В активном поиске

       — Кажется, тебе не стоит здесь быть, — Сынмин старается это произнести твёрдо, не выдавая собственной тревоги, но голос предательски подрагивает. Ему до жути хочется отшагнуть, спрятаться от глаз. Сущность внутри ощетинивается и буквально требует защиты, ведь воспоминания о тех самых соревнованиях резво настигают сознание. Фантомная боль разносится по ногам, дыхание к чертям сбивается, словно он уже пробежал марафон. А Джеюн стоит напротив полностью расслабленный и наглый до раздражения. — Давай я сам решу, где мне стоит находиться, а где нет, ладно? — слащавая улыбка, от которой внутренности сжимаются. Также он улыбался ему каждый чёртов раз, когда они были в статуе друзей. И если раньше Сынмин улыбался в ответ, то теперь он вздыхает тяжело, скрещивая руки. Что с ним не так? Разве должен он реагировать настолько ярко? Попытка собрать себя во что-то более уверенное, не проваливается, к счастью. Он выпрямляет спину, разминает шею, не скрывая своего раздражения, но в ответ слышит лишь тихий смешок, словно бы омегу ни во что не ставят. О, как же он это ненавидит. Так его грудь и заполняется уже злостью, вытесняя страх. Почему он вечно является жертвой? Разве не он в юном возрасте выбивал дурь из тех, кто посмеет только рот открыть в сторону папы? Растерянный взгляд заостряется, а брови меняют направление и сводятся к переносице. Хмурость на лице Сынмина однозначно озадачивает Джеюна, который уже возомнил себя королём бала. Он даже не замечает, как контроль над ситуацией уползает сквозь пальцы. Ну ничему жизнь не учит. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Сынмин, строго занизив голос. Он сохраняет внешний холод, пока внутри закручивается целый вихрь. Чужая усмешка запускает его прямо в живот, позволяя скрутить всё в кучу и подтолкнуть ком к горлу. Сынмин сглатывает, переминается с ноги на ногу, а смотрит из-под лба, грозно и смело. Джеюн не может почувствовать угрожающие нотки в зефире, а тот горит, буквально пылает огнём ярости. Время неумолимо идёт, остаются считанные минуты до начала отбора, а он застрял тут. И бета напротив ситуацию только ухудшает своей непринуждённостью. — Вообще, я здесь за мед.картой, которую забыл забрать после того, как меня отчислили. Но увидел ребят на поле, а особенно тебя, и решил, что кое-какое дело ещё не закончено. У Сынмина внутри что-то дрогнуло одновременно с дёрнувшимся уголком губ Джеюна. Глаза того просканировали всё тело с головы до ног, пустив по открытой коже омеги толпы мурашек. Мерзкое дежавю заставляет Сынмина оторопеть, он роняет маску на мгновение и на лице его проступает паника. — Я подумал, что нужно бы извиниться лично, — Джеюн тянет мягкую улыбку, наклоняя голову. Сынмин ему не верит, но решает подыграть. — Прости за то, что было. Надеюсь мы сможем сохранить хотя бы нейтральные отношения? — Нет. — Что? — уголки опустились в недоумении. Неожиданно. — Подожди, Сынмин, ты не понял меня... — Это ты, кажется, не понимаешь, — горечь заполнила грудь, отравляя. Он уже не знает – смеяться или плакать. Взмахнув рукой, Сынмин едва не задохнулся в возмущении. — Джеюн, ты подставил меня. Это даже не обычная подножка, а то, что повлияло на моё здоровье. Невероятно обидно, что для кого-то эта ситуация не имеет абсолютно никакого значения. Вдвойне обидно, что она не затрагивает ни одной струны души у виновника. В словах нет ни грамма раскаивания. Наказание было и вполне себе равноценное, казалось, что справедливость восстановлена, но Сынмин сейчас ощущает ужасную нервозность. Словно для Джеюна не изменилось ничего, и он продолжает жить, забыв о случившемся. По ночам его не терзает совесть, не снятся кошмары о том, как он портит не просто кроссовки своего друга, а буквально ломает его дух. Зато Сынмин до сих пор может проснуться посреди ночи, вырывая себя из лап сна, в котором мозг решает подкинуть чёткие, а иногда и гиперболизированные воспоминания