В активном поиске

      Тёплый поцелуй оставляется за ушком, кровать за спиной прогибается под чужим весом, а в груди напряжение сходит на нет. Рука Чанбина скользит по талии, пока сам он ложится на бок и подпирает голову рукой. Феликс, смирно сидящий до этого, чуть поворачивается к нему и дарит одну из своих солнечных улыбок, пусть и более спокойную, чем обычно, но даже так она способна затмить лучи солнца, что врываются сейчас в спальню. На часах раннее утро, птицы уже завели свою песнь, расскачивая ветки позеленевших деревьев. Улицы их района тихие, соседи наверняка до сих пор спят. Выходные дни обещают быть умиротворёнными. Прохладная ладошка Феликса касается чужой руки на своей талии и на автомате скользит к костяшкам, на пути встречая обруч. Кольцо. Это всё не было сном и сколько бы дней не прошло, Феликс всегда будет удивляться этому, как в первый раз. Сплошное удовольствие доставляется, когда взгляд цепляется за кольцо или же его нащупывают свои же юркие пальчики.  — Ты рано сегодня, — замечает Феликс, зевая. Чанбин не то, чтобы любитель спать подольше, но и жаворонком его не назвать. Обычно после пробуждения выдаётся ещё какое-то время, чтобы насладиться видом спящего альфы, обдумать всё происходящее и в который раз поразиться к чему его привела жизнь. И только потом его из мыслей выводит движение чужой руки, что всё это время покоилась на талии. Конечно, пробуждение после Чанбина мало чем отличается, они всегда будут нежиться ещё какое-то время, вне зависимости кто проснулся первым. Но именно в это утро Феликс чувствует себя более усталым и словно размякшим. Умиляясь картине сонного цыплёнка, Чанбин аккуратно прокрадывает руку под спальную футболку. Омега совершенно ничего против не имеет, млеет от ласковых действий и только больше расслабляется, грозясь так и заснуть вновь. Словно чувствуя что-то не то этим утром, он не смог сомкнуть глаз после ухода Чанбина из их кровати. Так и просидел, не смея провалиться в сон. Всё ждал, пока его альфа вернётся и успокоит это клубящееся чувство в груди. Сейчас оно намного меньше беспокоит, но теперь, на замену ему, Феликс готов превратиться в бесформенную лужу. И он действительно почти растекается на постели, когда тёплые поцелуи усыпают руку. Чанбин нащупывает мягкий живот под одеждой и гладит его, успокаиваясь. Его личный антистресс. Будет крайне тяжело расстаться с ним на ближайшее время, но это вынужденная мера. — Мне нужно будет уехать, — в голосе слышны ноты печали, а по запаху становится ясно, что решение это совершенно не нравится самому Чанбину. Вздёрнув брови вверх, омега чуть пересаживается, чтобы оказаться и лицом, и корпусом к истинному. — Что ты имеешь в виду? Это по работе? — лёгкую панику было тяжеловато скрыть. Феликс столько лет жил и справлялся один, что, казалось бы, это уже должно быть привычно. Но теперь, после того, как он вкусил комфорт совместной семейной жизни, остаться одному – звучит как приговор. А когда Чанбин на вопрос отрицательно качает головой, то Феликс вовсе в замешательство вводится. Глаза бегают по лицу, стараясь самостоятельно на ответ наткнуться. Но альфа абсолютно спокоен. Так и лежит на боку, только сторону кисти, на которую головой опирается, меняет, ибо та затекла. Вторая рука неустанно гладит по бархату кожи, скользя то по бедру, то возвращаясь на талию. — Хён, объясни. Почему? Феликс, не смотря на свой зрелый возраст и немалый опыт за спиной, умеет выглядеть таким маленьким, невинным ангелочком, с широкими блестящими глазками, которые, кажется, мира-то не видели. А ведь в глубине, если прорыть путь до самого дна, можно ощутить всю тяжесть, что он нёс на своих хрупких плечах. Кажется, каждая веснушка на них является запечатлённым годом той самой жизни, в отчаянии, хотя их куда больше, чем шестнадцать. Чанбин решает в который раз пересчитать их своими губами, касаясь бережно. Он не торопится с ответом, до сих пор всё обдумывая в голове. А пока Чанбин поцелуями поднимается по руке до плеча, отрываясь на секунду, чтобы воротник оттянуть и предоставить себе доступ к веснушчатой полянке. Феликс не замечает, как оказывается уложеным спиной на постель. Пение птиц за окном