Второй шанс

Его Родина в огне. Всюду витает страх смерти, ненависть и запах гари. На земле в местах, где раньше мирно прогуливались люди и обсуждали планы на день, теперь лежат обожженные трупы. Божья кара настигла почти всех. Он остался один, посреди сгнившего королевства. Король без народа, капитан кавалерии без кавалерии. Тот, кто имеет все и ничего. Он идёт по пеплу, а вокруг него отчаянно кричат голоса, пропитанные ненавистью. Проклятья сыпятся из гнилых уст, но богам плевать. Наверное, где-то в Селестии те надменно смеются над жалкими насекомыми, что совсем недавно в ужасе бежали от огненного дождя, норовившего задавить всех. Те, кто успели спастись, уже никогда не станут прежними. В голове раздаётся лишь один возглас целого народа. Женщины, мужчины, дети — все они истошно кричат одно и то же слово: «Ненавижу!». И чужая ненависть раскалённым клеймом впечатывается в разум, проклятием расползается по каждой клетке тела, разъедая. Адская боль прожигает тело, он падает на землю и, кажется, кричит в агонии. И даже, если он действительно когда-то считал всех выживших грешниками, которые были сами виноваты в своей участи, его разум разъели чужие мольбы о спасении и страх. Казалось, будто он горит вместе с ним, и сам того не заметив, он закричал так громко, что голос практически моментально перешёл в хрипы. — Ненавижу! В ту же секунду, будто от удара по лицу, он резко проснулся, тут же вновь приходя в ужас. Где он черт возьми?! Эта мягкая обивка и деревянная крышка… Он в гробу?! Он в, побери его Бездна, гробу под двумя метрами земли, и совсем скоро последний воздух его покинет! Но если он сейчас в панике, то почему его грудная клетка не вздымается, а сердце не стучит загнанной птицей? Ах да… Видимо, тогда и вправду наступил его конец. Зато теперь есть время для размышлений. Как он вообще сейчас может думать, если он фактически мертв? И как его глаз Бога продолжает светиться? Если постараться вспомнить тот день, то гидро клинок был странным. Тогда он не особо мог подумать об этом, ведь лезвие было в крови, и возможности тщательно рассмотреть его и обдумать все не было. Но тот был странной изогнутой формы, видимо он был… ритуальным? Тогда все то, о чем говорил вестник было правдой? Хуже и быть не может. Хотя, если бы ему сейчас надо было дышать, ситуация была все же страшнее. Двигаться в гробу было очень трудно, и, потревожив больную руку и живот, Кэйа совсем не почувствовал боли. Сжав руку, он не обнаружил рану. Видимо все они зажили? Не менее важным было чувство в груди, от которого казалось, что сердце сейчас разорвётся. Ненависть кипящим маслом бурлила в груди, въедаясь во все, до чего могла дотронуться, а мысли были наполнены отчаянием. Все грехи, совершенные им в прошлом, всплыли наружу, терзая разум и говоря: «Ты вновь причинил им всем боль. Так легко сдался врагу, даже новобранец бы справился лучше! А ты подумал о нем? Каково ему было на похоронах последнего члена семьи?», и в противовес тут же звучала другая мысль, не менее горькая: «Кого ты обманываешь? Ему плевать на тебя! Ведь даже сейчас вместо того, чтобы заняться делом, ты занимаешься бесполезным нытьем!». Собственная маска разбилась с оглушительным хрустом. Каждая мысль была унизительней другой. Хотелось остаться здесь и просто умереть от истощения или чего-то ещё. Как раз вторые похороны не надо будет устраивать. Даже усмехнуться от своей ужасной шутки не было желания. Прикрыв глаза, Кэйа почувствовал, что его снова окружают смутные силуэты. Они смотрели с жалостью, от которой начинало тошнить, и с какой-то надеждой. Надеждой на то, что он сможет побороть себя, и спасти