If you ever step to me

В первый раз Дазай прочитал «Божественную комедию» студентом, и она настолько поразила его, что в дальнейшем он много раз перечитывал ее, даже сделал альбом с художественными фотографиями, где изображались некоторые сцены, преимущественно из первой части – Ада. Некоторые фото, не относящиеся к самой книге, он подписывал цитатами оттуда. «Я бы совершил самоубийство и попал в ад, если бы точно знал, что там нет запрета на фотосъемку» - один раз сказал он своему другу, когда тот рассматривал на выставке его иллюстрации к «Божественной комедии». «Первый круг» дался Дазаю и его ассистентам очень тяжело, поскольку в композиции должен был обязательно присутствовать туман, и фотограф не собирался отказываться от своей идеи, несмотря на то, что группе пришлось неделю дежурить у реки, встречая в палатках рассветы. Использовать дым-машину или эффекты он наотрез отказывался. Утренний туман накрыл реку, когда ассистенты спали мертвым сном, поэтому фотограф сделал все фото от начала до конца в одиночку. Ради них он не спал двое суток, сидя с термосом кофе на берегу и смотря красными глазами на то темнеющее, то снова светлеющее небо. Именно так он предпочитал работать – на износ, жертвуя всем. По этой же причине его ассистенты все время менялись, не выдерживая нагрузки и тяжелого деспотичного характера фотографа. С ретушерами все обстояло намного хуже, им довести Дазая до бешенства было делом одной минуты, одного лишнего штриха. Сегодня в студии фотографа царил небывалый порядок, он освободил место для съемки, смахнул пыль с октбокса, натер стекло прожектора. Приводить Акутагаву в студию, где он работал, он пока не планировал. Дазай хотел привыкнуть к нему, сработаться. Он давно заметил, что спонтанные фото получаются намного лучше тех, к которым он готовился. Та фотосессия на крыше получилась почти идеальной и не требовала редакции. Фотографу хотелось надеяться, что следующие будут такими же, но, когда место съемки было подготовлено, его посетили сомнения. Он вдруг начал думать, что разочаруется в парне, ведь он отлично помнил его пустой взгляд, которым он смотрел на него в баре. Может статься так, что ему придется ждать нужных эмоций от него, как он ждал тумана у «реки Стикс». «Акутагава падок до громких слов, хоть и не показывает этого. Он подавлен, поэтому повлиять на него будет легко, если подобрать нужные слова». Терпеть в этой ситуации было тяжелее обычного. Ему хотелось скорее увидеть покромсанную душу парня, увидеть обнаженным его бледное худощавое тело, поглотить все это своей камерой. Всю эту бурю он унял в себе незадолго до прихода Акутагавы, отвлекаясь чтением любимых строчек Данте, поэтому встретил его со спокойным лицом и натянутой дружелюбной улыбкой – давно отработанный прием. - Мне слабо верилось, что ты снова не кинешь меня, но капля надежды была, поэтому я отменил съемку в студии, - рассказывал на ходу Дазай, пока они шли по коридору в его домашнюю студию. Он заметил, что Акутагава держался крайне напряженно и старался незаметно оглядеться по сторонам. - Я в квартире один, - заверил его фотограф. - Мне все равно. - Ты уже начинаешь меня раздражать, - продолжая улыбаться, сказал Дазай. - Ты врешь только окружающим или себе тоже? - Мне, действительно, плевать, - резко ответил Акутагава, поднимая на него взгляд исподлобья. - Если бы я захотел, я бы расколол тебя в две минуты, но пока что мне лень это делать. Пока Акутагава переодевался за матовой ширмой, на которой двигалась его удлиненная тень, Дазай рассматривал его, чувствуя желание заглянуть за нее. Только фотограф ли в нем увлекся этим парнем? Он точно не хотел с ним общаться, имитировать дружбу или же что-то большее, но и одной съемкой все не ограничится, Дазай был в этом уверен. Черные брюки и рубашка нараспашку – простой, но подходящий для ознакомления образ. Акутагава послушно