постепенно заглушается собственным глубоким дыханием и тихим мычанием. От этих ласк мурашки толпой по коже пробегаются. Он словно упал в вату и тонет в её мягкости. Но тонет не до дна, ведь тело наполняется такой лёгкостью, такой воздушностью, что собственный вес уже прекращает ощущаться. И внезапно яркий аромат чая, в котором корица уже чуть горчить начинает, врезается в разум осознанием. — Хён, у тебя гон? — осторожно предполагает Феликс, отводя голову, чтобы доступа больше для альфы предоставить. — Ещё нет, — горячий выдох обжигает шею. Чанбин чувствует нужду к прикосновениям, желает, чтобы омега полностью пропах им. Сам носом по метке ведёт, потом выше по пульсирующей венке, до самого ушка. Рука уже скользит к груди, задирая футболку. С губ Феликса срывается первый стон, когда пальцы гладят бусинку соска. — Но я уже схожу с ума по тебе. Я так хочу провести его с тобой, — выпаливает Чанбин, кусая себя за губу, пока носом продолжает утыкаться в ароматную железу. — Так проведи, — томно шепчет Феликс в ответ. Руки находят своё место на плечах. Таких крепких и надёжных. За них удобно цепляться, а ощущение перекатывающихся мышц под ладошками – кружит голову. Чанбин приподнимается, оперевшись на локти. Он своими коленями разводит чужие бёдра, вклинивается между них и на возбуждённо-обеспокоенном лице взгляд фиксирует. — Не получится, — с досадой приходится ответить. — И почему же? — Я не хочу принуждать тебя, — он оставляет лёгкий поцелуй на одной из веснушек, находящихся на скуле. Но Феликс хмурится. — Ты не принуждаешь, хён. Я тоже этого хочу. — Ликси, я не знаю насколько требовательным буду рядом с тобой... — Мне всё равно. Я люблю тебя, Бинни-хён. И не сомневаюсь, что ты, — он делает короткую паузу, чтобы пальчиком ткнуть в середину груди. Туда, где сердце. Туда, где заключена душа. Туда, где чувства все клубятся. — Ты и твой альфа не сделаете мне больно или неприятно, я верю, — пальчик сменяется ладонью. Под ней биение чувствуется трепещущее. В глазах Чанбина сверкают звёзды, словно они устремлены на небо, а ведь он просто глядит на Феликса. Но никакой ошибки нет, ведь Феликс – его вселенная, его всё. — Какой ты невероятный, Ликси, — Чанбин склоняется обратно к шее, утопает в домашнем запахе выпечки и апельсинов. — Но всё равно, что же тогда с Сынмином? — Если твой гон не совпал с гоном Минхо, то можно отправить к ним погостить. Идея куда-то отсылать сына каждый раз, как наступает течка, а теперь ещё и гон – не совсем устраивает как Феликса, так и Чанбина. Но оба знают, что это необходимо, в первую очередь, для комфорта самого Сынмина. Ему, как недавно оправившемуся от воздействия чужого альфы, слегка агрессивный запах Чанбина может навредить и вернуть в то состояние кокона. Они не могут этого допустить. — Но нам нужно будет обсудить это с ним, если ты не против, — строго говорит Феликс. Он никогда бы не поступил против воли сына. Если тому захочется остаться дома, то они с Чанбином придумают что-то ещё. Выход есть всегда. — Обязательно, — уверенно соглашается с этим Чанбин. Он ложится рядом, прижимает к себе Феликса и руку оставляет на животе, чтобы гладить любимый бархат кожи. Нос тычется в шею, а нюх в погоне за всеми нотами аромата омеги. — Ты действительно не против провести со мной гон? — Конечно. Феликс поворачивает голову, чтобы носом в чужой ткнуться. Такая нежность с утра расслабляет настолько, что все планы на день испаряются, заменяясь желанием остаться подольше в постели, в этом положении. Не сказать, конечно, что среди них было что-то важное. Обычный выходной в кругу семьи, домашние дела, прогулки. Пожалуй, это всё может и подождать. Особенно в момент, когда разум туманнится, думать о чём-то становится почти невозможным, ведь в мыслях только Чанбин, только его прикосновения и собственное удовольствие, вкупе с желанием сделать довольным своего альфу. Лёгкая дрожь бежит по телу, стоит руке Чанбина опуститься на тазовую косточку и чуть сдвинуть резинку пижамных шорт. При вздохе грудь наполняется чуть терпкими и игривыми фруктово-чайными нотами, Феликс обвивает руками шею, дабы ближе притянуть и уткнуться в пахучую железу. А рядом красуется уже пожелтевший