше, чем во время «всплеска» Магии.       — Ещё бы, — хмыкнул Блэк. — Я забрал эту Магию. Ни у кого из вас этого бы не вышло. Такое возможно только между очень близкими родственниками, и лишь если оба обладают невероятной силой. Судьба знала, что этот день наступит… У меня самого почти не осталось прежнего волшебства. Мой дар к невербальному колдовству… Дементоры высосали почти всё. Но у Илитии… в ней Магии слишком много. И это опасно. Римус, лучший учитель, какого только можно пожелать, но даже он не сможет научить её справляться с таким. Ей нужна помощь того, кто уже проходил через подобное.       — И это вы? — тихо спросила Гермиона, опасливо поглядывая на Сириуса.       — Да, — коротко кивнул он. — У меня тоже была эта аура. «Лишняя» Магия. Но после Азкабана всё изменилось. А Илития… Магия могла убить её, и сделала бы это, если бы я не вмешался. Это противоестественно. Её слишком много. Таким количеством Магии не может обладать даже сильный волшебник. Это словно ошибка. Несчастный случай. — Он задумался на мгновение, подбирая слова. — Это как на трансфигурации — попытаться сварить зелье. Понимаете? Магия Илитии словно заколдована. Её поток неестественно увеличивается или уменьшается под влиянием эмоций. В Хогвартсе она всё время была напряжена, и когда злилась, то её Магия превращалось в бушующий огонь. Я видел сам эти изменения. В те моменты, когда следил за тобой… — обратился он к дочке, на что получил лишь лёгкий кивок.       — Хорошо, что ты с нами, Сириус, — сказал Римус мягко. — Я бы не смог ей помочь. И винил бы себя за это.       — Всё будет хорошо, Рим, — пробормотал Сириус. — Теперь всё будет хорошо.       — Это верно, но… — начал Рон, побелевший от боли. Он с трудом приподнялся на локтях, переводя взгляд с Петтигрю на свою раненую ногу. — Что мы будем делать с ним? И с моей ногой? Я сейчас просто с ума сойду…       Римус осторожно коснулся плеча Илитии, словно хотел убедиться, что с ней всё в порядке. Однако, он почти сразу же отошёл, направляясь к Рону, который продолжал лежать на кровати, стиснув зубы от боли. Люпин достал палочку и мягко, но уверенно произнёс:       — Консолидации Минор! — Кончик палочки зажёгся синим светом, а затем Рон почувствовал лёгкое тепло, которое разлилось по его повреждённой ноге. Кровотечение остановилось, а боль утихла, оставив лишь слабый дискомфорт.       — Это временно, — пояснил Люпин, убирая палочку. — Это заклинание помогает уменьшить боль и остановить кровотечение, но полностью рану не излечивает. Тебе срочно нужно к мадам Помфри. — Рон попытался сесть, но ноги его всё ещё не слушались. — Думаю, нам всем надо.       — Я думаю Перси обеспокоен пропажей трёх подопечных ровным счётом как и Драко с дружками исчезновением Илитии. Да и я сегодня должен был делать обход, — невесело подытожил Седрик. — Чем раньше мы не вернёмся в школу, тем большее количество проблем нас ждёт.       — Да, но что мы будем делать с ним? — Гермиона указала на Питера, который всё искал план отступления. — Вы собираетесь убить его? Здесь? При нас? — Сириус долго молчал, словно обдумывая её слова, затем тяжело вздохнул.       — Нет, — наконец произнёс он, взглянув на Илитию. — Но Гарри подкинул мне одну мысль.       — Правда? — удивимся гриффиндорец.       — Ты был прав, малыш, — тихо сказал Блэк, глядя на крестника с неожиданной теплотой. — Как бы я ни ненавидел Питера, как бы ни хотел прикончить его собственными руками…       — Чего хотят здесь многие, — вставила Илития, скрестив руки на груди и уставившись на предателя.       — Но я всё ещё самый разыскиваемый преступник в магической Британии. Если мы сдадим Питера дементорам, Министерство будет вынуждено начать разбирательство.       — Разбирательство… — насторожилась Илития, подняв голову. — Насколько я знаю, его не было раньше? Ни Лигелименции, ни Омута памяти, ни сыворотки правды… Ничего?       — Тогда никому не было до этого дела, — с горечью ответил Сириус. — Волан-де-Морт исчез, Поттеры мертвы… Все охотились за «предателем». Когда меня поймали, они хотели как можно быстрее закрыть эту чёрную страницу истории.       — Неужели никто не пытался вам помочь? — спросила Гермиона, нахмурившись.       — А Дамблдор? — поддержал её Гарри. Блэк нахмурился. Дамблдор. Действительно. Почему он тогда не вмешался, хотя знал, что Сириус невиновен?       — Никто, — тихо произнёс он наконец, — никто даже не настаивал на слушании. Никто не пытался меня вытащить…       — Это неправда, — неожиданно вмешался Люпин. — Лукреция пыталась. Но тогда шли громкие дела над Пожирателями смерти, и ей нужно было вытащить брата. А с ребенком на руках… В твоей вине все были так уверены, Сириус, что разбираться никто не стал.       — Сейчас это не так важно, — махнул Блэк рукой, будто речь шла о незначительной мелочи. — Главное на данный момент, эта грязная крыса, — произнёс он ледяным тоном. Рон, опираясь на плечо Люпина, который помогал ему встать, устало поднял голову:       — А что с ним сделают? Отправят в Азкабан? — Люпин мельком взглянул на своего когда-то лучшего друга, сейчас съёжившегося под пристальными взглядами собравшихся.       — Сомневаюсь. За всё, что он сделал, одного заточения мало… Смертной казни у нас нет, но есть кое-что хуже…       — Поцелуй дементора, — добавил Сириус. — Отвратительно, но в нашем случае — справедливо.       — Простите… — Гарри нахмурился и, поколебавшись, задал вопрос: — А что такое «поцелуй дементора»?       — Это самое страшное наказание, которое может постигнуть волшебника. Дементор вытягивает из человека его душу, оставляя тело живым, но полностью лишённым личности, воспоминаний и эмоций. Человек превращается в пустую оболочку, без возможности вернуться к нормальной жизни, — серьезно сказал Люпин. — Это не просто смерть — это нечто ужасное.       Гарри нахмурился ещё сильнее, слова Люпина, казалось, эхом отзывались в его сознании. Он долго молчал, думал, подбирал слова, но наконец тихо, немного в виновато произнёс:       — Ещё сегодня утром я бы сказал, что Блэк заслуживает поцелуя дементора. Что я бы этого хотел. Но сейчас… Нет. Пожалуй, это действительно ужасно, и я не хотел бы, чтобы мой крестный прошёл ещё и через это испытание…       Сириус резко поднял взгляд на мальчика, и его лицо, суровое и озлобленное, смягчилось. Он прикусил губу, словно пытаясь сдержать нахлынувшие чувства. На его глазах появились едва заметные следы слёз, которые он тут же смахнул.       — Гарри… Спасибо… — голос его дрогнул. — И, пожалуйста, называйте меня просто Сириус. Вы все. Я столько лет провёл в Азкабане, где слышал лишь «предатель». А моя фамилия стала чуть ли не оскорблением. «Блэк, на котором прервался великий род…» «Иуда -Блэк»… А ведь у меня такое красивое имя, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла лукавой и слегка неуклюжей из-за жёлтых, полу гнилых зубов.       — Си… Сириус, Илития… — неуверенно сказал Рон, опустив глаза в пол. — Я хочу попросить у вас прощения. Особенно у тебя, Илития. Я вёл себя очень, очень плохо по отношению к тебе. Приписывал тебе злодеяния отца, которых он, как оказывается, даже не делал. Я виноват перед вами и искренне прошу прощения.       Илития устало вздохнула, но улыбнулась, сделала шаг вперёд и неожиданно обняла Рона. Тот застыл на месте, но, кажется, немного расслабился.       — Дурак, — мягко сказала она, отстранившись, но продолжая улыбаться. — Слишком долго ты тянул с извинениями.