выполнял все указания Дазая, поднимал, наклонял, поворачивал голову, но раскрывался плохо. На его лице отражалась усталость, полнейшее безразличие. Этого было ничтожно мало фотографу . - Все, достаточно! - воскликнул он и швырнул в модель черной мантией. Вскоре студия превратилась в мрачное подземелье, а на стене появилось расколотое на несколько частей зеркало. Дазай долго возился со светом, чертыхаясь себе под нос, он давно самостоятельно не готовил декорации. Он несколько раз запутался в черной длинной мантии, пока закрывал ей стены и пол. Звать ассистентку было рано – он всего лишь делал «зарисовку». Он сам подготовил лицо модели, подчеркнув бледность и выделив глаза, после чего провел большим пальцем по тонким губам, очерчивая поблекший контур. Акутагава на это только нахмурился. - Ты можешь снять эту скучную маску и изобразить то, что тебя сейчас мучает? А оно мучает, я точно знаю. Ты – жертва, жертве присущ страх. Покажи мне его. - Я не жертва, - возразил парень, глядя на себя в зеркало. Дазай слегка взлохматил ему волосы. - Твой взгляд об этом говорит. Я видел много людей, меня сложно обмануть. Вспомни самое страшное в твоей жизни и постарайся увидеть это в этом зеркале. Дазай говорил тихо, вкрадчиво, но в его голосе проскакивали властные нотки. Потолок в студии был высокий, и все звуки усиливались, это придавало мистичности и тревожности происходящему. Горели только прожекторы, чернота казалась бесконечной. Фотограф не хотел принимать то, что его напор может напугать Акутагаву, и тогда он снова исчезнет, не будет идти на контакт, да и они слишком мало знакомы, чтобы требовать от него открытости, если он вообще был на это способен. Дазай воспринимал все по своему – ему казалось, что парня он знает давно, что перебирая разных моделей, он искал именно его, поэтому он должен ему принадлежать и скорее становиться материалом в его руках. Фотограф долго вертел его на стуле, у стены, постоянно что-то меняя и исправляя. Слова Дазая почему-то подействовали на Акутагаву – он сначала что-то вспоминал, уставившись в пол, после чего в его глазах появилось то, что поразило фотографа на крыше, и фотографии стали получатся намного лучше и живее. Большинство моделей вели себя после съемки предсказуемо – они либо расспрашивали о том, хорошо ли «сыграли», либо начинали говорить на отвлеченные темы, просто чтобы что-то сказать и нарушить повисшую тишину, ведь Дазая нельзя было назвать общительным человеком. Если он и мог пошутить за стаканом виски в кругу хорошо знакомых ему людей, то во время и после работы с камерой, он становился той личностью, которая отличалась безумием, которая жила образами и до лихорадки вдохновлялась чем-либо. После проделанной работы он словно выпускал из себя своих демонов, становился пассивным и сонным, и ему не очень нравилось, когда модели или ассистент начинали с ним болтать о всякой ерунде. Акутагава же просто молчал. В его взгляде не было интереса, когда на мониторе фотографа появились его фото. Сидя на обитом кожей стуле посреди студии, он вяло переодевался. Из полутьмы доносилось лязганье ремня на джинсах. Дазай сидел за своим рабочим столом, листая файлы, но до конца не мог на них сосредоточиться. Он сидел к своей музе спиной, и при этом в его воображении рисовалось, как Акутагава застегивает брюки, как поправляет смятую футболку. Скорее всего, он двигался немного неловко, потому что спешил уйти. Уйти из мрачной студии, подальше от фотографа со странностями. «Тебе есть куда уходить?» - едва не сорвалось с языка Дазая. Он хотел услышать от Акутагавы поток жалоб, узнать, что довело его до мысли о самоубийстве, заставить его раскрыться… Чтобы он полураздетый и подавленный отдался в его руки, попал в его объектив, позволяя Дазаю трогать себя снаружи и изнутри. Фотограф неожиданно громко выдохнул и полез в свой бумажник, не прерывая поток