и практически сошедший след от его же зубов. Такая несправедливость заставляет расхныкаться, пробуждая в, казалось бы, взрослом мужчине ноты капризности. Чанбин замирает, ощутив неприятное покалывание из-за резкой смены настроя у его омеги. — Что такое, солнышко? Что тебя так расстроило? — заботливо засыпает вопросами эту разнеженную прелесть. Феромоны альфы не только в гон способны разморить омегу, сделав из него что-то бесформенное, бездумное, мягкое, словно желе. Но и перед ним, как бы подготавливают пару к подчинению. Не сказать, что Чанбин вообще желает подчинить себе Феликса, ведь тот уже даёт о себе заботиться ровно так, как надо альфе. Но природу не скрыть, как и агрессивные, доминантные ноты в чайном запахе. Возвращаясь к беспокойству о состоянии Феликса, Чанбин старательно успокаивает его, целуя мягко в виски, скулы, щёки, в подрагивающий носик и надутые губы. Пальцы теряются в блондинистых локонах, прочёсывая их, массируя кожу головы и вызывая совсем тихое, но довольное урчание. Феликс расслабляется, приоткрывая свои затуманенные глазки. Его пальчики скользят по мышцам плеча, выше, прямо до шеи и давят на железу, заставляя Чанбина судорожно выдохнуть горячий воздух. — Я просто подумал... М-м, как тебе моя метка? — тихо интересуется Феликс, пока гладит остатки небольшой гематомы. — Она прекрасна, — незамедлительно отвечает ему Чанбин, спускаясь пониже, чтобы коснуться упомянутой губами. Чувствует ими неровность кожи, а носа настигает яркий смешанный аромат. Будоражит. Он чуть давит, желая ощутить их связь сильнее, языком ведёт, очерчивая каждую вмятинку. Слух улавливает заглушённый низкий стон, затягивающий узел в животе. — Я вспоминаю тот момент, как поставил её тебе и до сих пор не верю в то, что это было реальностью. Феликс хихикает от щекотки, чуть съёживаясь, но Чанбин не даёт ему свернуться больше, наоборот расскрывая для себя. Он полностью возвращается в прежнее положение, нависает над омегой и млеет от ощущения тёплых ручек у себя на плечах. Феликс скользит ими вдоль мускулистой груди, закусывает губу соблазнительно и призывающе. А глаза всё прыгают от лица до шеи альфы. — И всё же, что тебя расстроило? Тебе не нравится метка? — Нет-нет! Я очень рад, что получил её от тебя... — взгляд застенчиво отводится, но потом возвращается с новым блеском, а пальчики уже ощутимо трут бывший омежий укус. — Просто... твоя вот-вот сойдёт. Мне нравилось видеть её на тебе. — Так ты из-за этого, — на губах рисуется мягкая улыбка. Чанбин облизывается, думая об этом. Сейчас его альфа взбудоражен, разум уже охватывает доминантность и если он позволит омеге себя пометить, то не уверен, что организм отзовётся положительно. — Солнышко, ты сможешь поставить мне её вновь, но после гона, что думаешь? — Я понимаю, — смиренно соглашается Феликс, кивая. — И я рад, что ты вообще позволяешь мне это. — Я готов позволить тебе всё, что захочешь. И Феликс верит. Даже больше – он знает, что Чанбин не врёт. Он готов на всё ради него, уже столько сделал, столько красок и счастья принёс в жизнь омеги. Феликс будет благодарен ему до конца за то, что однажды появился. За последние месяцы многое изменилось, начиная с его отношений с Сынмином и продолжая его общим состоянием. Несмотря на всё негативное, что принёс с собой Вонпиль, Феликс чувствует себя самым счастливым человеком на земле. Ведь у него есть замечательный сынишка, чудесный альфа рядом и прекрасные друзья, которые почти как братья. — Бинни-хён, — чуть с хрипотцой произносит, сдерживая скапливающуюся влагу на глазах. — Спасибо тебе. — Не стоит, солнце. Я просто люблю тебя и не могу поступать иначе, — альфа обнимает бережно, чувствуя дрожащие ручки, которые кольцом обвились вокруг шеи вновь. Всхлипы звучат прямо в шею, Феликс утыкается в неё, вдыхая как можно больше успокаивающего аромата. Старательно игнорируя то, насколько он сейчас пропитан доминантной горечью. Эта сила наоборот помогает ощутить себя в безопасности. Да, с Чанбином он всегда в безопасности. — Хён, — глухо зовёт, получая вопросительное мычание и мягкий поцелуй в висок. — Не думай много в гон. Не сдерживай себя. Я готов принять всё, что ты мне дашь, и я не