***

      Питер Петтигрю всё ещё стоял на коленях, беспомощно оглядывая волшебников, окруживших его. В его мутных глазах читалась смесь страха и отчаяния. Гарри, сжимая палочку, первым нарушил тишину:       — Нужно его связать, — предложил он, настойчиво глядя на остальных. — Иначе упустим.       — А есть какое-то заклинание, чтобы он в случае чего не превратился обратно в крысу? — спросил Рон, брезгливо косясь на Петтигрю, будто его взгляд мог еще раз подтвердить, что он всегда ненавидел эту «крысу». Гермиона задумалась, постукивая палочкой по щеке. Её лицо выражало беспокойство:       — Нет, Рон, такого, к сожалению, нет. — Её голос звучал немного уныло. Она судорожно пыталась вспомнить хоть что-то из книг, но знала — такого рода магия не существовала.       — Но ведь можно использовать заклинание, чтобы он какое-то время не двигался, — предложил Седрик. Он всегда был практичен и точен. — Например…       — Остолбеней! — словно прочитав его мысли, сказала Илития, чей голос прозвучал громче всех. Бело-голубой луч сорвался с её палочки, ударив прямо в Петтигрю. Заклинание, словно молния, поразило его, и он безвольно рухнул на пол. Все удивлённо посмотрели на Илитию, а она невозмутимо вскинула голову: — А что вы мне предлагаете? Так мы хотя бы будем уверены. — Никто не стал возражать. Но новый вопрос уже витал в воздухе. Кто понесёт Петтигрю?       — Давайте я, — внезапно предложил Седрик, закатывая рукава своего тёплого свитера. — Мне будет проще. — Люпин оценил его уверенность и улыбнулся, наколдовав оковы. Яркие лиловые цепи вспыхнули и скрепили правую руку и ногу Седрика с Петтигрю.       — Может, ты и силён, парень, — медленно проговорил Сириус, изучая Диггори взглядом, в котором читалась лёгкая симпатия. — Но он тяжелый. Под заклятием он буквально «каменеет». В одиночку ты не справишься.       — Тогда я помогу, — решительно вставил Рон, опираясь на Гермиону. Его лицо пылало отвращением. — Эта крыса столько лет жила у меня… Спала рядом… Это омерзительно даже вспоминать. Будет правильно, если я поведу его.       Люпин снова взмахнул палочкой, добавив вторые оковы, и скрепил Рона с Петтигрю. Лиловые цепи вспыхнули в воздухе, замыкаясь на их руках и ногах.       — Осталось только добраться до замка, — тихо сказал Гарри, его взгляд был прикован к Питеру, лежащему на полу. Никто не спешил выходить из хижины. Тишину нарушал только звук ветра, завывающего за окнами, пока все волшебники молча готовились к дороге обратно.       — Я боюсь, дорога у нас хоть и близкая, но опасная, — почесывая голову сказал Сириус. — Окрестности, входы в Хогвартс… Всё кишит дементорами. Я видел их, когда ждал Магистра и Живоглота. Их будет тяжело обойти, но мы с Лунатиком потайные ходы знаем.       — Это ладно, — сказала Илития, и Гарри вдруг заметил: она так же, как и Сириус, растягивает слова. Но было видно: делает она это автоматически, как и всегда. Забавно, что они похожи в таких мелочах, хотя никогда друг друга не знали. — Сириус… Ты ведь не доверяешь Дамблдору сейчас, так? — Блэк молча уставился на дочь, и на его лице читался лишь один вопрос: как она поняла? — Я догадалась ещё в тот момент, когда ты рассказывал, что вытащить тебя никто не пытался.       — Сириус, это так? — озадачено спросил Люпин. — Не доверяешь Дамблдору?       — Я понимаю, Рим, как это выглядит, но меня всё же кое-что настораживает, и я не хотел бы это обсуждать при всех. — Люпин лишь кивнул с пониманием кивнул. Это они с Сириусом обсудят наедине, как и многие другое. — Но Лити права: когда мы прибудем в замок, то должны быть уверены, что там нас встретят друзья. Есть идеи?       — Патронус, — сказал Люпин, и лицо его вдруг расцвело от радости. — Можно создать телесного Патронуса. Отправим его тому, кто встретит нас и поможет.       — Такой друг должен быть очень влиятельным, — заметил Рон, вместе с Седриком поднимая Питера.       — Что насчёт дяди? Люциус довольно влиятельный, как по мне, — предложила Илития. — Он поможет, несмотря ни на что, — добавила она, зная, как гриффиндорцы относятся к Малфоя. — Я могу отправить ему своего Патронуса, а Римус отправит Фаджу. Будет неплохо, если нас встретит сам Министр Магии.       — А с Люциусом в качестве защитника нас могут выслушать… Неплохо, детка, очень неплохо! — устало посмеявшись, сказал Сириус. — Правда… Ты уверена, что он поможет? Мы с ним не особо то и в ладах были…       — Не поможет он, поможет тётушка. Для меня она сделает всё, что угодно.       — Тут она права, — заметил Люпин. — Нарцисса, сколько помню, к Илитии всегда относилась так же, как и к Драко. Лукреция не ошиблась в выборе крестной матери, верно?       Ветер завывал за стенами Хижины, подгоняя снежные вихри, но внутри царила напряженная тишина. Все взгляды устремились на Римуса, когда он сделал шаг вперед, вытянув перед собой руку.       — Экспекто Патронум! — уверенно произнес он, и из конца его палочки вырвалась ослепительно белая дымка, которая мгновенно начала собираться воедино.       Перед собравшимися возник волк, огромный, словно созданный из света. Его очертания были четкими, почти осязаемыми, как будто он мог броситься вперед и пронзить ночную тьму. Движения его были грациозны и уверены: он поднял голову и издал беззвучный вой, повернувшись к Люпину, как бы ожидая команд. На его густой белой шерсти мерцали отблески магического света, словно сияние луны отражалось в каждом волоске. Хвост, мощный и пушистый, чуть дрогнул, когда Римус тихо, но четко произнес:       — «Министр. Мы поймали преступника. Встречайте нас у главного входа в Хогвартс с Дамблдором, мракоборцами и без дементоров. Всё оказалось не так, как все думали».— Патронус кивнул, как живое существо, и, обернувшись к выходу, с грацией дикого зверя побежал вперед. Он, казалось, растворялся в воздухе, оставляя за собой едва заметный след мерцания.       Когда он исчез, наступило короткое молчание, которое прервала Илития. Это заклинание поддалось ей не сразу, но сейчас девушка, казалось, счастлива, как никогда. Отец невиновен! Этого было более чем достаточно для призыва мощного телесного Патронуса.       — Экспекто Патронум! — Белый свет сорвался с её палочки, растекаясь вокруг, как водяной пар. Секунду спустя дымка начала сгущаться, формируя силуэт. В этот раз — вот так чудо! — тоже появился волк, но значительно меньший, чем тот, которого вызвал Люпин. Молодая волчица, изящная и стройная, с острыми ушами и яркими глазами, искрилась мягким бело-серебристым светом. Её движения были быстрыми и проворными: она обежала круг вокруг Илитии, будто бы обнюхивая воздух, прежде чем остановиться, подняв голову.       — «Дядя, тётя, нужна ваша помощь. У главного входа в замок. Так быстро, как только можете. Петтигрю всех обманул. Сириус невиновен. Без вас его упекут обратно в Азкабан. Прошу, помогите». — Илития сделала шаг назад, посмотрев на свое творение, и тихо добавила: — Беги быстрее ветра, моя Louve.       Волчица, издав беззвучный, почти осязаемый звук, рванулась вперед. Она скользнула сквозь стены, оставив после себя лёгкое свечение, и исчезла в снежной ночи.

***

      Шли они действительно дольше, чем предполагали. Впереди всех бежал Живоглот, как бы возглавляя процессию. За ним шли Римус и Гермиона, освещая палочками путь. Люпин понимал: Сириусу, Гарри и Илитии есть что обсудить, и пусть на это ещё будет время, некоторые вопросы не терпят отлагательств.       — Спасибо тебе, Гермиона, что не выдала мою тайну, — сказал Люпин, улыбаясь. Он был как никогда горд молодой львицей, ведь она, сама того не понимая, спасла своим молчанием не только его, но и Гарри, и Сириуса, и Илитию… Всех, одним словом. — Ты умна, Гермиона, очень умна. В твоём возрасте я был точно таким же, и друзьям у меня были такие, вечно встречающие в неприятности, из которых конечно же, я их вытаскивал. А ты, дорогая, крепко держись за них, ведь в трудные времена только на друзей и можно положиться…       — А как же семья? — озадачено спросила Гермиона, плотнее укутавшись в мантию. — Разве нас с детства не учат тому, что только семье, ей одной, можно доверять?       — Этого в основном придерживаются чистокровные, но они ошибаются. Однажды мой близкий друг сказал: семья не начинается кровью, ей же и не заканчивается. Семья — это не обязательно родители, братья или сестры. Порой твоя семья — это бродячий узник Азкабана, аристократка, и олень, время от времени исчезающий под мантией невидимкой… Хотя, если так подумать, то от этой «семьи» у меня остались только два Блэка.