фантазий. - Вот, возьми, - с этими словами он протянул парню деньги. - Тебе нужны деньги, мне нужен ты. Под этим я подразумеваю не просто твою худощавую оболочку, а твои эмоции. - Тогда вы ошиблись, выбрав меня. Никаких эмоций у меня нет, - Акутагава потянулся за своей ветровкой, но Дазай грубым движением выхватил у него вешалку. - Обида, боль, бессильная злоба, отчаяние, ненависть… Это малая часть того, что отражается на твоем лице. Оно отсюда, - Дазай прижал руку к его груди, - проецируется вот сюда, - он провел пальцем у глаз Акутагавы. - И чем больше я этого увижу, тем быстрее ты сможешь закончить со всем. В легкой выцветшей ветровке Акутагава казался беспомощным подростком, одним из тех, что изредка слоняются мрачными одиночками по улицам в сумерках. Дазай и сам был таким когда-то. Покидая студенческий городок, он блуждал по однообразным районам города, теряясь, забывая, зачем и куда он идет. Ноги шли, а мысли крутились в голове ржавыми шестеренками, подкидывая разные воспоминания. Тогда Дазай еще скучал по дому, ему становилось даже как будто обидно, что родители отказались от него, тогда он еще только осваивал искусство видеть себя снаружи, видеть себя тем героем драмы, чье горе его не только не задевает, но и восхищает как зрителя. Когда же он стал смотреть только так на свою жизнь, ему стало казаться, что трагедии в ней мало, что в композиции не хватает боли. В Акутагаве же ее было достаточно. Оставалось извлечь ее из него в объектив. После его ухода Дазая долго не покидало чувство незавершенности. Он прикоснулся к нему, но лишь кончиками пальцев, не успел понять, прочувствовать, пропитаться его черной пылью. Обрабатывая получившиеся фото, он на некоторое время завис над одной из них, где из зеркала, спрятанного в темноте, на него смотрели два темных холодных глаза. Если бы его собственная «темная» личность могла принять материальное обличие, у нее был бы именно такой взгляд. Отличаясь от большинства своих коллег сильной тягой к мрачному и некрасивому, к страданиям и смерти, Дазай нередко чувствовал себя неловко в их окружении, как если бы он шел куда-то с полной уверенностью, что идет на похороны, а попал на день рождения. В попытке сгладить это, он пил, болтал о несущественных вещах, часто отпускал грубые и циничные шутки. В компаниях, где он бывал, это всегда воспринималось со смехом, Дазаю было легко завоевать внимание и расположение людей, хотя он к этому и не стремился. Для него это было лишь возможностью развеять скуку, почувствовать себя «нормальным». Играя роль, то сближаться и впускать кого-то в свою «палитру» старательно избегал. Когда в его жизни появлялась муза, он бросал все встречи ассоциаций фотографов, сводил общение к минимуму, скапливая в себе нужную энергию и отдавая ее работе. Он мог как часами сидеть в своей студии, так и подолгу, а бывало что и всю ночь, листать свои «особенные альбомы». В такие моменты он особенно раздражался на звонки и сообщения от коллег и моделей, которые возвращали его в реальность. Ту реальность, которую он не находил особенной, которая легко, податливо ложилась в объектив. Вообще, вдохновение всегда било по психическому состоянию фотографа, как побочка от тяжелых психотропов. Дазай глубоко погружался в себя, его контакт с миром становился настолько слабым, что порой и вовсе пропадал. Знакомые фотографа всегда замечали эти изменения и понимали, что это означает: у Дазая появилась муза, и пока он не выжмет из нее и из себя все силы, он не вернется к ним. Это заметил в нем его близкий друг – Мори Огай, когда Дазай пришел к нему на работу. Они познакомились около шести лет назад, когда учились в университете. Тогда Дазай был намного мрачнее, держался особняком, смотрел на всех изучающим взглядом, но подходить не спешил. Мори сам завел с ним разговор, пригласил на университетскую выставку своих работ по мотивам