хрустальный, так что ты сможешь использовать силу, если понадобится. Я доверяю тебе. Кажется, сердце от чувств сейчас взорвётся. Чанбин не знает, как можно полюбить человека сильнее, но Феликс каждый раз умудряется поспособствовать этому. — Это так ценно для меня, Ликси. Твоё доверие – самое дорогое, что есть в этом мире, как и весь ты. Их нежные признания закрепляется таким же поцелуем, параллельно которому они прижимаются друг к другу, чуть трутся, словно стараясь запах оставить на чужом теле. Но забывают, что уже как одно целое. От них двоих уже давно исходит не личный аромат, а смешанный. Тот самый запах уютного вечера на тёплой кухне в один из холодных зимних вечеров, когда за окном бушует метель, а тем, кто внутри на неё абсолютно нет дела. Они в своём мирке. — Надо вставать, — через частое дыхание, почти вышёптывает Феликс, пока его шея покрывается короткими, но горячими поцелуями. — И надо в душ, — альфа чуть хмурится. Он так старался натереть омегу своим запахом, чтобы тот так запросто всё смыл? Феликс замечает это замешательство, хихикает и оставаляет нежный чмок на лбу, обхватив Чанбина за лицо своими очаровательно-маленькими ладошками. Их тут же перехватывают, чтобы поцеловать в самую середину, а после и в каждый пальчик. — Пойдём со мной, хён, — предлагает Феликс. И это уже встречается с большим энтузиазмом. Чанбин не даёт своему омеге ступать босиком по прохладном полу, несёт до самого душа на руках, отпуская только на стиральную машинку, чтобы помочь снять мешающуюся и ненужную одежду. Они отрываются друг от друга только, когда Чанбин отходит настроить температуру воды. А после он возвращается и за руку ведёт возлюбленного в кабинку, чтобы уединиться с ним там на ближайший час. — Как тебе? — альфа интересуется о воде и комфорте Феликса, а тот мурлычет довольно, прикрывая глаза и подставляя лицо струйкам. — Идеально. Всё так идеально, Бинни-хён.

~☆~

      Сынмин вздрагивает неосознанно, когда чувствует рядом альфу. Дверца холодильника остаётся открытой и юноша выглядывает из-за неё, встречаясь взглядом со старшим. По загривку мурашки пробегаются от темноты в чужих глазах, а потом нос улавливает лёгкую горькость в чайном запахе. Странно, ведь обычно он ощущается более мягко и тепло, но сейчас что-то не так. И эти мысли расстраивают. Он принял Чанбина, но что-то внутри ещё продолжает настороженно относится к сущности старшего. Как бы не хотелось это скрыть, по нему заметно это напряжение, однако, Чанбин не обижается, он всё принимает и даёт время. — Доброе утро, мелочь, — приветствует, не ступая дальше порога. Не смотря на то, что младший спокойно обнял его в тот день, он не смеет расслабляться. Сынмин ещё зажат, хоть и старается максимально вернуться в прежний строй. Ему это удаётся, но всё же не без трудностей. — Доброе, — отвечает Сынмин, чуть отступая от холодильника. Вынимает только оттуда йогурт и достаёт ложку из ящика, а после усаживается за стол, поджимая к себе ноги. Глаза неотрывно следят за Чанбином, который всё не решается шагнуть на кухню. — Дядь, ты можешь зайти. Широкие плечи с облегчением опускаются, словно с них сняли тяжеленный груз. Не думалось, что альфа будет так чуток и аккуратен, но Сынмин за это безумно благодарен, хоть и чувствует стыд. Он не должен так себя вести. Мысли о собственной проблемности вновь впиваются в стенки черепной коробки изнутри. Приходится прикрыть глаза и глубоко вздохнуть. Это всё не правда. Феликс уже много раз доказал своему чаду, что он далеко не такой, каким его рисует собственное подростковое воображение. — Как спалось? — Чанбин продолжает диалог, нарушая тишину, что так ему не нравится. Кожа слегка зудит из-за беспокойства за младшего омегу. — Хорошо. Поспал бы ещё, но Хёнджин сегодня поехал в больницу и я жду новостей. — Что-то не так? — поворачивается от столешницы с напряжением, ожидая увидеть расстроенное лицо, но Сынмин качает головой, беззаботно собирая йогурт с ложки. — Операция прошла успешно, но на последующее восстановление мистера Хвана перевели обратно к нам. — Нужно будет тоже съездить потом к нему, — задумчиво кивает себе Чанбин. Он виделся с Донхуном лишь раз, когда его надо было