тех, кто действительно в этом нуждается. Действительно, разве раньше он не стремился помогать другим, даже во вред себе? Что же теперь давало ему право прекратить? Нужно перестать размазывать сопли и выбраться. Сперва нужно пробить крышку, а затем..? Наверное, нужно утрамбовать землю, чтобы устойчиво встать на гроб и затем долго копать. Выбираться будет очень трудно, но какая разница, он ведь не должен чувствовать усталость. Достать нож из куртки было сложно, а локти неприятно врезались в крышку, но вскоре она была пробита и земля посыпалась внутрь. Немного утрамбовав ее, тот закрыл глаза, чтобы в них не попала земля, несмотря на то, что боли бы он не почувствовал, и попытался сесть. Пустые места уже вслепую были наполнены, и теперь осталось лишь встать и начинать «раскопки». Разгребать землю было очень трудно: та была твёрдой, ведь похоронили его, видимо, уже больше, чем пару дней назад, и вкупе с маленькими камнями царапала ладони, но вместо боли была лишь отвратительная пустота. Наконец, когда желание сдаться почти достигло пика, Кэйа почувствовал поглаживания ветра в своих волосах. Выглядел он наверняка ужасно, даже, когда отряхнулся от земли. Хорошо, что сейчас ночь, и никто не сможет его увидеть. Мысли о себе, в принципе, начали вызывать чувство отвращения. Осмотревшись, тот пришёл к логичному выводу: он на кладбище за собором. Вся ситуация вызывала лишь тоску и жалость к тысячам людей, которых он подвёл. Нужно быстрее отсюда уйти. Молча закидав землю обратно, а затем, начав аккуратно складывать цветы с могилы обратно, он невольно обратил взгляд на соседнее надгробие. «Крепус Рагнвиндр». «Дилюк попросил похоронить меня рядом с отцом..?» — от этой мысли на душе стало очень больно. Желание уйти стало практически невыносимым. Спуститься на планере он не мог: трупы, к сожалению, обычно с ними не хоронят. Выйти через ворота тоже не вариант, ведь стражники наверняка не такие бесполезные, как кажется. Тогда оставалось лишь лезть через стену, благо физической усталости он не ощущал. Кэйа с трудом залез, чуть не сорвавшись пару раз, и спешным шагом направился к воротом, чтобы затем с предельной аккуратностью слезть неподалёку от них и пробраться под мостом, стараясь минимально промокнуть, а затем направиться по берегу в сторону Вольфендома. Волки же точно не расскажут о живом мертвеце? Разглядывая привычные пейзажи, Кэйа не чувствовал абсолютно ничего. Раньше он мог любоваться луной и пересчитывать звезды в созвездиях часами, а теперь хотелось лишь отвернуться. Ночь напоминала ему о Родине, в которой всегда царила тьма. Своё состояние и множественные вопросы вызывали кипящую ярость. Архонты, как вообще его угораздило согласиться на это и так просто сдохнуть от рук обычного вестника, обещавшего божественную жизнь в самом прямом смысле?! Но если выбирать между такой тоской и жизнью во лжи, он бы, наверно, все же выбрал второе. Странные чувства в собственном разуме пугали, а вопросы вновь прибавили головной боли, которая вкупе с моральным изнеможением, будто отравляли весь организм, а ненависть с гневом стала бурлить еще активнее, впиваясь горячими брызгами в него же. Какой идиот бы допустил с собой такое? Спустя несколько минут, он добрался до неплохого места, закрытого деревьями. Наконец, он может в одиночестве искупаться. Одежда была спешно скинута на землю, а тело окутала водная прохлада. Окунувшись с головой, тот принялся вымывать комки грязи из волос, и его взгляд случайно упал на своё отражение. Пришлось замереть на секунду, чтобы успокоить воду, недовольную таким резким вторжением. Из зеркальной поверхности на него смотрела его