книги Льюиса Кэролла, после которой его с шумом отчислили - в фотографиях обнаружили детскую порнографию. Дазай был в числе тех нескольких человек, что поддержали Мори, и это их сильно сблизило. Они продолжали общаться, учась в разных университетах, и Дазай знал обо всем, что происходило в жизни друга. Мори выучился на танатокосметолога и работал последний год в морге, но в свободное время по-прежнему занимался фотосъемкой. Тематика его работ была в чем-то схожа с тем, что делал в стол Дазай, и его модели были преимущественно подростки, из-за чего у Огая постоянно возникали проблемы, в частности, запреты на участие в выставках, многочисленные отказы издательств журналов. Однако в один момент все переменилось: в прошлом году его пригласили работать в японском Vogue, где его приняли и высоко оценили. Несмотря на хороший заработок, Мори продолжал работать на полставки в морге, называя свою работу «творческой и философской». Дазай разделял его мнение и часто посещал его во время работы, предварительно натянув маску и халат. В этот раз он застал друга за коррекцией улыбки неподвижно застывшего лица, поэтому решил помолчать и не мешать ему в этой непростой процедуре. Фотограф никогда не признавался другу в том, что первое время ему было от этого места просто дурно, никакого творческого интереса он тогда не почувствовал. Да, его модели часто снимались с атрибутикой смерти, но все это было искусственным, столкнувшись же с настоящим, Дазай опешил. Но потом раздался щелчок. Каждый раз, когда он все глубже проникал в темные уголки жизни, затрагивающие страдания и смерть, что-то внутри щелкало, и вместо отвращения появлялся интерес, вместо страха равнодушие. Он просто щелкал камерой, сужая фокусное расстояние между собой и темным миром. - Когда мою мать парализовало после смерти брата, двигалась и улыбалась лишь часть ее лица, и это было настолько жутко, что я старался поменьше радовать ее, чтобы не видеть этого, - буднично заговорил Дазай, отпивая чай из бумажного стакана. Он приоткрыл его, чтобы перебить запах формалина, и силой втянул ноздрями. - У меня это, кстати, неплохо получалось. Мори потряс бутылек с гелем и обернулся на друга. По его глазам, было видно, что он улыбался, хотя половина его лица была скрыта маской. - Да, в таких улыбках приятного мало. Ты принес мне кофе со льдом? - Да, - Дазай протянул подошедшему другу стакан с трубочкой, которую тот схватил губами, ленясь снимать перчатки. - Приторный, как ты любишь. - Заставить тебя принести мне что-либо всегда стоило адского труда, а тут даже про сахар не забыл. Не тяни, рассказывай, что с тобой случилось. Фотограф машинально посмотрел на тело, избегая сталкиваться взглядом с Мори. Его привычная усмешка иногда казалась снисходительной, Дазай чувствовал себя некомфортно, когда друг смотрел на него так. Только он мог позволить себе это. Он был безупречен в своей непроницаемости до тех пор, пока не появлялся Мори и не начинал внедряться в его пространство, а ему это удавалось почти всегда. Он был тем, с кем Дазай впервые заговорил о себе, с кем поделился своими мыслями и взглядами, грубо говоря, Мори видел много скелетов в его шкафу, и он нашел их «прекрасными», когда двадцатилетний Дазай впал в депрессию и потерял уверенность в том, чем занимался. Оказывая товарищу поддержку, Мори постепенно сблизился с ним. Из роли всегда готового выслушать близкого друга он перешел к роли любовника, причем первая их близость произошла без согласия Дазая (он просил его остановиться), и оба об этом помнили, несмотря на то, что в ту ночь были пьяны. Мори был уверен, что парень больше не захочет его видеть, однако вскоре Дазай сам пришел к нему и предложил встречаться. Он признавался, что это были его первые отношения, но нельзя сказать, что фотограф ими дорожил – спустя пару месяцев отношений он начал изменять Мори. В то время Дазай