перевозить в другой город на операцию. Они толком не поговорили, лишь познакомились и обменялись любезностями. Донхун очень много раз поблагодарил Чанбина, а второй ровно столько же раз передал все заслуги Хёнджину, похвалив за чудесное воспитание. Не было такого, что деньги на лечение отданы и забыты, многие переживали за Донхуна и успешность операции. Поэтому на душе радостно, когда Чанбин слышит о том, что всё хорошо, а после видит как Сынмин улыбается, глядя в свой телефон. Очевидно же, что пишет Хёнджин. — Ты только йогурт будешь? Есть не хочешь? — Не знаю. Вроде не голоден, — Сынмин прислушивается к себе и не находит никакого желания плотно завтракать. Он вздыхает, укладывая голову на колени, а взгляд тоскливо направлен на холодильник. — Я бы ещё йогурт съел. — Не много ли сладкого? — усмехается Чанбин. Он сам по кухне осторожно передвигается, чтобы не пугать омегу резкими движениями и при этом накрыть на стол. — Просто в горле будто горький ком застрял, — тихо произносит, скорее для себя, но это заставляет Чанбина настороженно замереть. — Давно? — С утра. Я из-за этого вообще на кухню и пришёл. Есть догадка и она альфе очень не нравится, заставляет нахмуриться и отойти от Сынмина подальше. В этот момент на кухне наконец появляется Феликс. — Доброе утро, Сынмини, — мягко приветствует, сразу подходя к сыну, чтобы чмокнуть в макушку и чуть потрепать по волосам, вызывая любимое кряхтение. — Ай, доброе, — морщится юноша. — О, уже и на стол почти накрыто. Феликс выглядит счастливо, когда заканчивает начатое и в процессе не забывает оставить нежный чмок на щеке альфы. Сынмин не голоден и мог бы уже уйти обратно к себе в комнату, но эта атмосфера, которой мигом наполнилась кухня – чарует и приковывает на месте. Он умиротворённо наблюдает за копошениями старших, за их тихими перебранками и смешками. Он видит, как светится Феликс, видит с какой лаской на него смотрит Чанбин, как касается и оберегает, чтобы омега не ударился случайно головой об открытую дверцу шкафчика. Еда на столе особо аппетита не вызывает, но это нормально для раннего утра. Чуть позже Сынмин наверняка начнёт скулить о том, что голоден и ему всё мало. Несмотря на отсутствие голода, он думает задержаться за завтраком старших и просто наблюдать за ними, слушать их рассказы. Уют. Вот, что образуется в груди, разливаясь дальше по венам. Сынмин прикрывает глаза, наслаждаясь этим ощущением... — Малыш, осторожно, — Феликс гладит по ноге, чем заставляет Сынмина открыть глаза. Тот сонно хлопает ресницами, старательно убирая фантомную тяжесть. Он потягивается на месте, выпрямляя затёкшие ноги, по которым уже вибрация неприятная идёт, и мычит хрипло. Но его касается аромат горячего шоколада, резко вынимающий из оков этой усталости. Сынмин с блеском в глазах глядит на кружку перед собой, а после наклоняется, чтобы получше вдохнуть запах. Феликс смеётся с него, щёлкая пальцем по носику, а потом отходит, чтобы поставить чашки с чаем перед собой и Чанбином. — Когда ты... Вы уже поели? — удивляется младший, видя полупустой стол перед собой. Только что ведь был полон еды. Как же так... — Ты заснул, — с улыбкой объясняет Чанбин. — Ого... Сынмин и правда был сонным, но его ещё сверху разморило всей этой обстановкой, которую создали старшие. Однако, несмотря на это всё, горечь в горле словно бы только увеличилась. Пришлось прокашлиться, а после уже отпить любимый шоколад. На этот раз он кажется послаще... — Ты сделал больше сахара? — спрашивает у Феликса, а тот напрягается чуть. — Да, не вкусно? Переборщил? — Нет, это то, что нужно сейчас. И откуда эта горечь взялась, — последнее Сынмин проговаривает себе под нос, но старшие слышат и переглядываются. Феликс берет Чанбина за руку, а тот решает начать разговор, как вдруг... — Дядь, у тебя гон? Вздрагивают все. Кто от неожиданности, кто от осознания, кто от неловкости... — Ещё нет. Что-то вроде предгона. Сынмин кивает, понимая о чём старший. Хёнджин был в таком же состоянии и от него пахло немного иначе, но безумно привлекательно для самого Сынмина. Однако запах Чанбина наверняка является манящим только для Феликса, а на остальных действует более отталкивающе. В первую