***

      Сириус, Илития и Гарри шли позади остальных. Впереди угадывались смутные силуэты Гермионы и Римуса, Рона и Седрика, тащивших связанного Петтигрю. За ними, словно тень, рысцой бежал Магистр, не давая никому замедлиться. Вьюга вокруг выла и злилась, засыпая тропу снегом, и холод пробирал до костей. Казалось, сама природа хочет остановить их, но они упрямо шли вперёд, каждый погружённый в свои мысли.       Сириус молчал. Гарри и Илития, идущие по бокам, вели его, словно узника, то ли поддерживая, то ли не давая оступиться. Время от времени их взгляды пересекались, но никто не произносил ни слова. Лохмотья Сириуса и огромная, неуклюже сидящая на нём куртка Хагрида совершенно не защищали от метели. Его плечи сотрясала мелкая дрожь, но он, казалось, не замечал холода.       Гарри время от времени бросал на него тревожные взгляды, но Илития смотрела на Сириуса иначе: в её взгляде был скепсис и напряжённое ожидание. Она изучала его молча, словно пыталась понять, что из себя представляет этот Сириус, никому, кроме Римуса, не известный.       Рука девушки чуть шевельнулась, и в её ладони вспыхнул крохотный, но яркий голубой огонёк. Его свет был тёплым, почти уютным, и сразу разорвал тёмный морозный пейзаж, бросая отблески на лица троих. Сириус, заметив огонёк, оживился. Его взгляд, потухший и полный усталости, вдруг наполнился странным блеском. В этом блеске было всё: озорство, надежда, и даже лёгкий оттенок безумия, которое не покидало его с Азкабана.       Илития, заметив эту перемену, вытянула руку и позволила огоньку перетечь в ладонь Сириуса. Его пальцы сомкнулись вокруг магического пламени, и он замер, будто боясь, что оно исчезнет. Этот момент казался почти волшебным: огонёк, казалось, ожил, чуть ярче вспыхнув в его руках. На лицо Сириуса легла тень улыбки.       Сириус принял этот дар с трепетом, но внутри него разгоралась жажда большего. Он чувствовал, что огонёк пробуждает что-то в нём, затянувшееся с годами молчания. Сколько лет он не использовал невербальную Магию? Он знал, что ещё не готов, что его тело истощено, а разум измождён. Но что-то внутри подсказывало ему, что это временно.       Сириус посмотрел на огонёк, затем на свои руки, и мысли побежали быстрее ветра: «Как только я верну палочку… Как только снова почувствую её дерево в своих руках… Всё вернётся. Всё. Магия, сила, уверенность. Я снова буду собой. Невербальное колдовство тоже вернётся, стоит только восстановиться… перестать разрушать себя, начать заново. Сложно… Сложно будет учится всему заново, когда, казалось, только вчера у тебя это было».       Сириус долго смотрел на огонёк в своих руках, будто этот маленький теплый свет стал для него центром вселенной. Снежные хлопья танцевали вокруг, оседая на его растрёпанные волосы и плечи, но он этого не замечал. Его взгляд светился благодарностью и глубокой задумчивостью. Затем, словно решившись, он негромко заговорил:       — Знаешь, детка, — произнёс он, не отрывая взгляда от огонька. Его голос звучал хрипло, но искренне, — я до конца жизни буду боготворить Богиню, что подарила мне тебя. — Он сделал короткую паузу, будто подбирая слова. Илития, не ожидавшая услышать что-то подобное, замерла, прислушиваясь к каждому его слову. Гарри тоже краем уха слушал их, но старался не вмешиваться в этот почти интимный разговор. — Если бы ты не верила в меня… А я знаю, как долго и тяжело ты вела эту внутреннюю борьбу. Как отстаивала меня, хотя не тебе это надо было делать, а мне… Этот огонь… Это не просто тепло или свет. Это любовь. Твоя или моя — не важно. — Илития ощутила, как в груди что-то болезненно сжалось. Слова отца проникали глубже, чем она могла ожидать. — Я многое упустил в твоей жизни. Но если ты только позволишь… Я хочу быть рядом. Может, не так, как Римус, но рядом. Чтобы помогать, оберегать… и любить.       — Я тоже этого хочу, — прошептала Илития, едва слышно, словно боясь разрушить этот момент. Она ощущала, как слёзы подступают к глазам, но старалась держаться. — Я… Я бы хотела о многом поговорить, но когда всё решится…       — Это хорошо, — сказал Сириус, на мгновение задрав голову к небу, будто обращаясь к чему-то свыше. Снежные хлопья падали на его лицо, но он не отводил взгляда. Затем, чуть расслабившись, он посмотрел на Гарри, который шёл рядом, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Гарри, — мягко обратился он, снова возвращаясь к своему серьёзному тону. — Я любил твоих родителей. Очень. И в жизни бы не предал их. Ни за что, и никогда. Твой отец был мне братом, а твоя мать… Лили… была для меня младшей сестрой. Я понимаю, как ты ко мне относишься, но… Я хотел бы быть и рядом с тобой. Я многое могу рассказать о твоих родителях. Не только я, но и Римус. Мы с ним можем обучать вас особой Магии, полётам… Давать вам знания, тепло, заботу и поддержку.       — К чему вы клоните? — Гарри поднял взгляд, поражённый столь неожиданными словами.       — Я думал об этом уже давно. Если мою невиновность докажут, вернут честное имя… Я бы хотел, чтобы мы стали семьёй. Я, Римус, Илития и ты, Гарри. Я бы забрал тебя у дяди и тёти, усыновил через министерство… У тебя бы появилась невероятная сестрёнка, — он тепло улыбнулся и посмотрел на Илитию, — а у тебя, детка, замечательный брат. Я бы хотел эту семью… Но не могу вас заставить. Я уважаю ваш выбор, каким бы он ни был.       — Да что вы такое говорите? — взволнованно перебил Гарри, и в его голосе звучали эмоции, которые он не мог скрыть. — Убраться подальше от Дурслей и Тисовой улицы? Жить с вами? В волшебном мире со своей настоящей семьёй? Иметь таких родителей и такую сестру… Да вы как Санта, исполняющий мечты!       — Ты правда этого хочешь, малыш? — Сириус застыл, будто не веря своим ушам.       — Конечно! Это ведь… Это ведь невероятно! Я и мечтать о таком не мог… Точнее, я только об этом и мечтал… О родственнике, который заберёт меня у Дурслей и приведёт в заветный, лучший мир… — Сириус замер, обдумывая слова крестника, а затем обернулся к дочке.       — А ты, детка, — его голос был полон нежности, — как смотришь на это? На воссоединение семьи… с небольшим пополнением? — Девушка молчала несколько секунд, будто собираясь с мыслями. Затем её лицо озарилось лёгкой улыбкой, и она тихо произнесла:       — Как я могу на это смотреть? Моя семья — это Римус. Он всегда был рядом. Да, дядя и тетя, Драко… они помогали, но это… это не то. Я только и делала, что мечтала о тебе… о родном отце. А брат в лице Гарри… Да кто от этого откажется?       Сириус смотрел на детей, и на его лице, впервые за долгое время, появилась настоящая, искренняя улыбка. В этот момент вьюга, казалось, стихла, оставив их в уютном тепле семейных надежд.       — И да, Гарри, будь добр, называй меня просто Сириус, не надо этого «вы». Аж слух режет… — уже посмеиваясь, сказал Блэк.       — Хорошо, Сириус.