был менее брезглив, он ночами шатался по вечеринкам и барам, и эта жизнь так захлестывала его, что он напрочь забывал про Мори, они то сходились, то расходились, и апофеозом этого стала поездка Огая на полгода в Париж. Когда он вернулся, Дазай объявил ему, что «все не будет как раньше» и что у него появилась девушка. Он хотел видеть досаду на лице уже бывшего любовника, но тот только посмеялся. После этого они еще много раз ночевали друг у друга, но обсуждение этого не имело логического конца, поэтому со временем они стали относиться к совместным пробуждениям как к чему-то обыденному. Дазай недопонимал, чем это было для Мори, да и не хотел знать, для него же это было способом получить желаемую дозу адреналина, не испытывая при этом дискомфорта и брезгливости. Его тело было ему знакомо, от него пахло духами с нотками бергамота, а его эфемерная «пыль» давно перемещалась с его собственной. - Новая муза, прилив вдохновения, которое порой душит, - перечислял Дазай, стараясь изобразить голосом равнодушие, словно то, о чем он говорил, не сводило его с ума, не лишало ночного сна и не преследовало видениями. Впрочем, с Огайем в этом не было необходимости – он видел все. Даже если бы Дазай и вовсе рта не открывал, он бы догадался обо всем. - Сколько правды и цинизма в твоей «новой музе», - заметил Мори. Он закрыл собой тело, чуть склонившись над ним, и Дазай видел только его спину. - Все меняется. - Это так жестоко. - Но если ты будешь это отрицать, вряд ли что-то изменится, - фотограф усмехнулся. - Да… Не все можно запечатлеть и забальзамировать, - вдруг произнес Огай со вздохом. Это угнетающе подействовало на Дазая. Его откинуло на несколько лет назад, в те дни, когда они были очень близки, когда он рассказывал ему о своих безумных идеях, пришедших ему в голову после прочтения «Парфюмера», и будь на месте Мори кто-либо другой, он бы давно сообщил о нем в психиатрическую больницу или в полицию. Он же называл младшего друга скульптором, которому не хватало глины, спокойно рассуждая о самоубийствах, пытках, изнасилованиях, вызывая у Дазая интерес и досаду: ведь не все можно запечатлеть и забальзамировать. «К сожалению, использовать людей, как материал, незаконно, даже во имя искусства» - остудил его пыл Огай. Это было лишь раз, но и тогда он добавил, что Дазай «достаточно умен, чтобы найти компромисс». Прошло столько лет, а он его все еще не нашел, продолжая страдать от невозможности создать то, что мог бы, если бы позволил своему темному гению взять над собой власть. - Потому что это бабочка, которая кружится над твоей головой, ты ее созерцаешь, но поймать руками не можешь, - подумав, отозвался фотограф и приподнялся на стуле, чтобы увидеть, чем занят танатокосметолог. - Знаешь, в чем между нами разница? Ты в детстве коллекционировал фотографии, а я накалывал на булавки бабочек и делал гербарий. Да, пожалуй, гербарий, самое безобидное из моей коллекции, - Огай глухо рассмеялся. Дазай с долей зависти слушал его, смотря в пустоту перед собой. Все запахи усилились, яркий свет безжалостно резал глаза, и он подумал о том, что наблюдать за бабочками не так интересно, как их ловить и накалывать – навсегда делать их своими. Ведь для этого нужна смелость, Дазаю же никогда не хватало ее, чтобы из роли наблюдателя перейти к роли действующего лица. Он наблюдал, он сгущал краски, он вынимал по кусочкам готовый материал и пропускал его через свой объектив, реже – через себя. Несколько лет назад Дазай признался Мори, что во время совместной работы с Накахарой Чуей – их общим другом, занимающимся преимущественно эротической съемкой, он хотел видеть в глазах обнаженных моделей слезы и ужас вместо наигранной приторной страсти. «Дай им эти эмоции» - посоветовал ему Огай, на что Дазай возразил, что не может сам вызвать дождь, и что ему остается лишь ждать его в руках с фотоаппаратом. Мори