очередь для того, чтобы обезопасить себя и своего омегу, с которым он проведёт гон. Теперь Сынмин понимает, что за горечь на него напала с утра и почему Чанбин ведёт себя немного напряжённо. — Мне начать собирать вещи?.. — Сынмини, мы хотели обсудить это, — включается Феликс, уложив свои руки поверх чуть беспокойных рук сына. — Мы оба хотим, чтобы ты чувствовал себя комфортно, поэтому скажи нам, где хочешь остаться? От такой заботы щемит сердце. Но разве Сынмин может быть эгоистом в такой ситуации? Это альфа должен выбирать, где проведёт гон. Максимум он может прислушаться к своему омеге, чтобы расположить того. Но Чанбин также заинтересованно, как и Феликс, смотрит на Сынмина, выжидая ответ. Младший чуть тушуется. У него не так много вариантов и только один из всех кажется лучшим. — Просто поеду к Хани-хёну, если он будет не против, — Сынмин пожимает плечами. Насчёт Минхо он уверен. Этот альфа никогда не против провести лишнее время с ним. Но Сынмина больше волнует уют Джисона, особенно в последнее время, когда новости от него летят разнообразные: от плохих до хороших. То ему нездоровится, то он в больнице, то порхает в своей мини-оранжерее, как самая настоящая фея. Не хотелось напрягать любимого дядю. Сынмин мог бы поехать к дедушкам, но они живут далеко от города, а школу никто не отменял. Сейчас идёт пора экзаменов, конец семестра всё-таки, так что посещение занятий крайне важно. — Я свяжусь с ним и уточню, — Феликс улыбается, чуть сильнее сжимая руки сына, после чего отходит за своим телефоном. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Чанбин. Даже перед тем, как отпустить Сынмина к близким людям, он должен быть уверен в том, что младший в порядке, в комфорте и так будет всё то время, что Чанбина не будет рядом. Мягкая улыбка обнадёживает и успокаивает. Сынмин поднимает большой палец вверх. — Всё хорошо, — уверено звучит, заставляя поверить. Сынмин шмыгает носом и горячий шоколад отпивает. Да, всё-таки ему намного лучше. Он может вполне спокойно сидеть рядом с альфой, у которого предгон и его волнует лишь горький феромон, что тот источает. Но Сынмин знает Чанбина. Знает, что он не сделает ничего грубого или опасного. Чанбин безопасный. Становится светлее на душе, когда это осознание настигает и позволяет тревоге отступить на самый задний план. — Тебе будет комфортно в школе? Может мне связаться с директором и обсудить твоё обучение? — заметно, как альфа обеспокоен этим вопросом. — Нет, не нужно. В школе со мной будет Чонин, да и Хёнджин всегда где-то рядом ошивается, так что я буду чувствовать себя спокойно. — Хорошо, если так, — Чанбин кивает, не настаивая. Из-за своих обострённых чувств он не может запрещать что-то Сынмину. — Но если что-то будет не так, то сразу говори об этом. — Боюсь, — он прокашливается. — Вам будет не до этого. — Что ты... Эй, мы же не будем в бессознательном состоянии круглосуточно! О чём ты вообще думаешь? — Кто знает... — Знает о чём? — Феликс возвращается на своё место. — Не важно, — Сынмин отводит взгляд в окно, наблюдает за тем, как птицы перелетают с дерева на дерево и старается поймать дзен. Он очень старается не думать о том, что будет происходить дома, пока он будет гостить у своих дядь. Кстати о них. — Ты поговорил с Хани-хёном? — поинтересовался, старательно меняя тему. — Да, он сказал, что ты можешь переехать к ним насовсем, но прости, Сынмини, без боя я тебя никому не отдам, — с деловым видом сообщает родитель, потянувшись за чайником, чтобы добавить кипятка в свою кружку. — Но ты отдаёшь... — Всего на неделю и только в качестве гостя! Лёгкий смешок заполняет кухню, а после темы меняются с удивительной скоростью. Старшие обсуждают работу, своих друзей, гонку... И Сынмин вновь на грани отключения от этой реальности, поэтому решает всё же подняться обратно к себе и дать пару часов на досыпание. Феликс ловит его за руку, мягко гладя, прося наклониться, чтобы оставить тёплый поцелуй на лбу и тихо желает добрых снов. Чанбин тянется через Феликса, чтобы потрепать волосы, но делает это помягче, чем обычно, видимо, чтобы не спугнуть сон. И Сынмин на этот раз не сопротивляется, разомлевший от такого согревающего завтрака.