вкупе с фантомной болью. Пусть он никогда не хотел отдавать всего себя бегу и спорту, но со временем осознал насколько хорошо себя ощущает, когда занимается им. Как ласков ветер, как приятно скрипит подошва, как ноги мягко отталкивают его от земли, словно тело не весит ни грамма. А после уже и поддержка сокомандников, и овации с трибун, и восторженная похвала близких. Это всё дарит великое удовлетворение и, к сожалению, понял ценность этого он поздновато. Вместе с ранами, лишающими его способности даже ходить, пусть и на некоторое время, внутри оборвалась вера и ещё что-то важное. После этого было так трудно восстановить душевное равновесие и убедить себя вернуться в строй. И все потраченные силы не должны быть напрасны. Он не даст этому завистнику вновь растоптать мечты и будущее. Шаг вперёд, за ним второй, а бета напрягается уже. Его очевидно не желают слушать. — Сынмин, я прошу просто не держать зла. Ты всё ещё мне нравишься, и я хочу уберечь тебя, такого хрупкого, от этого жестокого спорта, — Джеюн останавливает омегу, перекрывая рукой путь к двери. Сам вперёд ступает и толкает Сынмина, чтобы тот отступил. Замешательство на чужом лице вызывает странный интерес. Нравится ему видеть непривычные, но сильные эмоции. — Я лишь преподал тебе урок, ведь дальше – в большом спорте – может быть даже хуже. Разве тебе такое надо? И вновь этот глупый спектакль. А когда ладонь Джеюна оказывается лежащей на талии Сынмина, того током пробивает и цепкие омежьи пальцы впиваются в запястье, не беспокоясь, какие синяки останутся. — Перестань. Тебе мало было? — искренне не понимает, что движет этим человеком и каждым ему подобным. Разве Хёнджин в прошлый раз не заставил усвоить урок? У Джеюна очевидно отсутствует чувство самосохранения, если он так открыто заявился сюда и сейчас так смело касается. У Сынмина нет на него времени. И терпения. — О, поверь, мне было далеко не "мало", а даже больше нужного. Не считаешь это несправедливым? — напирающий бета заставляет испытать целый спектр неприятных ощущений. — Ну и то, что "отомстил" мне тот глупый альфа... — говорит с беспечностью, словно у них тема о погоде. — Ты же вроде что-то типа "сильного и независимого", так зачем прячешься за чьей-то спиной? И даже если так, то спину мог бы выбрать получше, а не того подобия альфы. Бросается фразами с такой лёгкостью, с какой у Сынмина все нравоучения Минхо стираются в памяти. — Не смей так говорить о Хёнджине, — вроде произносит спокойно, но тон сквозит холодной угрозой. — Скажешь, я не прав? Разве не Хван вечно подлизывается к учителям, ради оценок? Разве не он скрывал запах и притворялся бетой? Молчу о том, что выглядит он обычно, как ботаник. Уверен, что он пиздец, какой скучный и нудный. — Заткнись. — А то что? — усмехается. — Может заткнёшь меня сам? Накажешь? — чужая рука скользит к пояснице, притягивая к телу так, что они почти вжимаются друг в друга, но Сынмин упирается в грудь и толкает от себя. Лицо у него кривится оскорбительно, на что Джеюн фыркает и болезненно впивается рукой в бок. — Что такое, омега? Расслабься и обещаю, что будет приятнее, чем с твоим недо-альфой, — толкается в него пахом, недвусмысленно намекая. Сынмин вздрагивает, а ком резко застревает в горле. Ему даже начинает казаться, что от Джеюна несёт чем-то похожим на глинтвейн. Или это мозг подкидывает воспоминания о схожей ситуации? — Вы...