***

      Когда компания приблизилась к массивным дверям Хогвартса, напряжение ощущалось в воздухе так же остро, как морозный ветер, пронизывающий тишину. Фигуры у входа становились всё чётче, и каждому в этот миг открылась своя картина.       Римус первым заметил Дамблдора и МакГонагалл. Лицо директора было не таким, как всегда. Оно больше не выражало тепла и мудрости, скорее было маской строгого, почти непреклонного судьи. В глазах сквозила стальная решимость, но где-то в глубине таился проблеск беспокойства. Ему всё рассказали. МакГонагалл, напротив, нервно сжимала руки, её тонкие пальцы беспрестанно перебирали складки мантии. А взгляд, будто ищущий Сириуса, выражал разочарование, боль и страх. Когда-то она верила в него, как и многие другие. Но сейчас? Этот момент мог навсегда сломить или вернуть их веру.       Илития же, не отводя взгляда, разглядывала чету Малфоев. Люциус стоял, словно вырезанная из мрамора статуя, идеально одетый в черное мантию с серебряными деталями, словно подчеркивающими его высокомерие. Его лицо с тонкими чертами было непроницаемо, а поднятый подбородок говорил о гордости, смешанной с презрением. Однако по хмурому взгляду было понятно — он проигрывал в голове возможные варианты развития событий, пытаясь продумать каждый шаг.       Нарцисса выглядела столь же элегантно. Каждый раз, переводя взгляд на Илитию, она задерживалась чуть дольше, будто пытаясь прочитать, что скрывается за её лицом. Но когда взгляд упал на руку Сириуса, державшую Илитию, её губы дрогнули.       Фадж стоял чуть поодаль. Его раздражение казалось почти осязаемым, он нетерпеливо постукивал ногой, бросая короткие взгляды то на Дамблдора, то на МакГонагалл. Гарри мелькнула мысль, что Министр явно был срочно вызван сюда и сейчас едва справлялся с эмоциями.       Гарри, Рон и Гермиона держались рядом, пытаясь осмыслить всю ситуацию. Лишь Седрик шёл с высоко поднятой головой. Он резко нахмурился, чем привлёк внимание Сириуса. Блэк проследил за его взглядом и сразу понял, что встревожило юношу. Высоко над замком, словно гигантские теневые хищники, кружили дементоры. Их было больше, чем когда-либо раньше. Холод сковывал не только тело, но и душу, и даже уверенность Сириуса чуть дрогнула. «Если что-то пойдёт не так, одного Патронуса Римуса точно не хватит».

***

      Кабинет директора, обычно наполненный теплом, мудростью и загадочной магией, этой ночью казался чужим и ледяным. Мерцающий свет от камина отбрасывал длинные, острые тени, превращая уютные кресла в устрашающие силуэты, а резные детали деревянных шкафов — в гротескные лица. Потолок словно нависал ниже, чем обычно, а портреты прошлых директоров наблюдали за происходящим с такой мрачностью, что даже самые бойкие из них предпочли хранить молчание.       В центре комнаты у камина стояли Дамблдор и Фадж. Первый — величественный и неподвижный, словно статуя, с глазами, горящими мягким, но суровым светом. Второй — заметно нервный, с поджатыми губами и нахмуренными бровями. Его темно-зеленый костюм был помят и покрыт мелкими пятнами, а шляпа, лежащая на столе, выглядела так, словно пережила бурю. Руки Фаджа дергались, будто ему не терпелось что-то сказать, но Дамблдор не давал ему слова, продолжая сверлить министра взглядом.       Люциус Малфой мерил шагами комнату. Каждое его движение было пропитано напряжением и скрытой яростью. Когда расколдовали. Петтигрю, и тот в надежде на помилование выдал всё под чистую, лицо Люциуса исказилось в почти зверином рыке. Его кулаки сжались так сильно, что пальцы побелели, а глаза метали молнии. Лукреция. Его Лукреция была убита поганой крысой в своем же доме, своей же палочной.       МакГоногалл, напротив, выглядела сломленной. Она стояла в стороне, то заламывая руки, то сжимая пальцы на груди, словно пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Ее взгляд постоянно блуждал между Гарри, Роном и Гермионой, которых она так хотела обнять, но не могла. Мысли о том, что они могли погибнуть, не давали ей покоя.        Нарцисса Малфой, сидящая на диване, выглядела столь элегантной, сколь возможно в столь мрачной ситуации. Но её переживания выдавали поджатые губы и слегка дрожащие руки, которыми она поглаживала замерзшие пальцы своей крестницы. Каждый её взгляд на Илитию был полон тревоги, как будто женщина боялась, что та исчезнет, стоит ей отвернуться.       Сириус и Римус, крепко державшие Питера Петтигрю, выглядели словно два мрачных стража. Сириус, несмотря на усталость и видимую слабость, излучал решимость. Его волосы спутались, а лицо покрывали тени, но глаза горели ярче прежнего. Римус, напротив, был почти неподвижен, его лицо выражало утомление, смешанное с горечью.       Фадж назначил слушание на следующий день. Время близилось уже к двум часа и все были изрядно помотаны. Министру предстало весь день готовится к суду. Сейчас же с Малфоем он забрал Петтигрю в Министерство, в камеру для анимагов. Такого человека нужно держать взаперти, под особой стражей.       Нарцисса, перекинувшись с Сириусом всего парой слов, помчалась домой. Утром Блэк прибудет в Малфой мэнор, где поживет некоторое время, пока будет идти разбирательство. До утра он останется в больничном крыле, где мадам Помфри, ахая и охая, будь в ужасе лепетать о том, до чего себя довел Блэк.       — Мисс Блэк, — обратился к Илитии директор, когда профессор МакГоногалл повела всех в больничное крыло. — Профессор Снегг поставлен в известность насест вашего местоположения. Мы все очень переживали из-за исчезновения нескольких учеников, после разгрома в гостиной Гриффиндора. Вашу друзья очень переживали за вас, моя дорогая, и профессор Снегг, я думаю, может их сейчас успокоить. Завтра утром они вас проведают. Как, впрочем, и мистера Диггори. Не могу передать словами, в каком волнении прибывала профессор Стебель, когда выяснилось, что один из ее старост пропал.       Однако Седрик и Гермиона, были отправлены в гостиные своих факультетов, так как оба были единственными уцелевшими в эту смутную ночь.       Гарри помогал идти Рону к больничному крылу, где и сам в итоге остался из-за многочисленных повреждений от гремучей ивы и драки с Блэком.       МакГоногалл придерживала Илитию за плечо, советуя девушке не сопротивляется лечению.       — Ты потеряла много сил, отдав их Сириусу… Передача Магии, да ещё и когда эта Магия тебя убивает… — профессор надрывисто вздохнула, не желая дальше обсуждать столь ужасную тему.       Римус и Сириус медленно шли позади всех в глубоком молчании. Даже не смотрели друг на друга. Только мизинцем правой руки Сириус словил мизинец Римуса. Так они и шли, держась друг за друга. Страх обуревал обоих. Если отпущу — снова потеряю. Но ни один, ни второй повторного расставания не вынесет.