~☆~

      — Скорее! Обещаю, что ещё немного и я заберу с собой и Ёнбокки, — угрожает Минхо, стоя в коридоре со скрещенными руками. Сынмин едет лишь на неделю, но вещей набрал столько, что кажется, словно он действительно переезжает навсегда. А Минхо не железный и давление чужого доминантного альфы, в состоянии близком к гону, чувствует слишком остро. В этом доме сейчас ему не особо рады. Чанбин выглядит недовольным. А причины просты. Во-первых, чужой альфа на пороге их уютного гнёздышка. Во-вторых, он забирает Сынмина. Его любимую мелочь, сына его омеги, почти ставшего родным ребёнком. Чанбин ничего не может поделать со своими давящими агрессивными феромонами и впивающимся взглядом. У него буквально из-под носа уводят члена его семьи, в придачу грозясь увести ещё и омегу. Альфа внутри беснуется, но рациональная часть сознания подавляет эту животную сущность. Мягкими касаниями Феликс расслабляет своего истинного, массажирует напряжённые плечи и скользит дальше по рукам. Облегчённый вздох машинально вырывается и Чанбин чуть оборачивается, чтобы притянуть омегу ближе, чуть собственнически сжимая его талию. — Давайте без этих непотребств при мне! — Минхо недовольно напоминает о своём присутствии, но вскоре вся хмурость улетучивается, стоит заметить Сынмина, спускающегося со второго этажа в последний раз. — Минни, у нас столько планов на этот вечер! — Хани-хён уже написал, что выбирает фильм и я предложил ему ужастик, — беззаботно заявляет младший, но в его глазах подплясывают черти, знающие, что Минхо не любит данный жанр. — Зачем же ужасы сразу... — Так веселее! Вздох, полный досады, срывается с губ Минхо, на что Феликс хихикает. Он безмерно будет скучать по своему маленькому чертёнку. Тихонько шмыгнув, он ловит младшего в свои объятия. Они так расстаются не в первый раз, но каждый чуть бьёт по сердцу родителя. С чувством сжав сынишку до кряхтящих звуков, Феликс зарывается носом в макушку и сам мычит жалобно. Не хочет отпускать, но надо. Всего лишь на недельку. Он должен. Чанбин поддерживающие гладит по спине и задевает руки Сынмина, которые в ответ окольцевали спину родителя. Младший выглядывает из-за хрупкого плеча и по глазам заметно, как рястягиваюются его губы в улыбке. Он вытягивает пальцы одной руки, чтобы поиграться ими с пальцами альфы. Минхо не прерывает эту семейную сценку, он лишь улыбается, радуясь за своих близких, что они наконец обрели своё счастье и уют. Подхватывает вещи Сынмина и несёт их в машину, оставляя троих в своём мирке. — Ладно, мне пора, — первым отрывается Сынмин. Прощаться можно целую бесконечность, но Джисон их там уже заждался со своим ужином и подготовленным фильмом на вечер. Да и к Чанбину гон подбирается всё ближе, из-за чего аура тяжелеет. — Пиши нам. — И будь хорошим мальчиком, мелочь, — по-доброму говорит Чанбин. Сынмин на это глаза закатывает и неубедительно кивает головой. Он постарается. Но не обещает. Чмокнув Феликса на прощание и помахав Чанбину, Сынмин подхватывает рюкзак и открывает дверь. Но выходить не спешит. Минхо вопросительно поднимает бровь на такой ступор, тоже замерев с открытой дверцой машины. Сынмин губу кусает, внутри чувствуя бурление. По телу мелкая тряска пробегается, хотя внутри бушует целый ураган от мысли, что ему хочется сделать. Он уже давно об этом думает и возможно, сейчас не лучшее время для этого. Но ему хочется. Потом он вряд ли решится вновь. А сейчас он разомлевший от всех телячьих нежностей, что подарили ему старшие за день. И, кажется, лучше ситуации не будет. — Сынмини? — осторожно зовёт Феликс, вытягивая из мыслей. Юноша глубоко вдыхает свежий вечерний воздух, наполняет грудь не только им, но и полной решимостью. Он резко оборачивается, выглядя до смешного серьёзно. И выдаёт наконец: — Отец. Без сомнений, это обращение к конкретному человеку, который это сразу понимает, вздрогнув, а вместе с ним задыхается и Феликс. Взгляд Сынмина смягчается, на его щеках румянец, а на губах робкая улыбка. — Позаботься о папе. Пока! И хлопает дверью, убегая от неловкости в машину. Минхо сдерживает смех и не смущая Сынмина ещё больше этой ситуацией, начинает ворчать о том, что тот поторопился, а вот его он любимым дядей очень долго назвать не мог и это несправедливо! Сынмин выглядит довольным и вскоре включается в шуточную перепалку с Минхо, пока они едут до дома Ли. Тем временем в оставленном доме виснет тишина. И в ней кажется, что сердце стучит громче раз в сто, чем оно есть на самом деле. Феликс фыркает и заливается смехом, а Чанбин продолжает стоять, как вкопанный и сверлить дверь взглядом. — Он назвал меня... как? Меня? — поражённо бормочет. Феликс обхватывает ладошками лицо Чанбина и смеётся заливисто. Он счастлив. И Чанбин тоже. — Тебя, тебя. Назвал отцом, — подтверждает произошедшее. Это не было галлюцинацией или миражем. Чанбина назвали отцом. Сынмин назвал. Не дядей, не хёном... Отцом. Вау. От переизбытка чувств, он подхватывает весёлого омегу на руки и целует. Его крепче обвивают за шею, а он руками удобнее бёдра перехватывает. И целует, целует, целует. Всё лицо поцелуями осыпает. — Позаботишься обо мне? — шепчет Феликс, когда его мягко роняют на постель. Чанбин утыкается в шею, чуть кусает за железу, вызывая крупный вздрог и несдержанный скулёж. Он и сам уже не может сдерживаться. Он полон чувств. — Непременно. Ещё как позаботится.