— Сынмин запинается о собственную злость. — Вы, блять, только членом и можете думать, когда видите омег или что? — он отталкивает парня от себя сильнее, бьёт по плечу и сопротивляется. Ток пробивает тело вместе с воспоминаниями о Вонпиле, а следом и Хёке. Опять он в этой ловушке. Тошнит. — Головой я думаю. И она вся заполнена тобой, Сынмини. Помоги избавиться. Всего-то надо расслабиться и отдаться, — Джеюн тянется к плотно сжатым губам. Как же его раздражает этот омега, возомнивший о себе невесть что. Он должен отомстить за то, что с ним сделали. И забрав себе Сынмина, Джеюн уверен, что убьёт двух зайцев. Как же забавно будет наблюдать за растоптанным альфой, от которого уйдёт омега. Да, ему просто нужно глаза раскрыть. Джеюн поможет. — Разок и ты всё поймёшь. — Уйди, — сквозь зубы цедит, с усилием толкая в плечи. Он старательно отклоняется, чтобы не дать наглецу приблизиться к лицу. В моменте становится безумно мерзко. От близости. От слов. От цепей, что его держат. От руки на своей ягодице. — Блять, Джеюн! — восклицает, но в ответ ему лишь смешок звучит. Мерзость. Мерзость! Боже, как отвратительно. А он опять позволяет это сделать с собой. Неужели на судьбе у него написано о том, что он должен испытать то же, что и Феликс? Чужие руки ползут по телу, точно, как паразиты. Сынмин жмурится. Ага, сейчас. Да чёрта с два. Вскипающая ярость уже сочится наружу, а зефир сдался огню, раздевалку заполнил удушающий запах горелого. Вряд ли бета его слышит и Сынмину ужасно обидно в этот момент. Задушил бы им, будь такая возможность, чтобы руки лишний раз не пачкать. — Вот так. Я покажу этому мудаку его место. Я первее тебя присмотрел и ты должен быть моим, а не его. Должен? Сынмин горько усмехается, что граничит с истерикой. — Я люблю Хёнджина, а не тебя. Ты проиграл в любом случае. — Я это исправлю. Тебе просто нужно убедиться, что я не хуже альфы, — рука подползает под резинку шорт, а Сынмин держит себя в руках, чтобы не дрогнуть. Только хватака на чужих плечах крепнет. — Даже метки нет, — смеётся бета, наклонившись к шее. — Настолько плохо имеет тебя, что ты ещё думаешь? А вот тут, кажется, что-то лопается. — Джеюн, — зовёт Сынмин. Холодно настолько, что кожа упомянутого покрывается лёгкими мурашками. — Да? — Пошёл ты нахуй. Глухой хрип вырывается из горла беты, когда острое колено бьёт по промежности. Это вынуждает его ослабить хватку и шагнуть назад, но Сынмин кипит, сытый уже по горло этими речами, поэтому следом бьёт с размаху кулаком. Попадает по челюсти, хотя даже особо не целился. Джеюн следует за ударом, шатаясь. — Повторишь, что ты там говорил? Я хрупкий омежка? — фыркает, глядя сверху вниз. Безумный взгляд из-под лба ловит и лишь кривится, когда ворот футболки оказывается в крепкой хватке. Он скалится, глядя на чужое перекошенное злостью лицо. Когда-то он был защитником папы. Он лез в драки, не разбираясь в половой принадлежности, в голове горела идея выбить дурь из тех, кто смеет оскорблять его близких. И вот ситуация повторяться. Спустя много лет. Спустя кучу лекций от старших о том, что конфликты нужно решать словами и никак иначе. И Сынмин всё это время спокойно реагировал, старался сдерживать порывы. Он понимает и принимает идею мирного решения конфликтов. Но иногда, блять, это просто невозможно. Сейчас Джеюн перешёл все черты дозволенного. Он может говорить о Сынмине сколько угодно и что угодно. Однако, он не смеет трогать Хёнджина. Сынмин не позволит поливать своего парня грязью. — Ты, — хрипит Джеюн, а глаза его наливаются яростью пуще прежней. Он встряхивает омегу. — Смелым себя возомнил? — А что? Поджилки уже затряслись? Громкая усмешка бьёт по слуху, но сильнее прилетает кулаком под дых, выбивая весь воздух из лёгких Сынмина. Доигрался. ***       Хёнджин спускается с трибун, взволнованный долгим отсутствием своего парня. Его сокомандники озадаченно оглядываются и медленно тянутся к началу, оттягивая его настолько сильно, насколько только могут. Засечённые пять минут уже давно прошли, но Хван дал омеге побольше времени наедине с собой для настроя на забег. Однако внутреннее беспокойство только возрастало с каждым мгновением и теперь вовсе горит огнём ярости, явно не принадлежащим альфе. До раздевалок он доходит быстро и хмурится, наткнувшись на закрытую дверь. Чувствует, что внутри кто-то есть, поэтому стучит пару раз костяшками и вновь за ручку дёргает. — Сынмин, время, — напоминает, уверенный в том, что внутри сидит именно