***

      Густой свет от висящих на потолке магических ламп разливался по помещению, придавая мягкий, но неумолимо настойчивый оттенок всему, что здесь происходило. Мадам Помфри, невысокая, но энергичная женщина, металась между койками с удивительной ловкостью для своего возраста. Ее привычное ворчание испарилось. На смену ему пришел немой ужас, когда в пустое больничное крыло забрели два профессора, сбежавший преступник, и трое учеников.       — Мерлин милостивый, — прошептала она, поджимая губы. Ее взгляд скользнул от Рона, чья нога выглядела так, словно он шагнул в пасть дракона, до Гарри, с разодранными руками, заляпанными запёкшейся кровью. Лицо мадам Помфри побледнело, когда ее глаза встретились с Илитией. Девушка была изможденной до такой степени, что казалась полупрозрачной, едва стоящей на ногах. Её состояние в кабинете директора сильно ухудшилось — оказавшись в относительной безопасности, все пережитые эмоции за этот долгий день рухнули на девушку разом.       Взгляд мадам Помфри упал на Люпина. Она молча поджала губы, замечая его помятый вид и явно скрываемую боль. Помфри знала — завтра полнолуние. Люпин держался из последних сил, но его состояние только усугубляло общую картину.       Однако больше всего ее потряс Сириус. Его появление здесь было настолько неожиданным, что она невольно застыла на месте, прежде чем подойти ближе. Истощенный до невозможности, с обострившимися скулами и впалыми щеками, Блэк выглядел скорее призраком, чем человеком. В этот момент их сходство с Илитией было до невозможности велико. Легкая дрожь пробежала по рукам, но, пересилив себя, мадам Помфри шагнула вперед и обняла не взрослого мужчину, преступника и убийцу, а маленького мальчика, который когда-то сиял ярче всех звёзд на небе.       — Сириус, — тихо произнесла она, крепко сжимая его плечи, словно боялась, что он исчезнет. — Как же я рада… Как же я рада видеть тебя!       Сириус замер. Он не знал, чего ожидать, но точно не этого. Осторожно, будто боясь разрушить хрупкий момент, он обнял ее в ответ. В его глазах отразилась смесь благодарности и недоверия, как у человека, впервые за долгие годы почувствовавшего тепло.       — Благодарю, мадам Помфри, — пробормотал он. — Я… не думал, что кто-то будет рад моему возвращению. — Женщина, отступив на шаг, схватила его лицо ладонями, чтобы лучше рассмотреть.       — Мальчик мой, да ты просто кожа да кости! Какой ужас, как же так можно было? Гематомы, синяки, ссадины, переломы небось… — Она выдохнула и тут же добавила, уже более строго: — Тебе нужна будет особая диета. Нужно набирать вес, причем быстро. И никаких возражений, Сириус! За тобой будет кто-то приглядывать?       — Э… да, — Сириус растерянно посмотрел на нее, явно не привыкший к такой заботе. — Нарцисса предложила мне остаться у нее на время разбирательств.       — А потом? Вернёшься домой? — спросила она уже не глядя на бывшего ученика, помогая Рону забраться на койку.       — Потом?       А что потом… Дом? Родные стены на Гримо 12? Родные ли? Вспомнить, с каким скандалом он уезжал во Францию, проклиная все на свете. Как вернуться туда? Домой… Можно ли назвать это холодное место домом? Безусловно, с Гарри, Илитией и Римусом оно наполнится смехом и жизнью, но до их возвращения? Нет. Там остаться в одиночестве страшно. Безумные портреты. Холодные облезлые стены. Артефакты…       — Потом, пожалуй, пойду к Андромеде. Надеюсь, она примет меня. Да и мне после Азкабана будет спокойнее в её теплых стенах, а не холодном мэноре Малфоев. А летом уже можно будет с детьми вернуться… Домой…       — Что ж, это правильное решение. — За что любили все мадам Помфри — она никогда не спросит лишнего. Не будет у неё ни осуждения, ни упрёков. Святая, никак иначе. — А теперь все ложитесь, я помогу Рону и возьмусь за остальных.       МакГоногалл, которая с тревогой наблюдала за всем происходящим, наконец расслабилась, увидев, что Гарри, Илития и Сириус лежат на своих местах, окруженные заботой мадам Помфри. Она почувствовала облегчение, зная, что её ученики в надежных руках.       — Отдохните. Все вы, — сказала она уже привычным тоном. Попрощавшись, профессор направилась к башне Гриффиндора, прекрасно понимая, что там сейчас разгорается бурное обсуждение возвращения Гермионы.       В то время как Помфри шла от одного пациента к другому, мрачно ворча о том, как эти дети «доводят её до сердечного приступа», Люпин стоял у кровати Блэка и ложиться сам не хотел, как бы не настаивала на этом Помфри. Римус и Сириусом молча смотрели друг на друга. Они не нуждались в словах. Лишь случайное касание их мизинцев говорило о том, что, несмотря на всё пережитое, они — вместе.