копия, только более бледная, с синяками под глазами, уставшим взглядом, большим количеством белых прядей и с… желтым зрачком? С ним явно было что-то не так и, присмотревшись, Альберих понял что именно. Привычный зрачок-звёздочка приобрёл две пары новых концов и стал восьмиконечным. Эта звезда, став желтой, теперь до боли напоминала символ королевского дома Каэнри’ах. Сняв повязку, тот заметил, что второй глаз был таким же. Тяжелый вдох разрушил ночную тишину. Было так много вопросов, но ответов не было ни на один. Что же теперь делать? Он не может просто вновь показаться перед всеми со словами: «С первым апреля!», ведь сейчас даже не весна. Как он должен разобраться со всем сам?! Ещё эти странные слова вестника и непонятные видения… Ладно, лучше уж отвлечься стиркой одежды. Рубашка была белой и смотреть на неё в груди, где она не была скрыта пиджаком, было больно. Максимально отстирав грязное пятно, раздражая покрасневшие ладони, тот выжал ее и надел на себя, ведь если оставить ее сохнуть, то это займёт слишком долго времени. Заболеть же он вряд ли сможет? Да и холод стал таким привычным, что даже не ощущался. Затем Кэйа отправился стирать туфли, брюки и пиджак, которые, к счастью, были чёрными, поэтому достаточно было лишь слегка их сполоснуть, и те вновь оказались на теле. Повязку надевать он не стал — оба глаза же не скроешь? — Ну вот, теперь я вновь смертельно красив, — нелепый каламбур был сказан вполголоса, но даже у самого себя смеха он не вызвал. Альберих сел на берег и устремил взгляд в небо. Луна все же смогла приманить его взгляд, а гало радужно переливалось вокруг, и Кэйа, как в детстве загадал желание, искренне надеясь, что то сбудется, хоть световой круг и не являлся настоящей радугой . «Хоть бы это все поскорее закончилось, и снова стало понятным и простым». Неожиданно перед глазами вновь вспыхнуло сожженное королевство. Он снова там, но теперь духи людей смотрят на него, умоляя облегчить их страдания. Все они кричали: «Кэйа!», и от скрежета их голосов хотелось закрыть уши, но даже так те повторяли его имя с такой же громкостью. Но вдруг все будто замолчали, и выделился смутно знакомый голос женщины «Наши крики ненависти, услышанные тобой, были обращены не к архонтам, мы ненавидим Рейндоттир, сделавшую это с нами, и верхушку, поддержавшую ее. Мы устали утопать в злобе и отчаянии, спаси нас, Кэйа!», «Кэйа! Кэйа», — те начали вновь молить, не переставая. От криков голова разболелась ещё сильнее, а раздражение почти достигло пика. А кто ему поможет?! Почему они просто не могут заткнуться и не мешать?! Вдруг среди ужасного гама он услышал другой знакомый голос, кричащий то же самое. — Кэйа! — тот тоже будто молил о чем-то, но его вмиг заглушили чужие, и Альберих, вздрогнув, вновь оказался у озера. Испуганно обернувшись, Кэйа и вправду увидел его. Из алых глаз текли слёзы, и тот бежал, будто боясь не успеть. Повалив принца на землю, Рагнвиндр обнял его и зарыдал в чужое и так мокрое плечо ещё отчаяннее. Ничто не волновало винодела больше: ни холод объятий, ни влага, пропитывающая сюртук. — Я-я так скучал, — рыдания прервали родной голос, но Кэйа отчётливо слышал каждое слово и аккуратно начал поглаживать чужую спину, сам не зная почему он боялся, что от таких действий Рагнвиндр разозлится и уйдёт. Собственная злость неожиданно прошла, будто костёр, который затушили водой. Спина винодела неожиданно вздрогнула. Дилюк испуганно приподнялся, чтобы положить голову на чужую грудь, считая удары. Ничего не услышав, ужас в глазах Рагнвиндра стал ещё ярче. — Почему твое сердце не бьется? Ты же все ещё жив, правда? — привычно врать