омега. Только вот в груди словно лопается пузырь, выпуская наружу панику. Опять же, не его. Что-то явно не так. За ручку двери он дёргает уже увереннее. — Сынмин? Позади раздаётся лёгкий бег. — Куда он там пропал? Мы уже начинаем, — спрашивает один из клуба, пока второй плетётся за ним, скучающе разглядывая коридор. — У вас есть ключи от двери? — Хёнджин чувствует, как у него учащается дыхание и он цепляет слабые, но горькие ноты горелого зефира. Сынмин точно внутри. И он точно не в порядке. — Нет. Она заперта? Изнутри. Раз ключа нет, то выход теперь только один. И Хёнджин действует сразу, не думая, когда слышит шумное столкновение. Точно кто-то врезался в шкафчики. Ребята из команды тоже напрягаются, понимая, что альфа собирается делать. Дверь сдаётся после пятого удара, уже пинком и усилием троих. Хёнджин первый влетает внутрь. Замечает Сынмина, стоящего с опущенной головой, прижимающего ладонь к лицу и опирающегося на шкафчики. Сердце ухает в пятки и стоит глазу зацепиться за Джеюна, альфа срывается с цепи. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — грубо спрашивает, в миг оказываясь между притихшими парнями. Бета смотрит свирепо в ответ, переводя взгляд на Сынмина за спиной. Тот тихонько кашляет, чем вызывает усмешку. Из носа у Джеюна дорожки крови и на скуле зреет алое очертание удара. Был ли в раздевалке кто-то ещё? Или это была драка между ними? Хёнджин сжимает кулаки, но ему не дают ничего сделать сокомандники Сынмина, которые хватают бывшего коллегу по клубу и отводят в сторону. Никто не забыл произошедшее на тех соревнованиях и каждый сейчас, затаив дыхание, ожидал хоть слова от пострадавшего. А тот молчит и, кажется, пытается слиться с воздухом. Только Хёнджин оборачивается и осторожно касается поджатых плеч омеги, как тот вздрагивает и опускает голову ниже. Чёрт. — Сынмин? — зовёт тихо. Внутри него всё ещё бушует ураган эмоций и чужие переплетаются со своими, превращаясь в неразборчивое, но тревожное месиво. Он не хочет, чтобы предположение оказалось верным. Он хочет, чтобы лицо Джеюна было последствием собственной неуклюжести. Пусть он споткнулся где-то, влетел в столб. Все глупые ситуации готов перебрать. Лишь бы не драка. Только бы не она. Но резко зажмурившийся Сынмин, сжавший свою футболку в районе живота, опровергает все надежды. Одна жалкая алая капля срывается с руки, прижимающейся к лицу, на пол. И тут словно заслонка отгораживвет всё моральное и адекватное от безумного и животного. Сынмин вздрагивает, едва успевает словить Хёнджина, чтобы тот остался на месте. Держит его, как зверя на поводке. С таким же остервеневшим взглядом Хван впивается в Джеюна, утирающего с губ бегущую кровь. Желание размазать её по всему лицу и обломать эти руки пылает и, кажется, что его намерения читают все, находящиеся рядом. — Не надо, — шепчет Сынмин без сил. Все уходят на то, чтобы справиться с болью. Колючая, она словно пытается пронзить внутренности остриём. Но сильнее ли она того, что бьёт по сердцу? Они с Хёнджином слишком сильно начинают чувствовать друг друга, очевидно из-за яркости эмоций и не знают оба – дар это, или же проклятье. Душевная боль обоих отражается фантомной физической. Они смотрят друг на друга с обидой и виной. А после Хёнджин сдаётся, притягивает Сынмина к себе, еле сдерживая пробегающую дрожь, ведь теперь страх за омегу накрывает с головой. А если бы он не пришёл? Если бы не успел? До чего все могло дойти? — Прости, — тихий голос тонет в тренерском отчитывании. Мужчина, подошедший только сейчас, застаёт неоднозначную картину, ругается и направляет всех причастных к директору. Но не сразу и не все реагируют на приказ. Сынмин качает головой легонько, чувствует хватку на своём запястье и то, как Хёнджин отводит руку от лица. — Забей на это, — просит Сынмин. Он всхлипывает стараясь втянуть вытекающую кровь. Или слёзы. Он не знает. Но в душе щемит ужасно и ему хочется провалиться под землю.