~☆~

      — И я назвал его отцом, — тихонько произносит, словно боится своих же слов. Хёнджин на той стороне трубки удивлённо вздыхает. Какое-то время они не говорят, обрабатывая всю информацию. На фоне у Хёнджина слышатся звуки больницы: писк какого-то аппарата, шаги из коридора и разговоры пациентов с врачами. Слышно, как тихо Хван очищает яблоко для своего отца, который сейчас на вечерних процедурах и потом придёт явно голодный, ведь пропустил ужин. Хотя Хёнджин не поленился сбегать в столовую и выпросить у персонала тарелочку с собой. В ход пошло его обаяние, так что они, хоть и не без боя, но на просьбу отозвались. Сынмин же окружён звуками с улицы, ведь вышел на балкон, чтобы чуть проветриться после фильма, который на самом деле оказался достаточно страшным. Джисон единственный, кто вник в сюжет и дёрнулся лишь раз за всё время. Сидящие по бокам от него Сынмин и Минхо вздрагивали при каждом резком и неожиданном звуке. Сейчас Минхо надуто искал лёгкий комедийный фильм, чтобы убрать это противный липкий осадок и ослабить впечатления перед сном. Джисон отошёл на вечернюю поливку своих цветов и через открытое окно в соседнюю комнату – его оранжерею, Сынмин слышит тихий разговор. Несмотря на взбудораженное состояние, Сынмин ощущает себя комфортно. Он прикрывает глаза. — И как ощущения? — наконец спрашивает Хёнджин. — Даже не знаю, — задумчиво тянет Сынмин. — Это приятно... вроде. Я ещё никого так не называл, а здесь... Эм, чувствую, словно это правильно. — Раз так, то хорошо. Сможешь ли ты назвать его так снова в следующий раз? — Не зна-аю. Посмотрим на его поведение, — бубнит омега, вызывая смешок у Хёнджина. — Как там мистер Хван? — В порядке. Домой уже рвётся, — фыркает недовольно, отложив тарелку с нарезанным яблоком. — Выглядит так себе, если честно. И не пахнет больше. Из него будто сделали бету, но отец не возражает. — Скорейшего выздоровления, — искренне желает Сынмин. Хёнджин мычит благодарно и слышно, как потягивается, сонно зевая после. — Уже поздно, ты на байке? — Ага. — Будь осторожен, — тихая забота заставляет сердце альфы замереть на мгновение. — Не беспокойся, я же умелый водитель. — Ну не знаю, давно тебя в деле не видел, — подначивает Сынмин, получая в ответ желанную реакцию. Хёнджин пыхтит надуто, двигая что-то в палате. — Я знаю к чему ты ведёшь, — в итоге произносит Хван. — Только вот где ты инфу-то увидел? — У тебя в гараже на доске календарь висит и там выделена дата. Я погуглил и нашёл, — элементарно выдаёт. Хёнджин низко смеётся, пуская мурашки в бега по коже омеги. Сынмин губу закусывает. — Да, там парная гонка. Хочешь со мной? — А можно? — Ну, эта идея уже в твоей голове, а значит я так просто не отделаюсь, — Сынмин посмеивается с того, как хорошо его знает альфа. И он подтверждает эти слова тихим мычанием. Дверь на балкон открывается, заставляя обернуться. Минхо пригласительно машет рукой, выглядя немного недовольным. — Замёрзнешь, давай заходи уже, — говорит старший, получая кивки в ответ и короткое "щас". Он показывает три пальца, очевидно давая на конец разговора три минуты. Сынмин качает головой и возвращается к разговору. — Мне пора. — Ага, мне тоже. Давай завтра покатаемся и обсудим гонку? — Давай! Они воодушевлённые заканчивают разговор и Сынмин возвращается в комнату, ступая к дивану, где уже сидит Джисон с Ппамой на коленях и Суни под боком. Остальные коты отдыхают у себя в лежанках, будучи не такими тактильными, как их брат. Сынмин садится рядом с дядей, прижимаясь к тёплому боку, а Джисон закидывает руку на спинку дивана и пальцами зарывается в пушистые волосы. Сынмин готов замурчать, как ещё один кот от этих бережных действий. Он втягивает успокаивающий аромат омеги и уносится в детство, когда папа поил его молоком с мёдом, чтобы согреть и уложить спать, лишь тонкие ноты мяты освежают, но не бодрят, что только к лучшему. Минхо ставит кружки со свежими напитками на столик и усаживается с другого бока. Фильм включается для Сынмина скорее на фон, ведь совсем скоро он проваливается в сон. Мягкий и пушистый. Дарящий полное чувство умиротворения. Он далеко от своего дома, но он всё равно дома.