совершенно не хотелось, и даже на полуправду не было сил. Увидев, как Альберих отрицательно мотает головой, Дилюк вновь уткнулся в чужое плечо, всхлипывая. Отчаяние захлестнуло обоих. Но также оба были рады, что даже при таких ужасных обстоятельствах они… вместе? Груз на плечах Альбериха стал ещё тяжелее. Как он мог довести его до такого? — Ну-ну, тише. Не важно, что сейчас я немного не в форме, но главное, что я с тобой, так ведь? — Кэйа хотел верить в это. — Н-но как ты..? — на лице Дилюка была смесь радости и отчаянья: слёзы текли из глаз, но те не казались горестными, а наоборот были полны облегчения. — Видимо, вселенная ещё не готова к тому, чтобы потерять меня, — Дилюк разочарованно сморщился. Опять недомолвки. — П-прошу расскажи мне, что произошло, неужели даже после смерти ты все ещё не доверяешь мне? — было страшно это говорить, раскрывая себя, ведь не просто так он отгораживал Кэйю от себя, но эта цена — меньшее, что он мог заплатить за то, чтобы быть рядом с Альберихом. Пусть будет больно, если он вновь останется один, но сейчас одиночество точно загубит Рагнвиндра. — Ты не должен учавствовать в этом, и, если честно, я сам ничего не понимаю, —это все ещё не было правдой. Совесть Альбериха сжирала его вместе с костями. — Тогда, п-прошу, позволь мне быть с тобой. Мне было так тяжело без тебя, я не могу потерять тебя ещё раз, — на последних словах рыдания стали громче и отчаянней, будто крик о помощи. — Хорошо, — он сам не знал было ли это ложью. — Пошли на винокурню, прошу. Аделинда в обморок упадёт от счастья, как и все другие, — Дилюк приподнялся, нависая над Кэйей, чтобы смотреть тому прямо в глаза. Облик Альбериха был странным, но он спросит об этом позже. О незавершенном поручении он даже и не вспоминал. — Не думаю, что стоит вредить здоровью Ады… — Дурак, мы все так горевали без тебя, вставай быстрее и пошли! — Конечно, если ты первым соизволишь с меня встать, — ранее при такой неоднозначной ситуации на его лице заиграла бы лисья ухмылка, но сейчас, даже на такую не было сил. Видеть в подавленном состоянии Альбериха было очень печально, но спрашивать не было смысла — тот не ответит. Послушавшись брата, Рагнвиндр встал, протягивая тому руку. Но после того, как с ее помощью Кэйа поднялся, он все ещё держал ледяную ладонь в своей. Отпустить было страшно. Вдруг все это было сном? Да и держать чужую руку было для обоих так… умиротворяюще? Путь до винокурни проходил в молчании, Рагнвиндр стискивал холодную ладонь в своей, и на душе было так спокойно. Кэйа же наоборот нервничал, думая, как будет объясняться перед горничной и братом. Врать даже во второй жизни очень не хотелось. — Кай, — детское прозвище вдруг моментально вывело Альбериха из раздумий, — что случилось с твоими глазами и волосами? Я рад, что ты снял повязку, и твои глаза сейчас выглядят ещё прекрасней, будто настоящее звездное небо, но мне до жути интересно, что же с тобой произошло, — слова впились в мысли, закрывая все предыдущие размышления. Он только что сделал ему комплимент? — Я… могу я пока не говорить об этом? Мне не хочется врать тебе, но и говорить о произошедшем я не хочу, — алые очи расширились бы от удивления и восторга, но сильно открываться, спустя долгие годы подавленных эмоций, было трудно, поэтому лишь легкая искра проскользнула в них. Да, он только что рыдал в чужих объятиях, но нельзя же и дальше быть таким мягкотелым. Но, что более важно, он действительно не хочет врать? Что же должно было произойти? Чужая рука невольно была стиснута ещё сильней. — Я благодарен, что ты открылся мне, даже не говоря правды, — Кэйа ничего не ответил, но если