~☆~

      Сжавшая бедро рука старается переключить на себя всё внимание, но от покалывания в месте раны это не спасает. Сынмин шипит и отодвигается от ваты, чувствуя всеми фибрами души осуждение Хёнджина. Тот терпеливо ждёт, пока парень соберётся с силами, помогает ему, дуя и охлаждая болезненную царапину. Тяжёлый вздох вырывается из груди. — Всё равно ко врачу стоит сходить потом, — наставляет Хёнджин, касаясь раны на губе вновь. Его рука с бедра переползает на живот и гладит совсем легонько. Он аккуратен и ласков, но в груди бушует ярость. Как только посмел этот бета коснуться Сынмина? Таким же наказанием, как в прошлый раз он уже не отделается. Хёнджин готов обратиться к Минхо, чтобы разрушить бету. Кипящие мысли превращают голову в котёл из ада. Ни одной приличной и хорошей. Пальцы пробегаются по месту, где наверняка расцветёт синяк, и омега невольно вздрагивает, хватаясь за рукав рубашки. Колкость в животе постепенно сходит, но осадок боли остаётся. — Всё в порядке, — успокаивает Ли, но Хёнджин пресекает возражения взглядом. — Ла-адно, — сдаётся. — Сходим вместе, — не то, чтобы он не верил словам парня, но сам не сможет долго ждать ответа. Он должен убедиться, что с его омегой всё действительно в норме, иначе на одного бету в мире определённо станет меньше далеко не естественным путём. Из раздумий вырывает всхлип. Хван сразу же задирает чуть голову омеги и тянет кончик носа вверх. — Точно всю кровь вымыл? — Боже, Хёнджин. Да, — Сынмин освобождает лицо из хватки. Взволнованный альфа – та ещё морока. — Что он сказал тебе? — интересуется искренне. Казалось, что Сынмин научен годами и запуган Минхо, поэтому в жизни не нанесёт кому-то физический вред, но узнать, что это именно омега так разукрасил Джеюна, – вызывает совсем лёгкую гордость. Жаль, что она затмевается волнением и виной. Альфа должен был быть рядом и не позволить этому случиться. — Говорю же, забей, — чуть морщится от запаха жжённого шоколада, но понимает, что сам недавно пах сгоревшим, а теперь наверняка кислит. Он пищит, когда вата резко касается ранки и выглядит потом так, словно Хёнджин его ударил, ещё и ножом в спину, предав. На это альфа поправляет упавшую на круглые глаза чёлку и вновь дует, придвинувшись совсем близко. А после касается своими губами здорового уголка, всё также мягко и осторожно. — Объясни мне, что заставило тебя влезть в драку, — и смотрит обезоруживающе, умоляюще. Проблема лишь в том, что Сынмин не уверен в реакции Хёнджина. Поэтому собирается долго с мыслями, а тот не торопит. Обрабатывает ранки, периодически гладит живот, когда замечает хмурость на лице от укола боли. — Он опять помешал мне участвовать в забеге, — обиженный тон ничуть не воспринимается в шутку или как каприз. Хёнджин вполне может поставить себя на место парня и полностью прочувствовать эту несправедливость. — Будут ещё шансы, — успокаивает, пока убирает обратно все принадлежности. Уносит их к медсестре и немного разговаривает с ней, благодаря. За окном слишком хорошая погода, тихая и угрожающая именно этим. Никто не знает в какой момент могут налететь тучи и загреметь гром. Зато внутри спокойствие постепенно отходит на второй план, подавляясь нервозностью. Впереди ещё поход к директору и, к сожалению, ждёт разговор не наедине. Но сейчас они выходят из кабинета и оба вздыхает, словно это поможет избавиться от всех тревог. Переглядываются и смеются тихонько. — Это ведь не вся причина? — спрашивает Хёнджин, притянув омегу к боку. Неспешными шагами они ступают до директора. Сынмин скрещивает руки и не осмеливается взглянуть на Хвана, хоть и ощущает пронзительный взгляд в свою сторону. — Он перешёл на оскорбление тебя, вот я и взбесился, — признаётся наконец. Сердце замирает ровно в тот момент, когда Хёнджин останавливается. И на него всё же приходится поднять глаза. — Это из-за меня? — он спрашивает с неразборчивой эмоцией. — Сынмин... — Нет, — он поднимает руку, в знаке "стоп". — Не хочу слышать от тебя ничего типа "не стоило", "зря" и т.