***

      Мадам Помфри провела битый час, хлопоча над пострадавшими, методично и без усталости. Её движения были чёткими, отточенными опытом, но каждое сопровождалось тихим ворчанием о том, как её «доводят до седых волос».       Рону она тщательно обработала ногу, загипсовала её с помощью магии и дала сонное зелье. Юноша сперва попытался возразить, но усталость взяла верх, и он довольно быстро провалился в глубокий сон.       Гарри, хоть и держался бодрее, под конец всё-таки сдался под натиском её заботы. Следы Гремучей Ивы, глубокие порезы на руках и плечах, были залечены с особой тщательностью. Рассечённую губу она обработала, недовольно прищурившись.       С Илитией же всё оказалось куда сложнее. Девушка была измождена настолько, что одной только магии было недостаточно. Мадам Помфри принесла поднос с поджаренными бутербродами и настояла, чтобы Илития съела хотя бы пару штук.       — Ты должна набраться сил, моя дорогая, — сказала она, отодвигая поднос поближе. — Ешь, даже если не хочешь.       Пока Илития боролась с рвотой от еды, мадам Помфри принялась за Сириуса. Состояние мужчины вызывало у неё неподдельную тревогу. Она залечила ссадины, убрала часть синяков, дала обезболивающее зелье, но кое-что исправить было невозможно. Рассечённая бровь зажила, но несмотря на все её усилия, осталась со шрамом. Сириус и Римус на это лишь посмеялись. Оба вспомнили, как в школьные годы Блэк делал себе разрез на брови в этом же месте.       — Ну что ж, — вздохнула женщина, отходя в сторону и осматривая свою работу, — будем считать это хорошим знаком. Ты возвращаешься к нормально жизни, Сириус.       — Кто бы знал, что история повторится, — усмехнулся он поглаживая бровь. — Но если это знак нормальной жизни — то я рад. — Мадам Помфри только фыркнула и, сложив руки на груди, строго добавила:       — А теперь поешь. Вместе с дочкой. Я принесла достаточно бутербродов, так что не вздумайте халтурить.        Сириус молча кивнул и, поддавшись её взгляду, присел рядом с Илитией. Пока он медленно ел, мадам Помфри успела незаметно добавить пару капель успокаивающего зелья в сок девушки. Это была «Миролюксия» — слабое зелье, призванное помочь телу расслабиться, не вызывая сильного сонливого эффекта. Илития наотрез отказалась пить снотворное, и это дошло чуть ли не до истерики, которая удивила и мужчин, и мадам Помфри. Удивительно, как поменялось отношение девушки к зелью, что когда-то было для неё настоящим облегчением. Сейчас же снотворное лишь мешало её дару, и вызывало настоящий дискомфорт, вперемешку с болезненным послевкусием от сна.       Мадам Помфри, убедившись, что дети заснули, а Сириус наконец поел, наконец вздохнула.       — Чтож, я сделала всё, от меня зависящее, — сказала она, убирая пустой поднос. — Остальное сделает Магия и крепкий сон. А я пойду… Вам троим, — она указала на Блэков и на Люпина, который сидел в дальнем углу, — лучше поговорить.       Она ушла, оставив их в относительной тишине. Гарри и Рон спали, в палате царило тепло. Сириус подвинулся ближе к Илитии, по её взгляду было видно: она хочет спросить.       — Ты говорил, что хочешь быть рядом… Но… — слова давались ей тяжело. Взгляд ничего не выражал. Лицо было бесстрастным. Успокоительное начало действовать куда быстрее, чем предполагалось. — Ты любил меня когда-то? Я вообще нужна была тебе? Если да… То как ты решился оставить семью и уйти на помощь друзьям? Мы с мамой… Ничего не значили для тебя тогда? А сейчас… Это чувство вины? Совесть грызёт?       — Илития… — ошарашенно сказал Люпин, подходя к её койке. — Я не представляю, что ты сейчас чувствуешь, но всё же, твои выражения…       — Что, «мои выражения»? Я не ору. Не ругаюсь. Не хамлю. Я просто спрашиваю. Мне нужно знать. Я столько лет провела с мыслями, что не нужна была родному отцу… Что он бросил меня во имя Тёмного Лорда. Но правда оказалась не чуть не лучше. Бросил, только ради друзей.       — Да не так всё было!       — Ничего, Рим, ничего, — спокойна сказал Блэк, обращая свой туманный взор на мужчину. — Она имеет право злится. И я объясню всё сам. Ты же выслушает меня, детка? — получив слегка обиженный, неуверенный кивок, Сириус тяжело вздохнул. Римус сел на кровать по другую сторону от него. — Любил ли я твою мать? Да… Но не так, как ты думаешь… Я… Я не могу рассказать тебе подробности сейчас, но расскажу их сразу после того, как обговорю кое с кем… Но ты, моя дорогая, была, есть и будешь для меня всем. Я не надеялся стать отцом. Всё было очень сложно… Я понимал, что детей, по некоторым причинам, у меня не будет. Но Богиня подарила мне тебя… Знала бы ты, сколько тогда у меня было скандалов с матерью… — Блэк говорил, путаясь в словах. Он хотел рассказать всё под чистую, но не мог этого сделать, не поговорив для начала с Римусом. — Ты для меня дороже Лукреции, да. Ты моя кровь и плоть… Я, и весь род Блэков, продолжаемся в тебе… Ты моё прошлое, моё настоящее, и моё будущее. Я был безумно рад, когда у меня родилась девочка… Моя маленькая принцесса. Леди Блэк. Я ни за что бы не оставил годовалого ребенка с его матерью одних в разгар войны, даже в другой стране… Я, Римус и Лукреция жили тогда в Анси втроём. Если уезжал Римус, я приглядывал за тобой и мамой. И наоборот. В тот злополучный Хэллоуин была моя очередь. Я должен был проведать Питера. У меня было очень плохое предчувствие. Я получил письмо от своей матери. Что-то должно было случиться. Она очень переживала за нас… Я быстро помчался на мотоцикле к Питеру, но не оставил тебя и Лукрецию одних.       — С вами тогда был я, — кивнул в знак подтверждения Римус. —Лукреция была колдуньей невероятной силы, но, как говорится, бережного Бог бережёт.       — И я уехал со спокойной душой, зная, что Римус с вами. Что вы под защитой. Откуда мне было знать, что всё обернется так… Думаешь, я не жалел? Да я каждый день думал о вас. О тебе и маме, о Римусе, Лили и Джеймсе. Наша жизнь превратилась в настоящий кошмар. Я представлял, какой ты выросла. Какого цвета твои волосы… Знаешь, ты родилась с белым пушком вместо волос… И я думал, надеялся, что Римус не ушёл… Остался с вами. И как же я рад был увидеть вас вместе… На похоронах Лукреции. Но знаешь, когда один из твоих защитников уходит, всегда приходит другой. Теперь Лукрецию ждёт вечный покой, а я буду вместо неё… По крайней мере, я буду стараться. Ты дашь мне шанс?       