его сердце все еще могло биться, то точно делало бы это в два раза быстрее. *** Аделинда, увидев их, и вправду чуть не упала в обморок, но, опомнившись, тут же накинулась с объятиями. Та не заметила отсутствия сердцебиения и дыхания, а, может, просто промолчала, радуясь, что они все вместе, даже, если немного по-другому. Горничные быстро приготовили спальни, а Кэйе была дана сменная одежда. — Как ты вообще промок? — Дилюк стоял за закрытой дверью ванной, ожидая, пока тот переоденется. — Выбираясь из гроба, я «немного» запачкался. Пришлось искупаться в озере, чтобы не испугать случайных свидетелей. — Ты правда выкапывался из-под двух метров земли? — Да, и хоть боли и усталости я не почувствовал, это было очень неприятно, — Кэйа вышел и направился к своей комнате. — Кай, — еле слышно позвал Дилюк. — М? — Альберих остановился, оборачиваясь. — Не мог бы ты…, — Рагнвиндр прервался на полуслове, — Неважно. Спокойной ночи, — сказать хотелось совершенно не это. Страх, что наутро брат исчезнет и желание быть рядом, чтобы убедиться в том, что тот точно не уйдёт, все ещё не могли сравниться с боязнью довериться. — Тебе тоже, — Кэйа попытался выдавить из себя подобие улыбки. Вина все также пожирала разум, говоря: «Он выкинет тебя, как только узнаёт, что ты вновь оказался предателем». Других исходов в голову не приходило. Дилюку же смотреть на такого поникшего Альбериха было очень больно. Вернувшись в комнату и оказавшись во тьме, Рагнвиндр погрузился в размышления, сев на край кровати. Что же случилось за несколько дней, когда они не виделись? Рана на руке, которую он видел пару дней назад, полностью зажила, но этого же не могло произойти! А зрачки и белые пряди? Уж больно он стал похож на главного алхимика, неужто вызвался добровольцем для тестирования зелий? Вряд ли, Альбедо не допустил бы такого. Тогда… Орден бездны? Но в лагере не было магов. Все же эта версия пока самая вероятная, стоит запомнить ее. Что же ещё могло произойти? Как назло, мысли будто раздуло ветром. Придумать что-то никак не получалось. Ладно, стоит дать Кэйе отдохнуть, а утром все же расспросить его. С этими мыслями Дилюк укрылся одеялом и прикрыл глаза, пытаясь уснуть. Дела у Альбериха же шли гораздо хуже, мысли разъедали мозг, а как только глаза закрывались, звон в ушах и силуэты вновь возникали. Те ничего не говорили, лишь смотрели, будто напоминая о том, что они ещё есть и все ещё ждут. Заснуть, чувствуя впивающиеся взгляды, было невозможно. А мог ли он вообще спать? Женский голос неожиданно ответил: «Да, тебе нужно набраться сил, звездочка». «Как же это сделать, когда на тебя так пристально смотрят?» — мысленно отвечал Альберих. «Сходи к нему, он наверняка тоже не может уснуть», — предложил голос. «Я не хочу причинять ему боль, если он привяжется ко мне, ему вновь будет больно», — отвечал Кэйа. «А ты уверен, что он испытывает к тебе ненависть и больше не привязан к тебе? Сегодня он явно показал обратное». «Да, но как только он узнаёт о том, что я совершил, он точно снова меня возненавидит», — в голове поселились ужасные образы отчаявшегося Дилюка со слезами на глазах и пламенным мечем, занесённым для удара. «Звездочка, не будь таким глупым, вы были единым целым в детстве, даже, когда ты сделал ему больно, он понял тебя и простил, а сейчас он почти потерял тебя, думаешь, что он будет готов снова тебя возненавидеть?». Непонятно было откуда она знает так много о нем, но, может, это лишь воздействие от ритуала, очевидно имеющее доступ к воспоминаниям. Последовать совету стоит, но если тот спит, то придётся вновь оставаться с мыслями один на один. Тихо постучавшись в соседнюю