д. Ты бы поступил так же на моём месте, я уверен. — И ты бы точно так же не одобрил это, — Хёнджин соглашается со словами, но качает головой. А потом возвращает им прежнее положение и подталкивает дальше по коридору. Быстрее дойдут – быстрее закончат. — Мы стóим друг друга, — усмехается Сынмин. Ему хотелось бы сейчас идти так куда-то в спокойное место, как они изначально и задумывали с Хёнджином. После отбора их ждало свидание под открытым небом, он же не зря с утра выпрашивал у Джисона защиту. А в итоге и отбор сорвался, и свидание, и Минхо теперь узнает всё то, чего не должен был. — Скорее всего они позвонили Хани-хёну или Минхо, — задумывается Сынмин и кривится. — Оба варианта ужасны. По коридору эхом распространяется звук их шагов. Медленные, не торопящиеся привести к месту, где придётся оправдываться, как перед судом. — Это же Минхо, почему ты волнуешься? — поддерживающая рука на талии омеги проходится поглаживающим движением. Они почти у нужного кабинета и как же не хочется заворачивать за последний угол. — Он скорее с ума сойдёт, когда увидит, что тот ублюдок с тобой сделал. В голосе Хёнджина злость и омега, кажется, слышит рычание его альфы. От одного воспоминания в каком состоянии был замечен Сынмин – весь в крови, сжатый и жмурящийся от боли, Хёнджину хочется разорвать Джеюна на части. Он бы так и сделал, если бы не те, кто увёл бету в другое крыло школы, чтобы там так же обработать раны. Хотя он бы оставил тому всё, как есть. Не заслужил заботы. Сынмин на веру Хвана в Минхо усмехается, но глаза его устало прикрыты. Жаль, что он знает старшего куда лучше. Говоря о суде, — предстанет Сынмин далеко не перед директором. Последние шаги до кабинета и вот сердце уже заходится бешеным ритмом. Хёнджин замедляет шаг, заметив, как взволновался Сынмин. Но ведь там всего лишь стоит Минхо. Опирается на подоконник со скрещенными руками. Лицо его не выражает ничего, а взгляд приковывается к младшему. Казалось бы, он должен подбежать и начать сетовать, почему же его цветочек ранен, кто только посмел... Но. Холод в глазах и лёгкое осуждение отражаются мурашками по коже двух школьников. Хёнджин чувствовал такое уже. Этот взгляд... Ошибочно мог бы принять сейчас на свой счёт, ведь не защитил Сынмина, но сложив два и два, он понимает большее. — Хён, — тот нерешительно зовёт дядю, когда подходит ближе, на что получает лишённое чувств приветствие. Минхо лишних слов не говорит, только отталкивается от подоконника и шагает к кабинету. — Хён, — зовёт уже Хёнджин, не смея пока отпускать омегу из рук, но одного взгляда старшего альфы хватает, чтобы остолбенеть. — Ты серьёзно злишься? Это же не Сынмин виноват- — Даже не лезь сейчас, Хёнджин, — отрезает со строгостью. На лице всё ещё не дёргается ни один мускул, считать эмоции возможно только по глазам и никому не нравится то, что там переливается. Он смотрит сначала на одного, потом на другого, словно на провинившихся щенят и им только ушек не хватает, которые они могли бы прижать к голове. Он знает, что собирается сказать. И он правда не злится. Не собирается кричать, ругать. Кивает Сынмину на вход, чтобы тот подошёл, наконец, и видит, как нехотя его отпускает Хёнджин. Как бы сердце не болело за них, урок преподать надо. — И я не зол, — говорит, следя за Сынмином больше. Тот проходит мимо, почти ступает в кабинет, одариваясь взглядами всех, кто сидел внутри. А потом Минхо делает шаг следом за ним, и говорит не громко, но слышно двум щенкам точно. — Я разочарован. Хёнджин вздрагивает, ощутив удар. Не физический, нет. Этот – намного болезненный, током прошедшийся по всему телу. Парализовавший. Сынмин зеркалит его и стопорится на секунду, словно споткнувшись обо что-то невидимое для других. О то самое разочарование. И он даже обернуться не успевает, как подталкивается в спину. Сейчас Минхо с ними ничего обсуждать не собирается. Дверь за ними закрывается. Её хлопок почти бесшумный, но в тишине коридора усиливается. Звучит, словно взрыв, после которого мир рушится. Правда, Хёнджин не уверен, что дело в двери.