Но Илития молчала. Зелье пришло в действие. Она, хоть и слышала всё, понимала, но выразить свои эмоции уже не могла. Лишь одна скупая слеза покатилась по щеке, и девушка крепко обняла мужчину. Она так долго не отпускала его, что Сириус, решив наконец отстранить девушку от себя, к удивлению заметил, что она уснула. Уложив её на постель, и накрыв одеялом, пошёл в другой конец зала, и лег на самую дальнюю койку. Римус молча шел за ним по пятам. У него тоже достаточно вопросов. И у Сириуса к нему, очевидно.       — Знаешь, Римус, — наконец сказал Блэк, усаживаясь на койку. Люпин сел напротив, смотря на давнего друга с опаской, исподлобья. — Я многое сегодня наговорил. Хотелось бы сказать всё, скопившееся за столько лет, но не могу при детях. Илития, Гарри… Я рад, что они приняли меня. Я понимаю, Гарри привыкнет ко мне быстрее, чем Илития. Мальчик очень похож на родителей. А вот моя собственная дочь… Чтобы я не говорил, она всё равно будет думать, что я бросил её.       — Всё не так, Сириус. Ей больно, но она любит тебя. Очень. Я поражен этому — как можно любить человека, которого никогда не видел, никогда не знал? А она любит. Это видно по взгляду. По тону голоса. Я… Я думаю, всё дело в Блэковской крови. У вас всегда очень странные отношения меж собой, но при этом вы привязаны друг другу, как никто… Ты прав, она в обиде на тебя. И эта обида не пройдёт так легко. Одних слов недостаточно, в этом она пошла в мать. Ей нужны действия. Докажи поступками, что она для тебя не пустое место.       — Это будет сложно…       — По началу да, пока идёт суд, — согласился Римус, слегка улыбаясь. — Но она тянется к тебе. Всегда тянулась. И хочет видеть такую же тягу. Пиши ей письма каждый день. Делай маленькие, незначительные подарочки в знак внимания. Интересуйся её жизнью, не только нынешней, но и прошлой. Поддерживай её во всем. Знаешь… Всё то, что тебе поможет с Гарри. Но Илития… Она всё же девушка. Создание хрупкое, нежное, при этом с характером… Я бы сказал тебе быть собой, но… Тот Сириус, которого я знал, очень остер на язык… В первое время лучше его держать за зубами. Скажешь ещё чего ненароком…       — Боюсь от старого Сириуса остались лишь воспоминания, — хмыкнул Блэк, опуская руки на колени. — Оболочка, вот-вот готовая рассыпаться в прах. А душа… Она измотана.       — Но ты ведь не один, — настаивал Римус, видя перед собой не ту былую звезду Хогвартса, а скрытого от всех маленького мальчика, ранимого, в страхе перед будущим. — Я рядом.       — Точно… Я хотел поговорить с тобой об этом… — Сириус слегка замялся, начал теребить края серой мантии, и прятать туманные глаза за длинными вороньими грязными прядями. — Знаешь, Рим, двенадцать лет прошло… Я сам виноват во всём. В нашем столь долгом расстовании. Там, в холодных стенах Азкабана, я, конечно, думал о Лукреции и Илитии, о Лили и Джеймсе… Но больше всего о тебе. Боялся, что ты, как и все, поверишь в моё «предательство». Забудешь меня. Найдешь замену. Но сейчас… Я понимаю, как эгоистичны эти мысли. Меня не было так долго, что любой другой бы уже нашел себе спутника жизни. Если у тебя есть сейчас кто-то… Или когда-то был… Я не против. Ты имеешь на это право. И если пускать меня обратно в сердце ты не хочешь, не можешь, то я и настаивать не буду. Ты дорог мне, и я не хочу тебя потерять лишь потому, что буду принуждать к чему-нибудь.       — Сириус… — Римус не знал, что и сказать. Чего-чего, а это он не ждал. Он то думал, надеялся, что этого разговора не будет. Что всё само собой вернётся на круги своя… А оказывается… Оказывается долгие двенадцать лет в заточении вернули Сириуса в подростковые года. В то время, когда ещё на пятом курсе он был особо обходителен и осторожен с ним, Римусом. Как боялся, что его отвергнут. И Римусу нужно снова это пережить. Эту боль в глазах любимого. Отчаяние, без проблеска малейшей надежды…       Когда-то именно Сириус сделал первый шаг. Поцеловал его на свой страх и риск. Ночью, у блеска воды. Под светом луны и тысячи звезд. Так аккуратно и нежно, словно ожидал после этого хук с права и удар между ног. Но этого не произошло. Не произойдет и сейчас. Пора вернуть должок.       Римус тихо слез с койки и медленно сел перед Сириусом на колени. Смотрит в туманные глаза, спрятанные за спутанными прядями. И видит слезы. Такие же мутные, каким бывает Чёрное озеро в дождливые дни… Гладит небритое лицо, стирает слёзы, а они всё накатывают и накатывают… Обхватывает аккуратно лицо одной лишь рукой, и тянется, тянется к нему сам. Целует. Совсем невесомо, боясь спугнуть. Чувствует на губах соленые слезы. Горечь долгой разлуки и страха отвергнутости. Но о чем вообще может идти речь? Это ведь он, его Сириус. Как он может отвергнуть, забыть, заменить?       Сириус долго не отвечал на поцелуй. Боялся, что это лишь сон. Не хороший, но и не кошмар. Тот самый сон, после которого он не единожды просыпался на каменном полу в своей камере, и задыхался в слезах. Он ведь ненавидел плакать. Презирал нытиков. Сказал бы кто ему, что он сам станет таким… Слезливым… Хрупким, словно фарфор…       Но он отвечает. Так нерешительно, боясь спугнуть. Тянется в ответ, впиваясь в родные губы с жадностью. И плевать сейчас на всё. На шрамы и боль в теле. На предстоящий суд и долгое разбирательство. На страх возможного ареста. На всё плевать. Главное, что он рядом. Что хочет быть рядом. Что тянется к нему сам.       — Ты прав кое в чем, Бродяга, — порывисто и тихо сказал Римус, отстранившись настолько, чтобы спокойно взглянуть в глаза тумана. — В жизни я действительно любил кое-кого, помимо тебя. Двух женщин. Одна из них, обладательница удивительной внешности. С платиновыми волосами, с блеклыми, серыми глазами. Она была единственной, кто остался в живых. Была рядом, когда нужна была мне. И я любил её так же, как ты. А вторая — девушка — каждый раз отправляла меня в прошлое. Смотря на неё, особенно в последнее время, я видел только тебя. Я люблю Илитию, не как дочь лучшего друга, как крестницу… Как родную дочь, какой она и стала мне за эти годы. Но как бы я не дорожил ими, какое бы место они не занимали в моем сердце… Ты, и только ты, всегда был, есть и будешь моим миром. И больше мы не расстанемся.