же считал несколько иначе, но какой толк был в его словах, когда его модели менялись, уходили от него, а его любимая Элис – самая молодая из них, росла и все меньше вписывалась в нужные ему образы? Фотограф часто жаловался на это Дазаю, говорил, что многое готов отдать за то, чтобы его девочки никогда не вырастали. - Думаю, ты близок к тому, чтобы найти тот способ, - понизив голос, произнес фотограф и подошел к мусорному ведру, чтобы выбросить пустой стакан. Он чувствовал щекочущее нервы напряжение – оно исходило от Огайя. Дазай и сам был на взводе. Мысли об Акутагаве роились в его голове. Он смотрел на холодное тело, над которым работал друг, на синеватого цвета ступни, и в воображении появлялись белые ноги парня, опутанные тиной и ветвями лотоса. - Между живыми мертвецами, что меня так волнуют и мертвыми телами есть тонкая, как волосок, грань, Огай. Я предпочитаю наблюдать за смертью бабочки, нежели накалывать ее на булавку и любоваться ее трупом. - Но если ты оторвешь ей крылышки, тебе это понравится, Дазай. Мори снял перчатки и принялся расстегивать халат, не сводя глаз с друга. - Да, и в этом наше сходство, - тяжело вздохнул фотограф. - Если ты закончил, идем, пройдемся. - Подожди меня на улице, мне нужно принять душ, - Мори вышел следом за Дазаем из кабинета и достал из кармана ключи. В тот день Дазай встал рано из-за съемок, проспав всего три часа, из-за чего пребывал в странном состоянии, что он называл обычно «сном наяву». Его посещали безумные мысли, которые он умел сдерживать в обычное время, и которые лавиной накрывали его, когда он был не выспавшимся, усталым или пьяным. Так получалось, что в такие моменты с ним рядом был Мори, и он сильнее разжигал это в нем, он освобождал от оков его «темную сторону» и кормил ее, этого голодного пробудившегося монстра. Дазай вспоминал и говорил то, о чем хотел бы молчать, его несло, и в какой-то момент он встал, молча вышел из бара и набрал Акутагаве. Пока в трубке шли гудки, он несколько раз обернулся назад – ему показалось, что парень стоит сзади него и буквально дышит ему в спину. Когда Акутагава ответил, голос у него был настолько безжизненный, что фотограф невольно вспомнил ту фотосессию на крыше и решил, что парень снова собирается покончить с собой. «Это может случиться лишь на моих глазах и никак иначе» - мелькнула в гудящей голове мысль, и Дазай, удивляясь самому себе, стал спрашивать его о нем, о его настроении, будто бы он за него переживал. Даже будучи в подпитии, фотограф понимал, что нарывался на грубость, но к его удивлению, Акутагава ответил, что ему «чуть лучше» и что он готов к следующим съемкам. - Ты уже давно живешь на два фронта, Дазай, - выслушав пересказанный другом телефонный разговор, сказал Мори. - Если ты позволишь своим человеческим чувствам проснуться, ты потеряешь свое творчество. Оно у тебя безумное, неполноценное, тоскливое до скрежета зубов, зачатое в одиночестве и боли, оно несовместимо с теплом. В тепле все забродит и загниет. Прости, у меня как всегда примитивные сравнения, но что еще ждать от танатокосметолога? - Тогда у меня не будет смысла жить, - ответил Дазай и осушил свой стакан. - Хотя, ты и так знаешь, что я никогда не хотел этого, - на его лице появилась странная улыбка. - Давай еще по одной? Я плачу. Дазай повернулся, чтобы позвать официанта, но Мори остановил его мягким касанием плеча. - Позволь сегодня это сделаю я. Когда пустые стаканы исчезли со стола, а в новых заблестела янтарная жидкость, Дазай продолжил разговор, очевидно, все это время обдумывая нетрезвым мозгом сказанные ранее Огайем слова. - Этому парню не идет тепло. Когда я его увидел, я подумал, что это та бабочка, которой хочется оторвать крылышки. Но сначала я хочу на нее посмотреть. Мне это нужно. - Смотри, не заиграйся, - усмехнулся Мори и с интересом посмотрел на Дазая, но тот ничего ему не ответил.