дверь, тот аккуратно зашёл, заметив привыкшими к темноте глазами озадаченный взгляд. — Кай? — Я… не могу уснуть, — в груди Дилюка разлилось тепло. Ситуация была до боли знакома. Кэйа, которому приснился кошмар, и он сам, вновь согласившийся защитить его сон. Рагнвиндр отодвинулся к дальней половине кровати и приглашающе похлопал по месту рядом с собой. Лежать и засыпать рядом, как раньше, было гораздо спокойнее, чем поодиночке. Кэйа действительно почувствовал, как глаза начинают слипаться, удивляясь, что все же может спать, а Дилюк был на грани сна. Было так спокойно, может, его и вправду не ненавидят? Тогда нужно насладиться вдоволь перед завтрашним днём, когда его наверняка заставят все рассказать. Заметив, что Альберих притих, винодел прижался к нему, чтобы успокоить обоих: себя убедить в том, что брат точно не уйдёт, а Альбериха спасти от кошмаров, заодно используя пиро, вдруг тот чувствует холод? — Не трать зря силы, я же все равно не смогу заболеть, — Кэйа открыл глаза, ощутив тепло. — Притворщик, — Альберих цыкнул в ответ, но оправдываться не было желания. — Знаешь, пока тебя не было, я многое осознал, — Кэйа в который раз удивлялся такому Дилюку. Совсем недавно сыпался оскорблениями, а теперь говорит о том, как ему было тяжело. Становилось горько от того, какую же боль почувствовал Рагнвиндр, если решил первым пойти на уступки. — И что же например? — знать, если честно, не хотелось. Слышать о страданиях близкого человека всегда больно. — Несправедливо было называть тебя бездельником, ты на самом деле так много делал для Монда, — щеки Кэйи наверняка покраснели бы, если кровь все ещё могла передвигаться по его телу. Как же давно он не слышал искренней похвалы. — Надо же, не ожидал услышать от тебя благодарность. Что же такого страшного случилось, если ты вдруг перестал меня ненавидеть? — вопрос был очевидным, но Альберих хотел знать точный ответ. — Я никогда не ненавидел тебя. Ну, только если пару дней после нашей ссоры. Ты всегда был мне дорог, Кэйа, — Дилюк все ещё ощущал смятение от того, что сказал так много откровенностей. — Я… даже не знаю, что сказать. Мне жаль, что я доставил тебе столько боли. Ты тоже мне очень дорог, — Дилюк улыбнулся, впервые за последние годы. Альберих невольно этим залюбовался, та была прекрасна, словно первый апрельский день, пришедший после все ещё холодного марта. Как он мог так поступить с Рагнвиндром, что тот настолько долго не улыбался? А завтра, когда его заставят признаться, ему придётся сделать то же самое. Лучше бы он действительно умер. — Ты тоже прости меня, Кай, — Рагнвиндр аккуратно провёл пальцами по шраму на правом глазу. Щемящее ощущение вины за потерю самообладания в ту ночь вновь вернулось. — Ох, прости, если тебе неприятно. Повязка, к сожалению, осталась где-то у озера, — «Оставалось лишь надеется, что ее никто не найдёт, и вопросов не возникнет». — Какой же ты дурак! Как ты можешь быть мне неприятен, если я совсем недавно совершил огромную ошибку и потерял тебя? — Кэйа смущался все больше. Но радоваться не было смысла — вскоре все вновь будет, как раньше. Холодно, печально и ненавистно. — Давай спать, мы оба устали, — не спрашивая согласия, Дилюк крепче обнял Альбериха, продолжая согревать того пиро энергией, чтобы обоим было теплее, ведь Кэйа пока все ещё был холоден . Укорять себя за странную раскованность и телячьи нежности совсем не хотелось, это уже стоило одному из них жизни, поэтому оба просто наслаждались семейным уютом, который ощущался будто спасительный свет в кромешной тьме. В такой тёплой атмосфере они и уснули, но продлиться ли она так долго, как они надеятся?